КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Одной из величайших заслуг сталинизма и одним из условий, подготовивших
его уничтожение, является культурная революция.
Я уже говорил, что человеческий материал не соответствовал
потребностям нового общества, — оно нуждалось в миллионах образованных и
профессионально подготовленных людей. И оно получило возможность эту
потребность удовлетворить в первую очередь. Тут мы видим другой в высшей
степени интересный парадокс истории: самым доступным для нового общества
оказалось то, что было самым труднодоступным для прошлой истории, —
образование и культура. Оказалось, что гораздо легче дать людям хорошее
образование и открыть им доступ к вершинам культуры, чем дать им приличное
жилье, одежду, пищу. Доступ к образованию и культуре был самой мощной
компенсацией за бытовое убожество. Люди переносили такие бытовые
трудности, о которых теперь страшно вспоминать (и в реальность которых
теперь уже не верят), лишь бы получить образование и приобщиться к культуре.
Тяга миллионов людей к этому была настолько сильной, что ее не могла
остановить никакая сила в мире. Всякая попытка вернуть страну в
дореволюционное состояние воспринималась как страшная угроза этому
завоеванию революции. Быт играл при этом роль второстепенную. И казалось,
что образование и культура автоматически принесут бытовые улучшения. И это
происходило на са-мом деле для многих, что вселяло надежды на будущее.
КОЛЛЕКТИВИЗМ
Назову еще один важнейший результат революции, привлекший на сторону
нового общества широкие народные массы: образование коллективов, благодаря
которым люди приобщились к публичной социальной жизни и ощутили заботу
общества. Условия жизни и работы людей внутри советских коллективов —
предмет особого разговора. Я определенно узнал тогда одно: люди познали
достоинства такой жизни, и вернуть их в прошлое было уже невозможно. Я тогда
много бродил по стране. Как бы плохо ни было в колхозах, большинство
крестьян уже не хотело от них отказываться. Тяга людей к коллективной жизни
(причем без хозяев, с активным участием в этой жизни) была неслыханной ранее
нигде и никогда. Демонстрации и бесчисленные собрания всякого рода были
делом добровольным. На демонстрации ходили целыми семьями, порою — даже с
младенцами и инвалидами. Несмотря ни на что, иллюзия того, что власть в
стране принадлежит «народу», была всеподавляющей иллюзией тех лет. И явления
коллективистской жизни, которые были внове для подавляющего большинства
людей, воспринимались тогда как показатель народовластия. Они и были
таковыми на самом деле. Народные массы заняли нижние этажи социальной сцены
и приняли участие в социальном спектакле не только в качестве зрителей, но
и в качестве актеров. Но и актеры на верхних этажах сцены и на более
заметных и важных ролях тогда тоже выходили из народа. На нижних уровнях
сцены разыгрывались в миниатюре все те же спектакли, какие разыгрывались в
масштабах всей страны.
Сейчас я говорю обо всем этом как о прошлом, т. е. спокойно и даже с
некоторой симпатией. Тогда я наблюдал этот процесс формирования власти,
оргию власти, буйство народовластия со страхом, с безнадежным отчаянием. Я
сам постоянно ощущал на самом себе тираническую власть людей, как будто бы
лишенных всякой власти, — власть коллектива на самом низу социальной
иерархии. Функции мои были самые примитивные: мальчик на побегушках, уборка
мусора, чистка машин начальства. Зарплата — мизер. Койка в общежитии. В
нашей комнате жило двадцать человек. Койки были двухэтажные. Моя койка — у
самой двери, рядом — уборная. И холод. Я стремился приспособиться к
коллективу. Научился ругаться матом, пить самогон и денатурат, играть в
карты, драться. Но мое образование и культура так или иначе давали себя
знать. Я получил кличку Студент. Коллектив следил за каждым моим шагом. Я
чувствовал недоверие к себе. Стукачи вызывали меня на откровенность.
Комсорг питал ко мне антипатию: я однажды неосторожно посмеялся над ним.
