Заполярье — тоже романтика
Предложили бухту Провидения (Чукотка). Согласился. Окончательное решение — Заполярье Европейское. Г.К.Жуков на Севере. Октябрьский Пленум ЦК КПСС, 1957 год… Постижение предприимчивости — тоже университеты. Главный принцип — создать личному составу максимально комфортные условия. Командую четырьмя полками — не каждому такое везение. Полуостров Рыбачий. Первое знакомство с Крыловым. Миллион двести тысяч. Презрение к Хрущеву растет. Опытное учение маршала В. И. Чуйкова. Круг замкнулся — опять в Кандалакше, но командиром дивизии. Инспекция МО. Дивизия в числе лучших в Вооруженных Силах. Визиты М. И. Казакова. Знакомство с С. Л. Соколовым. Сняли наконец Хрущева.
Второе полугодие последнего курса у нас началось уже с «пристрелки» кадровых органов по отдельным слушателям. Мы этих ребят считали выдающимися личностями. Они могли быть назначены на должность командира полка или даже заместителя командира дивизии, или в крупный штаб. Это было весной. А летом начали добираться до основной массы. Поэтому подготовка к государственным экзаменам и защите дипломной работы тесно переплеталась с постоянным обсуждением ситуации. Обычно один из слушателей нашей группы майор Жигулин расстилал на столе изрядно потрепанную карту Советского Союза, и мы, собравшись вокруг нее, отыскивали место, куда предназначался очередной наш слушатель. Занятия бросали и по косточкам разбирали только эту проблему. Кто-то там или поблизости служил, кто-то что-то слышал об этих краях или об этой части, куда направлялся наш товарищ. Больше всего нас интересовали природно-климатические условия, обеспеченность района и в чем есть нехватка (чтобы на всякий случай захватить с собой), оценка командования, особенно соответствующего командующего войсками округа.
Дошла очередь и до меня.
Беседу со мной вел подполковник. К этому времени я получил очередное звание и тоже был, как и кадровик, подполковником. Ведущий беседу старался казаться любезным, обходительным, но характер некоторых вопросов носил неприятный оттенок. Я зашел в кабинет и представился. В ответ вместо «здравствуйте» услышал удивленное:
— О, да вы уже подполковник?
— Почему «уже»? Вышел установленный срок, оснований для задержки звания у командования академии не было. Не я один получил очередное звание.
— Садитесь. Это я сказал в связи с тем, что в карточке-анкете вы еще майор.
Я выслушал пояснение молча. Кадровик приступил к опросу:
— С вами беседовали органы о ваших отношениях к генералу Варенникову Ивану Семеновичу?
— Беседовали.
— Ну, и как?
— Что «как»? Они выяснили, что это однофамилец, никаких родственных уз нет. Думаю, что это известно и вам, и командованию академии. Не понимаю, почему с этого начинается разговор.
— Вы до учебы в академии служили в Киевском военном округе? — Кадровик резко перешел на другую тему и ближе к делу. Видно, понял, что не стоит дальше обострять наш разговор. А я думал: эти кадровики, как правило, зануды. Причем чем ниже его звание и служебное положение, тем он злее и старается показаться всемогущим. Конечно, бывали и исключения — начальник отделения кадров 20-й механизированной дивизии, поставивший меня на путь военной службы, или старший офицер Управления кадров Северного округа подполковник Чичвага, рассмотревший во мне потенциального командира полка. Были и другие. И главное отнюдь не в том, что конкретно они сделали для меня лично, а в том, могут или не могут они правильно, по-человечески разговаривать с офицером. Вот и теперь, с какой целью кадровик напомнил мне эпизод беседы с работниками КГБ? Конечно, чтобы, во-первых, подчеркнуть, что он все знает и все может, и, во-вторых, доставить собеседнику неприятность, тем самым в какой-то степени подавить его, сделать сговорчивым, когда речь пойдет о конкретном и не очень приемлемом назначении. Вместо того чтобы поздравить с получением очередного звания и пожелать хорошей службы, удивленно восклицает: «О, вы уже подполковник!» Как все-таки важно, чтобы должностные лица, которым доверяются судьбы человеческие, обладали бы необходимыми для этого данными, тактом, человечностью.
Отвечаю кадровику на поставленный вопрос:
— Да, до поступления в академию я полтора года служил в Киевском военном округе.
— А до этого в Группе Советских войск в Германии?
— Так точно. Но в мою бытность это была Группа оккупационных войск в Германии. Все младшие офицеры и часть старших, которые не имели семей, жили на казарменном положении. Это я докладываю для того, чтобы у вас было правильное представление об этом периоде офицерской службы в Германии.
— И все же служба в Германии — это не Кушка и не Дальний Восток. А поскольку у вас за плечами Киевский военный округ и Группа войск в Германии, мы, конечно, должны вам предложить послужить и в отдаленных районах страны.
— Я готов на любые варианты. Меня это не беспокоит.
— А какую бы вы хотели получить должность?
— Желательно, чтобы было восстановлено мое положение, которое я занимал последние два года на войне и год после войны, т.е. положение заместителя командира полка.
— Заместителя по артиллерии?
— Нет, общего заместителя, с учетом того, что я окончил общевойсковую академию.
— Понятно, понятно… Но уже после войны вы ведь были и начальником штаба батальона, и заместителем начальника штаба полка. Так что с новыми академическими знаниями могли бы проявить себя и в штабной работе.
— У меня принципиальных возражений нет, но вы спросили, и я ответил — какую хотел бы получить должность. Она не выше тех, что я уже занимал, и в то же время отвечает моему пожеланию. В целом командованию должно быть виднее, где мне лучше служить.
— Вот поэтому мы вам и хотим предложить должность начальника оперативного отделения дивизии в бухте Провидения. Это Дальний Восток, Чукотка.
— Я готов.
— Вы подумайте. Вы представляете, где это?
— Так над чем же мне думать, если других вариантов нет? А что касается расстояния, так это от Москвы далеко, а до американцев — рукой подать, если потребует обстановка.
— Я понял так, что вы согласны?
— Разумеется.
Мы распрощались. Внутренне я как-то был даже доволен, что так все обернулось. Далековато, конечно. Почти полмесяца на поезде добираться до Владивостока. А оттуда до бухты Провидения пароходом еще столько же шлепать. А тут еще непогода — как-никак осень, штормы, качка. Но ведь люди живут, работают, служат, переезжают. В общем, выбор сделан. Вопрос решен.
Я шел к себе в группу в приподнятом настроении. Открываю дверь — все ко мне:
— Ну, как? Ну, что? Куда?
Я сел за свой стол, принял бравую позу и загадочно говорю:
— Если кто-нибудь отгадает — сегодня приглашаю всю группу. Жигулин, давай карту.
Майор Жигулин степенно расстелил карту. Все сгрудились и начали гадать. Битый час лазили по карте, но никому и в голову не пришло, что я попаду на край света. Видя тупиковую ситуацию и не желая больше мурыжить своих товарищей, я торжественно встаю и объявляю:
— Подполковник Варенников назначается туда, где Макар телят не пас! А именно: в бухту Провидения. Плюс к этому еще и на штабную должность.
Все сочувствующе притихли. А я улыбаюсь. Улыбаюсь потому, что, видно, только я удостоен такого внимания.
Опять все прильнули к карте. Действительно, получалось грандиозно! От Москвы — на Восток через всю страну, по горизонтали, до Хабаровска и далее — до Владивостока. А там на пересыльном пункте необходимо ожидать грузопассажирский пароход, который при нормальных климатических условиях ходит на Чукотку один раз в неделю. А осенью — в две недели раз. И в пути тоже две недели. Об этом же можно только мечтать!
