ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ
— Нет, — сказал я. — Меня не интересуют законы истории, историческая
целесообразность и прочие объективные, не зависящие от воли людей явления.
Меня интересуют мотивы поступков людей и их отношение к своим поступкам.
Если вы хотите, чтобы я был Судьей, дайте мне возможность лицезреть
отдельного человека, а не некую безликую историю.
— А отдельного человека не было, — сказал он. — Была история, и
больше ничего не было, — вот в чем загвоздка.
— Но были же палачи и были же жертвы, — говорю я, — а они
персонифицированы.
— Мир не делится строго на добродетельные жертвы и греховных палачей,
— говорит он. — Я был палачом, но в качестве палача я был одновременно и
жертвой. Я постоянно жил под угрозой ареста, как и многие другие. Я в любую
минуту был готов потерять приобретенное благополучие и ехать в нищую,
грязную, страшную глушь «поднимать», «выправлять», и всегда «любой ценой».
Однажды меня арестовали. Но вскоре почему-то выпустили — и такое в наше
время случалось. Хотя меня выпустили, сам факт ареста означал, что меня рано
или поздно арестуют вторично, и тогда меня не выпустят ни в коем случае. Я
знал, что меня ждет. Ну и что? Я работал с еще большим остервенением. Моя
преданность Партии и лично Ему от этого еще более окрепла. Хотя я был под
арестом всего несколько недель, за этот короткий срок в моем учреждении
прошли собрания, на которых мои коллеги и друзья выступали с гневными
разоблачительными речами и приводили многочисленные примеры моей
вредительской деятельности. И что самое забавное, многие мои действия
действительно легко было истолковать так. Ничего особенного в поведении
моих друзей и сослуживцев не было — я сам не раз принимал участие в таких
операциях. Мои родные тоже успели предать меня. Дети написали заявления в
комсомольскую организацию, в которых отрекались от меня, клеймили меня как
врага народа, просили оставить их в комсомоле, просили дать им любое
опасное поручение, чтобы они «искупили свою вину». Жена настрочила в органы
чудовищное письмо о моей враждебной деятельности. Когда меня выпускали на
свободу, следователь дал мне почитать эти «документики». Мы повеселились на
славу. Дома меня встретили с распростертыми объятиями, — признаюсь, у меня
была хорошая семья, хорошая преданная жена и любящие дети. И я никогда не
напоминал им об этих «документиках» — я был сыном своего времени и
прекрасно понимал их. Я их не осуждаю. На работу я вернулся с повышением —
и такое бывало. А кое-кто из моих бывших «разоблачителей» был, в свою
очередь, арестован как враг народа. И я сам принимал участие в собраниях
по их разоблачению. Все это было в порядке вещей. Эмоции, конечно,
возникали. Но совсем не по поводу несправедливости происходящего.
Происходящее было справедливостью, высшей справедливостью. Сколько перед
моими глазами прошло жертв, сосчитать невозможно. И палачей тоже. Скажу вам
не в порядке самооправдания, а как человек, переживший все это:
теперь судить поздно, а тогда судить было в принципе нельзя. Суд — это
все-таки признак некоторого благополучия, устроенности. А в то время просто
не было условий для суда — мы до него еще не доросли тогда. Теперь мы
доросли до этого уровня, а судить уже не-кого: поздно. История уж вынесла
свой приговор. Люди умерли или доживают жизнь, опустошенные. Судить вам
надо самих себя, своих современников. А вы боитесь этого и судите прошлое:
это теперь безопасно. Больше мужества теперь нужно для защиты прошлого, а не
для осуждения его.
Когда срок жизни истечет,
Пускай подымут всех из тленья
И за былые преступленья
Прикажут полный дать отчет.
И палачи заговорят,
Что за идею жизнь отдали,
Что сами тоже пострадали
Или не знали, что творят.
Я ж смело выступлю вперед
И так скажу: прости их, Боже!
Мы, жертвы, виноваты тоже
Уж тем, что были мы — народ.
А что касаемо наград,
Не посчитай за злую шутку,
Хотя бы на одну минутку
Верни меня в тот прошлый ад.
НАСТОЯЩИЙ КОММУНИСТ
— Бытовые условия тогда были ужасные, — говорит он. — Мы не раз
обращались в органы местной власти с просьбой помочь в каком-то пустяковом
деле. Нам каждый раз отказывали. Я высказал откровенно все то, что думал по
этому поводу, агитатору. Я был уверен, что он сообщит о моих настроениях в
органы и меня сразу арестуют как врага народа. И не только меня. И отца
заберут. И старшего брата тоже. Не может быть, чтобы он сам додумался до
всего этого, так рассудили бы в органах, его наверняка подучили старшие. В
мыслях я уже видел себя на допросе, высказывающим всю правду.
Но агитатор на меня не донес. Он выслушал меня. Сказал, что у меня —
здоровое пролетарское нутро, но что я многого еще не понимаю. И пригласил
меня к себе домой.
— Почему он не донес?
— Потому что он был настоящий коммунист.
— Что это значит?
— Трудно пояснить. В общем, член партии с дореволюционным стажем.
Сидел в тюрьмах. Участник Гражданской войны. Орден за Перекоп. Занимал пост
в каком-то министерстве, а жил с семьей в небольшой комнатушке в
коммунальной квартире. Ходил в старой шинели. Помогал людям «правду»
искать. Он целый год возился с нашим делом, пока не добился своего. В
тридцать восьмом его расстреляли как врага народа. Нам объяснили: мол,
прикидывался, чтобы скрыть нутро.
— И вы поверили?
— У нас не было проблемы веры или недоверия. Нам достаточно было
объяснения. Оно было нам понятно. Потом кто-то пустил слух, будто те наши
письма не дошли до Самого из-за Агитатора. И мы возненавидели его.
— А почему его расстреляли?
— Потому что он был настоящий коммунист. Тут действует общий закон:
те, кто делает революцию, уничтожаются после революции, ибо реальные
результаты революции никогда не соответствуют их целям и их поведение не
соответствует реальным условиям после революции.
— О чем же вы с Агитатором разговаривали?
— Обо всем. Он помог мне преодолеть мой душевный кризис. Знаете, в то
время существовала негласно система опеки отдельных молодых людей со
стороны старых членов партии. Иногда им поручали «поработать» с
неустойчивым молодым человеком. А чаще они это делали по своему почину,
какими-то необъяснимыми путями догадываясь о том, кто именно нуждался в их
помощи. Эта форма идеологического воспитания исчезла, оставшись совершенно
незамеченной и неоцененной писателями и теоретиками. А между тем ее роль
огромна. Я того Агитатора до смерти не забуду. Он спас меня, направив на
верный путь.
— В ваших записках нет ничего по поводу ваших встреч и разговоров. Не
могли бы вы сейчас припомнить что-то?
— Это невозможно было записать и тем более запомнить. Часто это были
просто молчаливые прогулки и чаепития. Один разговор все-таки вспоминаю в
связи с этим. «Если мне сейчас скажут, что сейчас тебя расстреляем, —
говорил он, — и если бы я еще до революции знал, что меня ожидает именно
это, я все равно жил бы и действовал так же. Пойми, дело не в последствиях
и результатах революции. Дело в самой революции. Это была наша, народная
революция. И наша с тобой задача — во что бы то ни стало продолжить ее,
жить так, будто и сейчас происходит эта наша, единственная и неповторимая
революция. Люби Его! Он — символ революции. Когда Он умрет, умрет и
революция».