ДОЛГ
— Так ты тоже был пилотяга? — спросил я, уловив в речи моего
компаньона выражения из авиационного жаргона.
— Нет, — сказал он, — я всего лишь воздушный стрелок.
Мы стали вспоминать войну. Я рассказал, как погиб мой воздушный
стрелок, а он — как погиб его командир.
— Мы штурмовали железнодорожный узел, — говорил он. — Уже кончили
работу, как шальной снаряд залепил нам в мотор. Машина загорелась. Но высота
была небольшая, и командир успел посадить ее в мелколесье. Едва я успел
вытащить из кабины потерявшего сознание командира (ему раздробило ноги) и
оттащить в сторону, как машина взорвалась. Из соседней деревни пришли
немцы, покачали головами и ушли:
они, очевидно, решили, что мы взорвались вместе с машиной.
Командир пришел в себя. Хотел застрелиться, но я отобрал у него
пистолет. До линии фронта было совсем недалеко. Я решил попытаться выйти к
своим и вытащить командира. Сделал нечто вроде саней. Впрягся в них. И
поволок свою тяжелую ношу. Целых семь дней волок. Что это были за дни, лучше
не вспоминать. Когда мы все-таки чудом выбрались, смотреть на нас
приходили со всей дивизии.
Но дело не в этом. Командир не думал, что выживет. И перед смертью
решил раскрыть мне свою душу, исповедаться. И начал говорить такое, что в
первую минуту я сам хотел пристрелить его как предателя. Я ведь был
комсомольским активистом. Был комсоргом полка. Рано вступил в партию. Сталин
был для меня богом. Все, что касалось нашей истории, идеологии, генеральной
линии партии, было для меня святыней. Я никогда не был доносчиком. Когда
при мне заводились сомнительные разговоры, я честно и открыто пресекал их.
А командир рассказывал о том, что потом, после хрущевского доклада, стало
восприниматься как преступления «периода культа личности». Я сам знал о
многом из того, что говорил командир. Но я считал это все справедливым и
исторически необходимым. И помалкивал, как все. Преступлением тогда был сам
тот факт, что об этом говорилось вслух и что это интерпретировалось как
преступление.
Когда появилась надежда, что мы выберемся, командир спросил меня,
донесу я о его речах или нет. Я сказал, что я не доносчик, а честный
коммунист, что я напишу рапорт командованию обо всем, что было. Он сказал,
что это все равно донос. Потом он попросил меня не делать этого: у него
жена, дети, родители, они ни при чем. Еще раз попросил дать ему пистолет —
застрелиться. Я отказался. Он попросил меня пристрелить его. Я тоже
отказался. Он спросил, зачем же я спасаю его. Я сказал, что это — мой долг
как коммуниста. «Ясно, — сказал он, — долг коммуниста, а не человека и
солдата. Действуй!»
Я дотащил командира до госпиталя. Привел себя в человеческий вид.
Отоспался. И само собой разумеется, меня вызвали в Особый отдел. Я доложил
обо всем. Командира судил военный трибунал. Меня наградили орденом. Не за
то, что спас командира, а за то, что проявил бдительность.
— Ну а дальше что?
— Ничего особенного. Как видишь, живу.
Нельзя из прошлого вернуть
Те смерть несущие полеты.
Правдивых песен про войну
Не сочинят уж рифмоплеты.