Эти сведения мы собрали по крохам прямо в группе — у тех, кто там служил или имел какое-нибудь к этому отношение. Вдруг старший группы, Васильев, говорит:
— Между прочим, Валентин, ты зря улыбаешься. Это тебе не прогулка. Тем более что твоя жена ждет второго ребенка. Тебе, конечно, ничего, а каково ей? Ты подумай.
Все его поддержали и начали советовать, что в этих условиях надо просить, чтобы изменили назначение. Но это выходило за рамки моих принципов. На следующий день после занятий остались Кузьма Васильев, Михаил Дыбенко (член партийного бюро курса) и я. Снова стали обсуждать ситуацию. Оба давили на меня, чтобы я написал рапорт о пересмотре моего назначения с учетом положения жены и через начальника курса подал его по инстанциям. Я с ними не соглашался:
— Вы только поставьте себя на мое место: я даю согласие, а на второй день пишу рапорт с просьбой пересмотреть назначение! Вроде мне до этого не было известно состояние жены. Между прочим, когда я объявил Ольге о предстоящей нашей службе на краю света, то она восприняла это как должное. Даже проявила интерес…
— Да она, как и ты, просто не представляет сложности самой поездки! — перебил меня Васильев. — Целый месяц в пути, никаких врачей и вообще капитальной медицинской помощи. На пароходе, конечно, судовой врач и медпункт есть, они только и предложат таблетки от головной боли. Нет, надо решение менять.
Договорились, что Васильев устно доложит обстановку начальнику курса генералу Макавчуку, а Дыбенко — секретарю партийного бюро курса подполковнику Юденкову. А я буду на всякий случай наводить справки о самой поездке, о жизни и быте на Чукотке, о службе.
Уже в тот же день, когда со мной была проведена беседа, весь курс узнал о моем предстоящем назначении. Слушатели нашего курса и до этого относились ко мне уважительно, а в связи с этим событием зауважали еще больше, но вместе с тем в разговорах и при встречах пробивались нотки сочувствия. Я делал вид, что ничего не замечаю.
Как-то встретился со старшиной курса полковником Лукашевичем:
— Ну, ты что, к чукчам собираешься ехать?
— Да, вот подвернулось счастье. Хотел вас попросить, чтобы порекомендовали, с кем мне из слушателей курса переговорить, чтобы навести справки о крае.
— Так в первую очередь переговори с подполковником Игнатьевым. Он с Дальнего Востока. А я посмотрю, с кем можно еще посоветоваться.
В тот же день мы встретились с Игнатьевым. Ничего нового о том, как добираться железной дорогой и морским путем, он мне не сказал. Правда, из-за того, что на пересыльном пункте в порту неуютно и холодно, надо взять с собой два-три шерстяных или хотя бы байковых одеяла. Что же касается жизни на Чукотке, то он на меня нагнал страху, как мог: там и цинга косит всех подряд (теряют зубы, зрение), там и туберкулез, а летом нет спасения от гнуса, а зимой страшные морозы, все и всех заметает снегом, в котором люди живут, ожидая весны; там постоянно ломается связь и вечные проблемы с отоплением, самое надежное — это печка да хороший запас угля и керосина на зиму. А продукты одни — только консервы.
— В общем, если выживешь, то это счастье, — заключил Игнатьев.
— А сам-то ты где служил?
— На Камчатке. Там полегче, но тоже очень тяжело.
— Ну, ты же вот выжил? Опять же замена через три года.
— Вероятно, через три. Но эти три года…
Словом, я понял, что служба в таких краях — это не рай. Впрочем, иного я и не представлял. Но рассказчики обычно сгущают краски для того, чтобы человек максимально мобилизовался. И это правильно.
Внезапно к нам в группу приходит подполковник Юденков и обращается ко мне:
— Пойдем поговорим.
Прохаживаясь по коридору, он сообщил мне, что по командной линии и по партийно-политической в Главное управление кадров пошла информация о том, что моя жена в положении, на последних месяцах, а согласно приказу министра обороны (в то время — военного министра), в такие поездки офицерскую семью посылать нельзя.
— Поэтому, — сказал Юденков, — вас должны вызвать вновь. Надо вооружиться справкой от врача. И с этим кадровиком не миндальничать. Им лишь бы заполнить свои клетки.
Действительно, через некоторое время меня вновь вызывают в отдел кадров академии, где проводят беседу кадровики высших инстанций. За столом полковник (отдельно за другим столом еще офицер):
— Здравствуйте, садитесь. С вами уже была беседа и вы дали согласие ехать служить на Чукотку?
— Да, я такое согласие дал.
— Почему же вы не сообщили, что ваша жена ждет ребенка?
— Во-первых, мне предложили одно место, без выбора, и, во-вторых, мне не было известно положение, которое регламентирует ситуации, подобные моей. Вопросов же о составе и состоянии семьи мне не задавали. Самому говорить об этом было не совсем удобно — это могло бы быть неправильно истолковано. Возможно, это была моя ошибка.
— Да, ошибка. У вас есть справка по жене?
Я представил справку. Полковник прочитал ее, покрутил, положил на стол. Затем заглянул в свою большую тетрадь. Не спеша дважды перелистал ее, после чего сказал:
— Хорошо. Чукотка отпадает, но мы найдем место для службы не хуже Чукотки. До свидания.
Я ушел в раздумье. Что означает — «найдем место не хуже Чукотки»? Как будто Чукотка — это сказка. Если бы было сказано: «Не лучше Чукотки», то тогда понятно. А что понятно? Ничего не понятно. А вдруг Кушка, Ашхабад или Термез? Это, конечно, тяжелее, чем север. Жара растапливает, расплавляет всё — и тело, и мозг, и волю… Скорпионы, змеи, болезни (особенно гепатит и малярия). Правда, ехать туда поездом — чепуха: каких-то четверо-пятеро суток и — на месте.
Шел я в группу подавленный. Очевидно, это было заметно, потому что товарищи сразу обратились ко мне с расспросами: что произошло? Я подробно пересказал нашу беседу, изложил свои сомнения, вздохнув:
— Видно, зря мы затеяли эту возню. Кадровики действительно могут в такое место заткнуть, что всю жизнь будешь икать.
Товарищи согласились, что места похуже Чукотки есть: к ней надо добавить Среднюю Азию и Забайкалье. Но тяжелее способа добираться до места службы в сравнении с бухтой Провидения тоже нет, с этим надо считаться. Рисковать нельзя.
Ничего не оставалось делать, как положиться на волю кадровиков. Долго ждать не пришлось. Тот же полковник вызвал меня через неделю и объявил:
— Поедете в Кандалакшу заместителем командира стрелкового полка. Это Северный военный округ, Кольский полуостров, Заполярье. От Москвы до Кандалакши поезд идет 36 часов.
— Спасибо, товарищ полковник. Разрешите идти?
— Да нет, погодите! Имейте в виду, что вы, как и все остальные выпускники, будете предложены нашему руководству вот в таком варианте. Как правило, наши предложения по выпускникам военных академий утверждаются. В редких случаях отдельные слушатели вызывают у руководителей сомнения. Но это в основном категории командиров полков, им равные и выше. Однако если вдруг коснется это и вас, то это не должно быть неожиданностью. Хотя, считаю, никаких оснований для тревог у вас не должно быть. Все понятно?
— Понятно! Спасибо.
— Вот теперь можно идти. — Полковник попрощался со мной за руку, внимательно посмотрел в глаза и улыбнулся.