Комсорг высказал парторгу подозрения насчет меня. Парторг посоветовал
покопаться в моем прошлом. Мне еще не было восемнадцати, а я, оказывается,
уже имел прошлое. И коллектив должен был его разоблачить.
Но комсорг не успел разоблачить меня: потребовалось выделить от
учреждения несколько «добровольцев» на отдаленную сибирскую стройку. Меня,
естественно, включили в их число. В первую же ночь я сбежал из эшелона.
ЛЮБОВЬ
В те времена еще встречалось явление, называемое в старой литературе
словами «первая любовь». Это сейчас люди втягиваются в жизнь так, что
как-то незаметно минуют это мучительное и вместе с тем сладостное
состояние. Я жил в ту страшную эпоху и испытывал первую любовь.
После того бегства из эшелона я устроился работать на маленьком
полустанке вдали от населенных пунктов. На полустанке было два домика и
сарай. В сарае жили мы — рабочие. Рабочие все, кроме меня, были женщи-нами.
Мне они казались старухами, хотя самой старшей из них не было и сорока. Я
спал, разумеется, отдельно — в углу, где сваливали орудия труда. Спали на
соломе, покрытой тряпьем. У меня и тряпья своего не было. Бабы одолжили мне
какую-то вонючую вшивую рвань. В одном из домиков жил командовавший нами
бригадир с семьей. В другом — начальник полустанка с семьей. У начальника
была старая, измученная заботами жена и пятеро детей. Старшая дочь была
моего возраста. Она и стала моей первой любовью.
Не могу сказать, была она красива или нет. Для меня такой проблемы
тогда вообще не было. Было чистое и неодолимое чувство, отодвигающее в
сторону все прочие критерии. Это тоже было характерно для той эпохи. Мы
сначала влюблялись, причем раз — и навсегда, и лишь потом разглядывали, в
кого именно мы влюблялись. А я свою первую любовь даже разглядеть не успел:
пришлось снова убегать.
Наша любовь была любовью в самом высшем и чистом смысле. Мы сидели на
бревнах или гуляли по окрестностям до рассвета, не прикасаясь друг к другу
даже руками. Для меня было достаточно одного только того, что она рядом со
мной. Это — тоже черта той эпохи.
Мы телами обнаженными
Не касалися друг друга.
Даже с собственными
женами Говорили:
«друг», «подруга».
Мы говорили о будущем, но не о нашем лично, а о будущем всей страны,
всего народа. Оно нам представлялось сказочно прекрасным.
Все люди будут иметь свою отдельную койку с чистыми простынями,
фантазировали мы. Все будут получать трехразовое питание. Одежда будет
чистая и без заплат. Каждую неделю будут показывать кинофильм… Короче
говоря, мы мечтали как о сказочном богатстве о том, что потом стало
будничным явлением убогой советской жизни. Поразительно, обретя некоторый
минимум житейских благ, который нам казался верхом мечтаний, советские
люди утратили надежды на райское будущее. Лишь много лет спустя я понял, что
это есть общее правило общественной психологии: рост благополучия порождает
рост недовольства своим положением и неверие в будущее общество изобилия.
Именно улучшение жизни в послевоенное время убило идеологическую сказку
коммунизма, а не чудовищная бедность тех лет.
Наша взаимная любовь казалась настолько сильной, что я решил полностью
довериться своей невесте и рассказать ей о своих злоключениях. Я так и
сделал. Она ничего не сказала. Мы посидели еще немного и разошлись. А утром
чуть свет явились пьяный бригадир и пьяный же начальник. Они избили меня.
Сунули в подпол, где хранилась зимой картошка. Начальник сообщил обо мне на
ближайшую станцию. Там обещали прислать человека за мной. Но мне повезло:
жена начальника выпустила меня, сунула краюху хлеба, сказала: «Беги!» Я
вскочил на товарный поезд, замедливший ход, и покинул свою первую любовь,
так и не коснувшись ее рукою. Где она теперь? Что с ней стало?