РАЗГАДКА СТАЛИНИЗМА
Прочитав этот кусок «Записок», я был потрясен мыслью, которая молнией
вспыхнула в моем мозгу: сталинизм в основе своей не был заговором кучки
злодеев и преступлением, он был стремлением миллионов глубоко несчастных
людей заиметь хотя бы малюсенькую крупицу Света!! Вот в чем была его
несокрушимая сила! Вот в чем был его непреходящий ужас! Он кончился, как
только эти несчастные вылезли из своих трущоб, получили свой жалкий кусок
хлеба, приобрели унитазы, о которых они раньше не смели и мечтать. Я так и
сказал об этом своему Сталинисту при первой же встрече. Он вытаращил на
меня глаза — было очевидно, что он не понял моей мудрой мысли. Потом он
рассмеялся. Тщательно собрал коркой хлеба отвратный соус с тарелки.
— Привычка, — сказал он. — С детства приучен ценить каждую крошку
хлеба. Это теперь люди зажрались. А мы цену хлебу знали. Веришь или нет, а
иногда, оставшись один в комнате, часами искал завалявшуюся где-нибудь
корочку черного хлеба. Родители запирали шкафчик с продуктами на замок.
Сестра имела свой шкафчик. А замочек у него был — ломом не сломаешь- Но
дело не в этом. Совсем не в этом. Ты думаешь, сталинизм был делом рук
голодных людей? Нет! Он был все-таки делом сытых. Но суть дела, повторяю,
не в этом. В чем? Не знаю. Ты читай дальше. Может быть, догадаешься. А я сам
не знаю, я жду, когда ты мне скажешь. То, что ты подумал, — верно. Но мне
этого мало.
— Считается, что мы — злодеи, — продолжает мой собеседник. — А
злодеи не имеют переживаний, не имеют психологии. Нагляделся я на эту
психологию у других. Психология! Переживания! Вот в нашем доме, в соседней
квартире живет супружеская пара. Она сразу завела любовника. И не одного. И
он баб таскает к себе в дом при удобном случае. И вся их психология состоит
в одном: выкроить удобный момент, чтобы совершить очередную банальную
измену. А все их переживания — как бы не забеременеть и не подцепить
венерическую болезнь. Этажом выше живет профессор. Есть и у него
переживания: вырвать новую квартиру в своем институте, в старой ему уже недостойно
жить. Вся его психология — бросить старую работу и устроиться в новый
институт, где ему пообещали квартиру. Я наблюдал его, я видел, как он стал
профессором. Во всей его прошлой жизни психологии этой не наскребешь и на
одну страничку. А нынешних критиканов возьми. Жалуются, что их сажают в
сумасшедшие дома и лечат принудительным порядком. А знаешь ты, сколько
нашего брата в этих психушках перебывало? А как нас лечили? Нас «лечили»
так, что я до сих пор слово «мама» с трудом пишу. А критиканы после
психушек книжку за книжкой сочиняют.
Прожили бы они хотя бы с год в тех условиях, в каких я семь лет
отмучился, посмотрел бы я на них. Их за дело сажают. А за что меня? За то,
что я верой и правдой служил Партии? Думаешь, мне легко было? А известно ли
тебе, что сначала собирались устроить образцово-показательные
разоблачительные антисталинские процессы над такими, как я? Хотели из нас
козлов отпущения сделать. Нас и в психушки-то посадили, чтобы подготовить к
этим процессам. Только ничего из этого не вышло. Представь себе, среди нас
не нашлось ни одного, кто согласился подыгрывать Им в этой затее. Ни
одного!! Наши жертвы наперебой соглашались делать все, что мы их просили. А
мы не захотели. Что это? Мы сыграли бы любую роль, если бы это было нужно
для нас же, для таких же, как мы. И мы играли такие роли. Но в
разоблачительных антисталинских процессах — это не для нас! Случайно ли
это? Почему? Объясни! Вы, молодые, все понимаете.
Но помни, — говорит мой Сталинист, — все то, что теперь говорят
критики о нашем времени, есть отношение к нему с позиций сегодняшней, а не
прошлой жизни. И потому это все есть ложь. Знай, в истории нашей страны
время было самым ужасным, но оно было и самым прекрасным. Пройдут года, и о
нем будут мечтать лучшие люди. О нем легенды будут сочинять. Однажды (это
было в тридцатом восьмом году) пришлось мне целый месяц просидеть в одной
камере с молодым парнем — «врагом народа» (так было надо для Дела). Мы
говорили с ним обо всем с полной откровенностью с его стороны. Он ненавидел
Сталина и «всю его банду». Я его как-то спросил, кем бы он хотел стать. Он
сказал, что в глубине души у него таится, как это ни странно, одно желание:
стать чекистом, а в крайней случае — партийным руководителем. Он был
смелый парень, держался с достоинством, ни в чем не покаялся. Он знал, что
его расстреляют. Он ненавидел тех, кто его расстреляет. Но он мечтал быть в
числе расстреливающих. Что это? Эпоха, молодой человек! Э-по-ха! И правду о
ней надо искать в ней самой, а не в сочинениях уцелевших жертв. Жертвы…
Кто был на самом деле тут жертвой?..
Признаюсь откровенно, я был буквально раздавлен этой речью Сталиниста.
Я почувствовал себя жалким червяком, не способным не то что судить, но хотя
бы в ничтожной мере понять. «Самонадеянный кретин, — сказал я себе,
оставшись один. — И ты смеешь присваивать себе функции судьи, не будучи
способным справиться с самыми примитивными функциями самого примитивного
человечка!»
— Как вы представляете приход сталинизма? — говорил он. — Думаете,
была хорошая «ленинская гвардия», умная, с добрыми намерениями, благородная.
И вот появился малоизвестный проходимец, жестокий, коварный, глупый. Всех
растолкал, всех оттолкнул, все себе забрал. Чушь все это! Сталин был из тех,
кто в глубине исторического процесса работал на революцию. Это не он, а
Троцкий и ему подобные примазались к революции. Троцкий потерпел поражение и
был выброшен именно как спекулянт за счет революции. И другие тоже. Сталин
был настоящим преемником и продолжателем дела Ленина. Потому Ленин в конце
и взбунтовался против него. Я был со Сталиным. И нисколечко не раскаиваюсь в
этом. Знаешь, сколько народу я к стенке поставил? Жалею, что мало.
Сталин, между прочим, любил шутить и ценил шутку. Был я однажды на
приеме у него с другими делегатами съезда.
«Как у вас с приближением коммунизма?» — спросил он у одного делегата
из отдаленного района страны.
«Товарищ Ленин нас учил, — ответил делегат, — что коммунизм есть
советская власть плюс электрификация всей страны. Мы, товарищ Сталин, еще
только на полпути, так как у нас еще пятьдесят процентов населения
ненаэлектризировано».
Ты бы посмотрел, как смеялся Сталин. Он несколько раз вспоминал про эти
пятьдесят процентов ненаэлектризированных граждан. И смеялся. И мы, конечно.
Это был самый счастливый день в моей жизни.
А санкцию на репрессии и я давал. И не вижу ничего в этом плохого. Я
сам не раз исправлял списки. Кое-кого вычеркивал. Кое-кого вписывал от себя.
Ну и что? А ты попробовал бы обойтись без этого! Долго бы ты протянул? Много
бы ты сделал? Иначе было нельзя. Не ты его, так он тебя. И людей надо было
держать в страхе и в напряжении. Подъем нужен был. Без подъема мы ничего не
сделали бы. Погибли бы. А подъем без страха не бывает. Сейчас не сажают. А
много ли ты видишь подъема? То-то!