Всего несколько сказанных им слов и теплая, ободряющая улыбка вселили в меня духовные силы и уверенность. Я ушел окрыленный. Обо всем рассказал в группе — ребята были рады за меня. Но никто из наших ничего рассказать об этих краях, как и о Северном военном округе в целом, не мог. Пришлось идти к подполковнику Юденкову. Внимательно выслушав мой рассказ, он особое внимание обратил на предупреждение полковника о том, что если вдруг руководство не согласится с моим назначением, то это не должно быть неожиданностью. Затем, повернувшись к окну, задумчиво сказал:
— До чего злые и зловредные бывают люди!… И как только им доверяют высокие посты? Они по долгу своему должны помогать офицерам, а вместо этого… Ведь это все он не может успокоиться и всячески старается навредить. Это его работа с распределением на Чукотку… Это он бился и давил на кадровиков, чтобы нашли для вас «достойное» место, коль не прошел вариант с Чукоткой…
Я сидел и молчал. Мне было понятно, что это полковник Шляпников. Я также понимал: чем быстрее с ним расстанусь, тем лучше будет для нас обоих. Подполковник Юденков еще долго сокрушался, а потом, как бы прочтя мои мысли, подбодрил:
— Ну, ничего. Ждать осталось уже немного. Госэкзамены в разгаре. А там все вы разлетитесь. Думаю, что этот вариант с вами пройдет. Я схожу к нему и скажу с сожалением, будто о его действиях ничего не знаю: «Все-таки Варенникову нашли дыру почище Чукотки». Наговорю ему, что Кандалакша — это пропащее место. Да и название идет от корня — кандалы! Он будет доволен, и назначение состоится. В Кандалакше же на самом деле климат лучше, чем в Ленинграде.
Я был доволен таким оборотом дел, но все-таки тревожился, как бы этот вариант не провалился. А тут как-то зашел к нам в группу мой сосед по Учебному переулку — подполковник Игнатьев — и сразу в атаку:
— Ты, Валентин, особенно не радуйся. Есть у вас карта? Давай разворачивай. Смотри: вот обозначен пунктиром Северный полярный круг. Где расположена бухта Провидения? Южнее этого круга на 250 километров. А Кандалакша? Севернее полярного круга, ближе к Северному полюсу. Поэтому обстановку, которую я тебе нарисовал по Чукотке, безошибочно можешь накладывать на Кольский полуостров, в том числе на Кандалакшу. И если тебя все-таки туда толкнут, тебе придется потратить весь свой бюджет на лук, чеснок, долгостойкие яблоки и на теплую одежду. Иначе — хана!
Вся группа слушала его раскрыв рот. У меня мелькнула мысль — вот кого надо подсунуть Шляпникову! Когда Игнатьев закончил свою тираду, я, выйдя с ним в коридор, заметил: к сожалению, наши начальники совершенно не представляют, что такое Заполярье, и попросил его подробно рассказать обо всем Юденкову. Тут же отвел Игнатьева к нему и сказал:
— Вот вам живой пример. Игнатьев служил в тех краях, куда посылают меня. И может рассказать вам, а если требуется, то и другим, все, что надо.
Это оказало нужное действие. Юденков водил Игнатьева к Шляпникову, и тот рисовал последнему жуткие картины Заполярья. Затем Юденков и Игнатьев взялись вместе уговаривать Шляпникова, чтобы тот посодействовал Варенникову в переназначении в другой округ (маленькие дети и т. д.). Позже я узнал от Игнатьева, что Шляпников, прощаясь, сказал: «Да, надо что-то предпринять». А Юденков, рассказывая мне об этом «походе», все время демонстрировал, как Шляпников таращил глаза, когда Игнатьев нагонял на него страхи.
— Естественно, — заметил Юденков, — Шляпников ничего предпринимать не будет. В крайнем случае потребует, чтобы решение о назначении Варенникова больше не меняли.
Так оно и получилось. У Юденкова были товарищи в кадрах, и они информировали его о действиях Шляпникова. В восторге от проведенной «операции», мы ждали окончательных итогов.
Тем временем государственные экзамены подходили к концу. А потом подошел и день защиты дипломной работы. Мне «повезло» — пришло много начальства. Видать, начальник академии, курируя определенные работы, рекомендовал послушать защиту. Вопросов задавалось много, и это понятно: сама тема была необъятная: наступление стрелкового корпуса на открытом фланге армии во фронтовой наступательной операции. Конечно, она порождала самые разнообразные вопросы. Отвечать на них мне самому было очень интересно. В конце защиты присутствовавший на экзамене заместитель начальника академии спросил председателя комиссии:
— Будете объявлять перерыв для вынесения вердикта или это сделаете сразу?
— Нет, перерыва можно не делать. В комиссии уже сформировалось единое мнение.
— Хорошо. Можно объявить.
Председатель комиссии сделал вводную часть, обрисовал масштабность работы, острые моменты замысла, глубину и обоснованность расчетов. Особое внимание обратил на динамизм, подчеркнул уверенность при ответах на вопросы. А потом объявил, что комиссия единогласно ставит слушателю за защиту дипломной работы отличную оценку. Заместитель начальника академии объявил, что он эту оценку утверждает.
Я был на седьмом небе! Друзья и преподаватели от души поздравили меня.
Вообще, госэкзамены прошли на одном дыхании. И результаты в целом были высокие. Тем, кто стал обладателем красного диплома, вручили, в порядке вознаграждения, еще и полный денежный оклад. А кто окончил академию на четыре и пять — получил пол-оклада. Это было большое подспорье для офицера. Забегая вперед, надо отметить, что эта традиция, установленная Сталиным, была вскоре ликвидирована. Когда через многие годы мне довелось учиться уже в Военной академии Генерального штаба, то лица, окончившие академию с золотой медалью, материально уже не поощрялись.
Получили мы назначения, как планировалось. Дипломы об окончании нашей альма-матер вручили, как водится, в торжественной обстановке. Все были в парадных мундирах, при орденах. Атмосфера выпускного вечера вдохновляла нас. И мы, на мой взгляд, оправдали те напутственные слова, которые нам сказал на прощание начальник академии генерал армии Курочкин:
— Будьте до конца верны своему народу и Отечеству, как это требует Военная присяга!
После официального выпуска каждая группа отметила это событие — в соответствии со сложившимися традициями. За чаркой, естественно, пошли воспоминания за все годы учебы — в основном добрые и теплые. Вот тут-то Володя Глазов и рассказал о своей проделке с аппендицитом. Но главное — все признавали, что группа у нас была хорошая, дружная, а отношения — близкие и откровенные. Критика же в адрес Бориса Крекотеня была мягкой, «педагогической» — в расчете на то, чтобы он в будущем никогда не хитрил и не вихлял в отношении своих друзей и плюс быстрее бы женился — ведь уже далеко за 30 лет.
На прощание поклялись поддерживать связи. Однако получилось не все, что было задумано. Фактически судьба распорядилась так, что я до сегодняшнего дня непосредственную связь поддерживаю только с Михаилом Дыбенко, который тоже проживает в Москве. Из других сокурсников встречался с Владимиром Глазовым, с ним по сей день перезваниваемся по телефону. Виделся в Ленинграде с Костылевым, он получил генерала. В Киеве на каком-то празднике судьба вновь свела меня с Борисом Крекотенем. А совсем недавно в Твери, во время беседы с избирателями, вдруг в зале увидел знакомое лицо. Ба! Да это же мой «однокашник» Кузьма Васильев! Это была очень приятная, теплая встреча. Вот и все связи. Об остальных, к сожалению, мне ничего не известно.
Вместе со мной в Кандалакшу, в 54-ю стрелковую дивизию получили назначение еще два выпускника академии: подполковники В. Столбов и А. Симкин. Первый — на должность начальника оперативного отделения дивизии, второй — заместителем к нему. Так что у нас уже была целая компания. Они тоже подверглись определенной обработке «знатоков» Заполярья, но, видно, в меньшей степени. Потому что не так кутались, да и «витаминов» от цинги не столько набрали, как мы. Столбов еще из Москвы связался со штабом дивизии и сообщил, что приезжают сразу три офицера с семьями.
Следуя «рекомендациям» сокурсника Игнатьева о том, что перед поездкой в Заполярье надо иметь все необходимое, иначе — хана, во время отпуска я отправился на юг, прихватив с собой два солидных чемодана. Один — наполнил долгохранящимися яблоками, второй — луком и чесноком, поскольку, как уверял меня «знаток Севера», цинга нас подстерегает там на каждом шагу. На оставшиеся деньги купили теплые вещи. И вот в назначенный срок на поезде Москва — Мурманск мы отправились в Кандалакшу. Шел декабрь 1954 года. В Москве было минус 17 градусов. По нашим представлениям, для Заполярья должен быть коэффициент приблизительно 1,5—2. Таким образом, мы прикинули, что в Кандалакше нас ждут морозы около 30 градусов ниже нуля. Поэтому все основные теплые вещи напялили на себя. Я к тому же надел унты, которые возил еще с Германии.
Проехали Ленинград — там минус 12 градусов. В Петрозаводске — то же самое. Добрались до Кандалакши, а там минус 9! Даже четырехлетний сын и тот с удивлением допытывался, почему в Кандалакше так же тепло, как в вагоне. На что я, скрывая свое смущение, отвечал уклончиво: «Зима только начинается, поэтому еще неизвестно, что нас ожидает».
При сумрачном вечернем свете выгрузились на перрон. Стоящее на небольшом возвышении длинное одноэтажное, с башенками, деревянное здание вокзала было ярко освещено. Оставив своих с вещами, я отправился промышлять машину. Неожиданно около нас появились несколько офицеров. Один из них, безошибочно обращаясь ко мне, спросил:
— Вы подполковник Варенников? Я вас встречаю.
Начало хорошее — не успели выйти из вагона в незнакомом краю, как нас уже встречают! Погрузились на машины и отправились в военный городок, благо что он в 5—7 минутах езды. Столбов и Симкин поехали в штаб дивизии (точнее, туда, где им временно было определено жилье), а я — в штаб полка. По дороге встретивший нас офицер сообщил о последних событиях в дивизии — командир дивизии И. Дудченко получил генерала, а командир нашего 251 стрелкового полка Н. Кобец — полковника.
— Командир дивизии днем постоянно прохаживался по военному городку, чтобы все хорошо усвоили, что он уже генерал, а Кобец не снимает полковничью папаху даже в кабинете, — пошутил офицер.
Сказано это было без малейшего намека на критику или иронию, а именно для того, чтобы меня сориентировать. От офицера я узнал, что Дудченко в общей сложности 10 лет, т. е. еще с войны командовал полком (последние годы был командиром 251 стрелкового полка), а Кобец длительное время был у него начальником штаба. Так что они друзья. Эти сведения для меня, конечно, не были лишними.
Штаб полка размещался хоть и в небольшом, но внешне уютном и привлекательном одноэтажном каменном здании. Имелось два входа: центральный выводил в оперативную часть штаба (командир, заместитель командира, начальник штаба, зам. командира полка по политчасти и операторы), боковой был самым напряженным — здесь располагались все службы полка. Обе части штаба были автономны, что было очень удобно и создавало благоприятную обстановку для работы.
Подъехав к боковому входу, мы выгрузились, занесли вещи и расположились в маленькой комнатушке. Вместе с офицером я отправился к командиру полка. Захожу в кабинет, представляюсь — Кобец действительно сидит в папахе, хотя в кабинете очень тепло. Он встал из-за стола, радушно меня поприветствовал, усадил за приставной стол и дал задание офицеру разыскать и направить к нему начальника тыла полка подполковника Боксермана.
Потом в общих чертах рассказал мне о дивизии и ее командире, о дислокации ее частей, более подробно — о состоянии полка, офицерском составе, об учебной и материально-технической базе. Сказал также, что все вопросы боевой подготовки передает в мое ведение, а планировать ее надо обязательно вместе с начальником штаба и другими заместителями командира полка, организацию же и контроль надлежит исполнять мне. Отметил, что, к сожалению, пока жилья для меня нет, поэтому мне с семьей придется временно разместиться в штабе полка — в кабинете начальника тыла полка, он наиболее удобный. Одновременно постараются подыскать что-то в Кандалакше или на Ниве-три (это поселок вблизи Кандалакши, где расположен алюминиевый комбинат).
Подошел начальник тыла. Кобец представил меня и затем, не предлагая ему сесть, в категорической форме объявил:
— Боксерман, учитывая, что у нас совершенно нет каких-либо вариантов для размещения Валентина Ивановича, я тебя с сегодняшнего дня отправляю в месячный отпуск. Освободи свой кабинет и организуй в нем элементарные условия для жизни семьи. Завтра после развода проведешь и покажешь ему нашу офицерскую столовую и места, которые необходимы для жизни и быта. Вот я подписываю отпускной билет.
Надвинув на лоб свою папаху, он взял уже заготовленный отпускной билет, размашисто подписал и, не вставая, вручил его начальнику тыла. А тот, улыбаясь и поглядывая почему-то на меня, поблагодарил командира полка «за отеческую заботу». Все рассмеялись.
Затем командир полка объявил, что завтра утром командование полка соберется у штаба полка, где я со всеми познакомлюсь, после чего на полковом разводе на занятия буду представлен всему личному составу полка. Подумав, добавил, что дает мне неделю на адаптацию, однако я должен приходить на полковой развод, строить полк и докладывать ему, как положено по уставу. Для поиска квартиры временно закрепляет за мной старшину сверхсрочной службы, который знает в Кандалакше все.
На этом мы расстались. Вместе с Боксерманом мы пошли во вторую половину штаба. Он открыл свой кабинет. Было видно, что здесь все уже приготовлено к нашему приезду. Откуда-то мгновенно появились три раскладушки, стол, пустой шкаф и три стула, которые создавали определенный комфорт. Электроплитка на тумбочке и чайник дополняли нам «элементарные условия для жизни», как сказал командир полка. Оказалось, что в тумбочке есть еще и посуда.
На первый случай это вполне устраивало. Хотя отсутствие в помещении элементарных бытовых удобств создавало, конечно, некоторые проблемы, особенно для малыша, да и для жены.
На следующее утро задолго до назначенного срока я уже маячил у главного входа в штаб. Один за другими подходили заместители командира полка. Еще до прихода полковника Кобеца мы перезнакомились, так что, когда он появился, ему оставалось только подтвердить, что я — это я. Затем все, кроме командира полка и меня, отправились в строй. Кобец заметил:
— Сейчас мы вместе пойдем к строю полка. Начальник штаба полка доложит мне, что полк для развода на занятия построен. Я скомандую: «Вольно!» После чего представлю вас полку. Потом я сделаю небольшую «накачку» по вопросам тыла и в завершение отдам распоряжение, чтобы командиры подразделений доложили о готовности к занятиям. Они должны были заранее проверить и утвердить конспекты занятий. Все это время вы должны быть рядом и наблюдать, что и как проводится. В заключение полк пройдет торжественным маршем и подразделения отправятся к местам занятий. А вы с Боксерманом и старшиной пойдете в столовую и заодно наметите конкретный план поиска жилья, хотя я уже и по другим каналам дал необходимые распоряжения. Сегодня у нас четверг, значит, совещание командиров подразделений с 17.00 до 19.00. На нем кратко подводятся итоги за неделю и ставятся задачи на следующую, выясняются и разрешаются возникшие проблемы. Совещание собирает в классе штаба полка начальник штаба. А до этого мы с вами должны побывать у командира дивизии — ориентировочно в 15. 00. Я уточню и сообщу вам. Вот и все. А теперь — пошли к полку!
Зимой в Заполярье солнышко не появляется. Поэтому утром такая же темень, что и ночью. Но военный городок, особенно строевой плац для построения полка и дороги, по которым двигаются строи (в столовую, классы, тир, баню и т. д.), освещены всегда прекрасно. На большом расстоянии можно было рассмотреть лицо человека.
Вот и сейчас я вглядывался в лица тех, с кем мне придется служить, быть может, многие годы. Наконец, начальник штаба полка, находившийся посередине строя, скомандовал (по сигналу командира полка): «Полк смирно, равнение — налево!» Грянула музыка — встречный марш. Оказывается, в полку был самый большой, по сравнению с другими полками, оркестр, сформированный за счет значительного количества воспитанников полка. Исполнение марша было весьма квалифицированное, и это поднимало настроение. Кобец, сдвинув папаху несколько набекрень, пошел широким, уверенным шагом, не боясь поскользнуться, так как все дорожки были посыпаны песком. Позади в двух шагах справа от командира полка шел я. Поравнявшись с ним, начальник штаба остановился и четко доложил, что полк для развода на занятия построен. Затем сделал шаг в сторону, пропуская командира полка и становясь лицом к строю. Далее мы уже втроем двинулись к середине строя. Кобец (а вместе с ним и мы с начальником штаба) остановился, повернулся к личному составу и резко выдохнул:
— Здравствуйте, товарищи!
Затем уже спокойно:
— Вольно!
Начальник штаба громко скомандовал «вольно» и сам отправился в строй.
— Товарищи, — начал Кобец, — к нам в полк для дальнейшего прохождения службы прибыл выпускник самого знаменитого общевойскового военного учебного заведения — Военной академии имени Михаила Васильевича Фрунзе. Направление именно в наш полк академика (при этих словах я почувствовал себя неуютно) на должность первого заместителя командира полка — это еще один знак особого внимания к нашему полку.
Далее Кобец рассказал о моем участии на фронтах войны, о наградах, о послевоенной службе и даже о семье. И заключил:
— Принимая подполковника Варенникова в нашу полковую семью, мы полностью уверены в том, что боевая учеба будет решительно поднята на значительную высоту, а полк всегда будет лидером среди других частей дивизии. Все его распоряжения по боевой подготовке должны неукоснительно выполняться точно в срок. Желаю вам, товарищ подполковник, — Кобец повернулся ко мне лицом, — всяческих успехов.
Пожав мне руку, командир полка продолжил уже другим тоном:
— А сейчас поговорим о наших теневых делах. Боксерман, неси.
К середине строя вышел начальник тыла полка, который считался уже в отпуске, за ним — два сверхсрочника. Один из них нес высокую стопу солдатских алюминиевых мисок.
— Сейчас вы услышите, как в нашем славном полку отдельные нерадивые солдаты обращаются с солдатской посудой. Читай, товарищ Боксерман.
Начальник тыла, став неподалеку от командира полка между двумя сверхсрочниками, брал миску, зачитывал — то, что на ней было нацарапано ножом (очевидно, штыком), и передавал другому сверхсрочнику. Несмотря на то, что Боксерман опускал целый ряд слов, все равно все это звучало весьма двусмысленно и «подтекст» легко угадывался. В строю после очередной тирады Боксермана раздавались смешки, наблюдалось оживление. На мой взгляд, вся эта «акция» имела не воспитательное, а обратное действие. И хотя Кобец покрикивал, реакция оставалась прежней. Я чувствовал себя крайне неудобно — после такого напыщенного представления — вдруг эта «клякса». Тут Боксерман сказал:
— Смотрите, товарищи солдаты, до чего наши полковые писатели опустились! Читаю: «Замполит, ты — мать родная, командир — отец родной. Ну зачем родня такая? Проживу я сиротой». Разве это допустимо?
В строю раздался откровенный хохот. Кобец глянул на меня и, очевидно, увидев мое недоумение, наконец, решил прекратить этот балаган.
— Достаточно. Становитесь в строй. Конечно, повеселились над тем, что вам зачитали. Но если вдуматься, то становится грустно: почему наши солдаты так беспечно относятся к сохранению имущества? Это же только посуда, и то ее часть. А другое солдатское имущество? А казарменный фонд? А учебная база? А дорогостоящая техника и вооружение, которые нам вручил народ, — как мы все это бережем? Плохо! Это не делает нам чести. Народ отрывает средства от себя, чтобы армия была у нас боеспособная. И мы должны об этом постоянно помнить.
И уже другим тоном произнес:
— Командирам подразделений доложить о готовности к занятиям.
Командиры батальонов и отдельных рот поочередно доложили: готовы все. Затем Кобец сделал знак начальнику штаба на прохождение. Тот подал длинную команду и, встав в голове колонны, под звуки марша двинулся вперед.
На мой взгляд, уровень строевой выучки в полку был хороший — особенно у полковой школы и отдельных рот, типа роты связи. После прохождения Кобец кинул мне:
— Ну, как?
— Хорошо, — искренне ответил я.
— Верно, хорошо. Но надо еще лучше. Особенно в батальонах.
Итак, первый мой шаг в полку уже был обозначен. А дальше в моей служебной деятельности было все больше и больше подвижек — Кобец все шире раздвигал границы моих обязанностей, доверял и включал значительное число вопросов, которые выходили за рамки боевой подготовки. Но прежде чем к чему-то меня подключать, Никита Захарович тщательно все растолковывал, а потом показывал на практике, как это делается. Я и сегодня с благодарностью вспоминаю этого командира — виртуоза, практика, который научил меня очень многому земному.
Кончалась вторая неделя нашей полковой жизни, а мы с семьей еще пребывали в штабе полка — найти свободную комнату оказалось невозможно. И вдруг в одну из ночей у жены начались роды. И хотя мы этого ждали со дня на день и полковой врач держал санитарную машину наготове, все-таки все оказалось полной неожиданностью. Однако все обошлось благополучно, благо родильный дом от военного городка находился неподалеку.
У нас появился второй сын, Владимир. Семья была теперь уже солидная — четыре человека! Оба сына росли нормально. Старший сын, Валерий, прожил с нами 16 лет, 11 из них — в Заполярье. Когда я прибыл на учебу в Военную академию Генерального штаба, то ему оставалось закончить 9-й и 10-й классы. А всего ему пришлось за десять лет учебы сменить из-за моих переводов по службе семь школ. Успешно окончив школу, он настаивал, чтобы его направили в военное училище. Мы с матерью были принципиально против того, чтобы дети стали военными: хрущевский удар по Вооруженным Силам оставил тяжелый след в сознании и думах военных, хотя с приходом Брежнева все изменилось кардинально. Но Валерий не отступал и решил действовать самостоятельно. Пошел в местный военный комиссариат и подал рапорт: «Прошу зачислить меня кандидатом для поступления в любое общевойсковое военное училище». Ему ответили отрицательно, разъяснив, что в армию призываются граждане в возрасте 18 лет, а ему шел только 17-й.
Опечаленный, сын сообщил нам о «бюрократизме военкомата» и объявил, что будет поступать в Московское высшее техническое училище имени Баумана на факультет ракетостроения. «Это тоже оборона страны», — пояснил он. К его решению мы отнеслись одобрительно, хотя, откровенно говоря, не были уверены, что он может поступить в столь престижное высшее учебное заведение. Поэтому на всякий случай подумывали о том, чтобы, если по конкурсу не пройдет, устроить его в этот институт на подготовительный курс. Одновременно он мог бы работать там же в какой-нибудь лаборатории. Это было важно не с материальной точки зрения. Главное — хорошо «загрузить» парня, у которого, как и у каждого молодого человека, энергия била фонтаном. Однако в один прекрасный день, после подведения всех итогов по экзаменам, Валерий объявляет нам, что он студент 1-го курса факультета ракетостроения Высшего технического училища имени Баумана. Все, конечно, были очень рады. Правда, тревожило, что оставался он в Москве один, без нас.
Первый курс Валерий окончил отлично и настоял на том, чтобы его перевели в Военную академию им. Можайского в Ленинград. Окончил академию, стал инженером, но желание стать общевойсковым офицером его не покидало. Пришлось пропустить его через соответствующие курсы в Московском военном округе.
Затем он прошел весь путь, как и все: командир мотострелкового взвода, командир мотострелковой роты, заместитель, а затем командир мотострелкового батальона, Военная академия им. М. В. Фрунзе, начальник штаба полка, командир 113-го мотострелкового полка в Досатуе (Даурия — Забайкальский военный округ), заместитель командира мотострелковой дивизии (там же, в Забайкалье), затем, в связи с заболеванием дочки — нашей внучки, перевелся и служил в центральном аппарате Министерства обороны. Окончил Военную академию Генерального штаба. В связи с событиями в августе 1991 года уволился из Вооруженных Сил в звании полковника. Надо было помогать мне (а я находился в тюрьме) и матери, которая из-за всех этих потрясений тяжело болела. Сейчас Валерий занят на государственной службе.
Младший сын, Владимир, родился и вырос на Севере, пробыв там почти 15 лет. Он тоже был вынужден шесть раз менять школу. И тоже решил идти по военному пути. Наши с матерью попытки отговорить его были решительно отвергнуты, хотя мы ему напоминали о перенесенных лишениях и во время моей службы.
Однако нам было сказано: «Буду учиться в Московском Высшем военном общевойсковом училище имени Верховного Совета РСФСР». Сказано — сделано. И путь его был таким же, как у Валерия: взводный, ротный, батальонный командир, затем — Военная академия им. М. В. Фрунзе, заместитель командира полка, наконец, командир полка.
Последнее выдвижение совпадает с войной в Афганистане. Учитывая, что я уже с конца 1984 года «прописался» на постоянной основе в Афганистане, кадровое руководство не предлагает Владимиру службу на войне. Тогда он сам пишет рапорт о направлении его в Афганистан. Однако первый рапорт доходит только до Главнокомандующего Юго-Западным стратегическим направлением генерала армии И. А. Герасимова. И все застывает. Тогда Владимир обращается с рапортом непосредственно к начальнику Главного управления кадров — заместителю министра обороны СССР генералу армии В. С. Сухорукову. Тот звонит мне в Афганистан:
— Ваш сын подполковник Владимир Варенников прислал рапорт и просит, чтобы его направили в Афганистан. Как вы?
— Думаю, что мне нельзя вмешиваться в его решения. Отношение к своему долгу, службе — это его личное.
— Тогда будем считать, что вопрос решен. Тем более что в настоящее время в 40-й армии есть два вакантных места командира полка.
Не только мне, а любому ясно, каким образом на войне появляются «вакантные места». Тем более что армия, где есть эта «вакантная» должность, находится в зоне ада. Конечно, командир полка — это не взводный и не ротный, но он непосредственно организует и принимает прямое участие в боевых действиях. Не стал я и уточнять, на какой полк его назначат — везде сложно. Может, только в полках, которые располагались непосредственно в Кабуле, периодами напряжение несколько спадало. Но в Афганистане везде любой человек, а тем более военный, мог погибнуть каждую минуту.
Я счастлив и горжусь, что мой младший сын с честью выдержал испытание Афганистаном. После него — в его послужном списке 201-я мотострелковая дивизия в Душанбе. Затем Дальний Восток. Вначале Сахалин — Леонидово, а после окончания Военной академии Генерального штаба — Камчатка. Чукотка — тоже его епархия. Таким образом, та самая Чукотка, бухта Провидения, которую мне когда-то пророчили кадровики, все-таки судьбоносно не обошла нашу семью. Затем Владимир опять вернулся на Сахалин и служит там по сей день.
Но все это — в будущем. Пока же наша семья состояла уже из четырех человек, а комнаты по-прежнему нет. Через неделю после рождения Владимира во время очередного посещения жены и сына сотрудники больницы объявили мне, что завтра их выпишут — «так что готовьтесь забрать».
Что делать? Пришлось о сложившейся ситуации рассказать командиру полка. Тот, надвинув папаху на лоб, задумчиво говорит:
— Тут есть один вариант. Одного нашего офицера выдвинули в Мурманск. Там он проживает в гостинице, а семья его осталась здесь, потому как некуда ее брать. Вот если наш командир дивизии Дудченко переговорит с командиром Мурманской дивизии Давиденко, то вопрос можно решить. Освободится комната — хоть и на Ниве-три, но это уже крыша над головой.
Кобец отправился к командиру дивизии лично просить за меня. Как он потом рассказывал, Василий Иванович Давиденко сразу пообещал решить этот вопрос за пару деньков. И действительно, через два дня Кобец, улыбаясь, сообщил мне:
— Послал адъютанта с солдатами помочь семье этого офицера собраться. Сегодня же мы отправляем их в Мурманск. Все решено. Можете занимать комнату.
Нет слов, чтоб описать нашу радость. «Бивуачная» жизнь порядком осточертела. Начальник квартирно-эксплуатационной службы временно выделил необходимую мебель. Кухонную утварь и посуду мы подкупили. Сослуживцы подарили нашему малышу кроватку-качалку. На следующий день состоялось «великое переселение» в нашу (!) комнату. Она оказалась чистой, светлой, теплой и просторной. В квартире была еще одна комната. В ней проживал старший лейтенант (инженер) с семьей из трех человек. Дом был каменный, двухэтажный, типа коттеджа, с центральным отоплением и всеми другими бытовыми коммуникациями. Так что все было прекрасно. Мы с Валерием и еще с одним помощником постарались создать максимум уюта. Купили на первый случай необходимые продукты и поехали в больницу за женой и крохой. «Кроха»-сын оказался довольно большим и весьма требовательным, особенно когда дело касалось кормления. На голодный желудок не воспринимал ничего.
В больнице нас встретили с большой радостью: жена — потому, что истосковалась по семье, а работники больницы, начиная от главврача, — оттого, что мы наконец освобождаем место. Когда мы всей семьей загрузились в машину командира полка и отправились в путь, жена забеспокоилась:
— Куда мы едем?
— Как куда? В штаб!
— Да нет… Мы проехали поворот в военный городок.
— А мы заедем с другого КПП.
Я хотел сделать сюрприз, но здесь Валерий, хотя мы с ним и договаривались, не выдержал:
— Мама, да мы же получили комнату.
Пришлось поведать супруге о моих «квартирных подвигах». Вскоре мы уже были дома. В нашей комнате было очень уютно. На столе вместо роз нежилась в банке пышная зеленая сосновая ветка, расставлены закуски, всевозможные деликатесы — икра, крабы, копченая рыба и т. д., а на кухне — привезенный из столовой обед.
О деликатесах. Когда мы приехали в Кандалакшу, то в первый же день обошли всем семейством военный городок, посетили Дом офицеров, который находился за ограждением города, несколько расположенных вблизи магазинов и другие объекты. Первым на нашем пути из штаба полка, где мы временно обосновались, был магазин Военторга. Внешне неказистое, даже мрачное и непривлекательное одноэтажное здание, внутри оказалось настоящей «пещерой сокровищ». Все верхние и средние полки магазина были в буквальном смысле забиты банками с крабами. Нижние полки — рыбными консервами, здесь были тресковая печень, лосось, шпроты, сардины (откуда они только взялись?) и даже петушки. На прилавках — палтус, треска, морской окунь, масло, мясо. В отделе «Овощи и фрукты» громоздились апельсины, яблоки, лук, капуста квашеная, картофель, морковь, свекла. Но самое поразительное — в рыбном отделе у продавщицы на табуретке стоял бочонок с красной икрой, из которой торчал черпак.
Мы ходили, смотрели и переглядывались друг с другом: а как же теперь быть с «обещанной» нам цингой? Вспоминали, конечно, Игнатьева и других «знатоков», которые нагоняли на нас страх. Ольга Тихоновна даже не хотела уходить из магазина — все расхаживала и по-хозяйски рассматривала забитые деликатесами полки. А когда мы все-таки вышли на улицу, она решительно сказала:
— Надо обязательно наши яблоки раздать солдатам. В штабе очень тепло и они могут пропасть.
Что мы и сделали.
Так что, когда я привез жену со вторым сыном в нашу комнату с накрытым, как положено на новоселье, столом, изобилие и разнообразие снеди у нее уже не вызвало удивления. Но от комнаты все мы были в восторге. Еще бы— прожить полмесяца на раскладушках в штабе (считай — в казарме) и вдруг — такое! Конечно, по тем меркам это был настоящий рай. Тем более что жилье было уже не сданное в наем, а государственное.
Жизнь у нас пошла размеренно, спокойно. Завтрашний день никого не тревожил. Все знали, что обстановка в стране стабильная, волноваться нечего. Что же касается службы, то в любом нормальном полку она била ключом. Напряженная боевая подготовка. Ни одного случая, чтобы кто-то или что-то сорвало бы занятия хоть на один час. Как заместитель командира полка я, как правило, приходил до подъема личного состава полка, а уходил после отбоя, т. е. когда все в полку улягутся спать. Жизнь была напряженной, но интересной. Выходные дни обычно (но не всегда!) проводил с семьей — командир полка оценивал мой труд по заслугам и на эти дни ответственным по полку назначал кого-то из других заместителей.
1955 год был для меня, да и для страны, годом особенным. 6 мая исполнилось 10 лет нашей Великой Победы. Как ни странно, в стране это событие не отмечалось. Однако в феврале на должность министра обороны был назначен маршал Г. К. Жуков (до этого он два года был первым заместителем у Булганина, который занимал пост министра обороны, ничего не смысля в военном деле, как и Хрущев). Это вызвало в войсках всеобщее ликование. А для меня это было тем более дорого — ведь я воевал под его знаменами, видел его на Одере, встречался перед Парадом Победы и принимал по его приказу Знамя Победы.
Летом этого же 1955 года Управление Северного округа (командовал округом генерал-полковник В. Я. Колпакчи) капитально проверяло ход боевой подготовки в ряде дивизий округа, в том числе и в нашей 54-й стрелковой дивизии — очевидно, предвидя возможную проверку округа министром обороны. А поскольку командир полка полковник Кобец был в отпуске и было приказано из отпусков никого не отзывать, мне довелось представлять наш 251-й стрелковый полк. Отчитались мы нормально и были отмечены. Это, конечно, было заявкой на будущее. Там же я познакомился с офицером Управления кадров округа подполковником Чичвагой, который в тактичной форме дал мне ряд умных советов для совершенствования службы. Он один из немногих кадровиков, который оставил благотворный след в моей жизни и памяти.
Осенью 1955 года, когда крейсер «Новороссийск» находился на рейде в Севастопольской бухте, произошла трагедия — мощный взрыв на борту корабля разворотил броню на несколько метров. Такой мощности взрыв не мог произойти от мины военного времени, если бы она вдруг поднялась с морского дна. Руководство флота из-за неорганизованности не предприняло необходимых мер для спасения личного состава. Да и борьба за жизнь корабля тоже не была организованной и продуманной. В итоге погибли сотни матросов и офицеров. Это была трагедия для страны. После предварительного разбирательства министр обороны Г. К. Жуков сделал на всех четырех флотах разборы случившегося с привлечением общевойсковых командиров тех военных округов, оперативные границы которых на материке и островах совпадали с соответствующими флотами.
На совещание руководящего состава Северного флота пригласили командиров дивизий и стрелковых полков (почему-то именно стрелковых, возможно, потому, что они были наиболее многочисленными) 6-й армии, штаб которой стоял в Мурманске. Нашу группу возглавлял заместитель командира дивизии полковник Нестеренко — комдив был в отпуске. От 279-го и 281-го стрелковых полков поехали командиры полков, а от нашего — пришлось мне, так как командир простудился и температурил.
Совещание было построено своеобразно. Вначале основные руководители из командования Северного флота доложили о состоянии дел. В ходе докладов Жуков задавал жесткие и четкие вопросы, начальники, отвечая, потели. Затем выступил министр. Он никого персонально не ругал, не унижал и тем более не оскорблял. Но после анализа докладов командования Северного флота и информации о тяжелом происшествии на Черноморском флоте Жуков безжалостно говорил о недопустимости вручения судьбы людей бездарным, бестолковым, неспособным командовать офицерам, генералам и адмиралам. О том, что каждый командир в мирное время постоянно должен считать, будто он в бою, и обязан проявлять максимум заботы о том, чтобы не было потерь, чтобы не погибли люди— ведь они постоянно «общаются» с оружием и боевой техникой, а это в потенциале уже несет в себе большую опасность. Министр буквально растирал в порошок ту категорию начальников, которые в сложных условиях теряются, не способны принять необходимое решение и тем более не умеют организовать и направить личный состав на действия, которые бы стали для них спасением, как это случилось с крейсером «Новороссийск». Он прямо говорил, что каждый командир и начальник в первую очередь должен оценивать сам себя, свои способности и возможности. И если у него есть какие-то сомнения — немедленно подать рапорт с просьбой перевести на работу без личного состава. Не надо ждать чрезвычайного происшествия, в результате которого будут человеческие жертвы. Не ждать приказов о снятии с должности — самому разобраться в себе и реально оценить свои возможности. В Вооруженных Силах должен быть образцовый порядок, а люди гибнуть не должны. Этого никто не позволит.
Министр обороны был тысячу раз прав. Ну зачем браться за дело, если это тебе не по плечу? Тем более если в подчинение попадают сотни, тысячи, десятки тысяч солдат и офицеров. Просись в штаб, в какое-нибудь управление или в военкомат. Это вполне нормально. А у нас действительно есть такие примеры, что писать о них просто неудобно. Можете себе представить: человек на протяжении всей службы все время не справляется со своими обязанностями, а его выдвигают «наверх»! В итоге он становится в ряд самых крупных военачальников с соответствующим воинским званием, не имея на это никакого права— ни профессионального, ни морального, ни уж тем более человеческого.
Как же так получалось? А схема была приблизительно такая. Назначили взводного на роту, три года покомандовал взводом — надо выдвигать. Это и делается, если достоин. А если нет? Но его выдвинули, и он не знает, что ему с новой должностью делать. Эти муки для всех — для него, личного состава роты и для начальников длятся год-два. Затем начальники решают покончить с этим и ставят этого офицера-неумеху начальником штаба батальона — все-таки без людей! У командира батальона начинается головная боль — ему приходится работать и за себя, и за начальника штаба. Зная, что так просто от этого «подарка» не избавиться, смышленый командир батальона подбивает своего начальника штаба написать рапорт с просьбой направить его учиться в Военную академию. Тот пишет. Командир батальона берет рапорт, приписывает там, что он, начальник штаба, несомненно достоин, и бежит с «документом» к командиру полка. Тот сопротивляется:
— Да он же только назначен на должность начальника штаба батальона…
— Но к моменту поступления в академию уже будет год! И он старается.
— Так ведь еще толком службы не понял. Мордовал два года роту — не знали, что с ним делать!
— Да, действительно, были недостатки, но человек набрался опыта. Да и вообще, товарищ командир, вы же сами постоянно говорите, что кадры надо растить. Вот у вас и есть возможность вырастить кадры.
— Однако у нас есть более достойные.
— Ну, какая разница? Сегодня — Иванов, завтра — Сидоров, послезавтра — Петров. Все они пойдут в академию. Одни — раньше, другие — позже. Я лично ходатайствую за своего начальника штаба.
— Хорошо, — сдается командир полка, — давай его рапорт.
И пишет, что сей имярек достоин и т. д. Командир этот рапорт регистрирует в штабе полка и несется в отделение кадров дивизии, где сдает его, как положено, и просит начальника, чтобы он в ближайшее время доложил командиру дивизии. Раза два в неделю наведается — так, чтобы и не надоедать, но чтобы начальник отделения кадров чувствовал: от него не отцепятся, пока он не решит задачу. Наконец все решено. Рапорт и все необходимое с положительным решением комдива направлено вверх. А дальше по такой категории никто поправок уже не вносит. Начальник штаба батальона (назовем его Иванов) поехал в Москву на вступительные экзамены. И хотя командир батальона до этого сам нашел ему преподавателей для подготовки при Доме офицеров и освободил Иванова почти на три месяца, чтобы он только этим занимался, душа у него болит. Ночью плохо спит — все ему мерещится, что Иванов провалился, вернулся обратно и придется с ним «мыкать горе». Единственное утешение комбата — то, что Иванов мастер убаюкивать любого начальника такими бравыми сентенциями: «Буду стараться, не щадя себя», «Буду неукоснительно выполнять все ваши требования», «Сделаю все, чтобы доверенный мне участок (батальон, полк, дивизия и т. д.) был на высоте» и т. п. Одновременно и параллельно жена Иванова, «умело» применяя свои «незаурядные» способности, энергично действует по женской линии. Командир батальона все это оценивает соответственно и, конечно, тоже рассчитывает на этот фактор. Ведь фактически жена Иванова подтолкнула комбата к мысли, что Иванова надо отправлять в академию.
Наконец приходит день, когда объявляется, что Иванов зачислен слушателем Военной академии. Учеба у него, разумеется, тоже идет через пень колоду, но в стенах академии никому «утонуть» не дадут, и, естественно, Иванова уже через три года выпускают в звании «капитана» с назначением в войска на должность командира батальона. Попадает он в сокращенную дивизию. Проявить себя, конечно, не может — нет личного состава, нет боевой учебы, в том числе учений. Но фактор времени решает все. Иванов получает майора и его назначают начальником штаба полка в этой же дивизии. Учитывая, что коллектив штаба уже сложился, а первый заместитель начальника штаба на высоте, работа Иванова состоит в том, чтобы должностному лицу, который представляет ему документы, задавать один и тот же вопрос: «Это нам пишут или мы пишем? Если нам, то надо вверху, не читая, написать: «ПНШ — 1 (помощник начальника штаба — первый) разобраться и доложить». А если мы пишем, то надо поставить свою подпись и все. Тоже можно не читая. Я, конечно, несколько утрирую, но описанное — типичная схема продвижения по службе всевозможных бездарей.
В случае с нашим Ивановым все обстояло именно так. И все шло нормально. Пришло время — снова надо его выдвигать. Теперь его ставят уже на полк и одновременно присваивают очередное звание. Но полк — это полк. Большой полк или маленький, но командир здесь — как на ладони. Он обязан умело работать. И если у него есть в голове хоть небольшая свеча — дела будут двигаться. Если ее нет и он, извините, круглый дурак и попал на полк случайно, то это трагедия. Прежде всего для полка. Иванов проходил по второму варианту. Но не забывайте его личные качества и способность его жены обволакивать начальников слащавой паутиной. Качества, которые опирались на непоколебимую истину всех времен — умнейшую фразу Крылова: «А лев любил подхалимаж» (здесь можно добавить — и более весомое). Это обстоятельство вынуждало убирать Иванова с полка, чтобы не мучил. Но куда? Вверх, конечно! Заместителем командира дивизии. Несчастный командир дивизии, приобретя такое «богатство», делает все, чтобы от него избавиться. И опять та же схема: толкает своего зама на учебу. Естественно, теперь уже в Военную академию Генерального штаба. Действует решительно, с напором, выходит на командующего войсками округа. Наконец, добивается, что Иванов (уже полковник) уезжает на учебу. Благо что в этом случае экзаменов не сдают. Все рады, все довольны. В первую очередь — командир дивизии, что «сдыхался». Не менее рад, конечно, и сам Иванов — служба идет как по маслу. Но академия — любая, даже такая, как Военная академия Генерального штаба, — ума не дает. Она только создает условия для развития ума, если он есть. И для обогащения знаний, совершенствования логического мышления, развития способности предвидеть, прогнозировать, но уже в других, по сравнению с прошлым, в более крупных масштабных категориях.
А если Иванов прошел все ступени служебной лестницы и прибыл в академию со сквозняком в голове, то с этим «багажом» он и выпускается. Но на кителе у него уже «поплавок» (ромбик) с золотой каемочкой — знак Военной академии Генерального штаба. Попав в академию с должности заместителя командира дивизии, Иванов рассчитывает по окончании учебы получить дивизию. И он ее получает, приняв в подчинение 10—12 тысяч офицеров и солдат. От этого масштаба у него волосы дыбом, глаза как у испуганного зайца. Он не знает, куда ему бежать.
А бежать некуда. Надо работать. Генерала получить гарантированно можно было только на дивизии. И вот начинаются всеобщие муки. Головная боль у всех — до командующего войсками округа включительно. Конечно, если в дивизии подобраны хорошие командиры полков и отдельных батальонов (дивизионов), если штаб дивизии устоялся и действует четко, слаженно, то дела пойдут нормально. Однако неспособность провести учения с полком, подготовить и провести сборы офицеров, лично себя проявить на дивизионном учении, которое проводит старший начальник, и т. д. — все это разрушительно действует на сложившиеся устои. Командующий войсками округа понимает, что Иванов дивизию загубит. Но куда его деть? И вдруг «манна с неба»: в Группу Советских войск в Германии требуется по замене командир дивизии. Что делать? Представить Иванова и записать ему в аттестацию все как есть на самом деле — это провал. Никто этого дурака в Группу не возьмет. Скрыть же все его «прелести» — нечестно, недопустимо. Это ущерб общему делу. И командующего или кого-то из его ближайших соратников осеняет мысль: не надо врать, что Иванов, мол, выдающаяся личность, но дивизия, которой он командует, оценивается положительно (это факт… пока что). Поэтому он, набирая темпы и приобретая опыт, вполне может решать задачи командира такой же развернутой дивизии в Группе войск. А чтобы рекомендация выглядела более весомо, одновременно сделать представление на «генерала». Все! Выход найден. Успокаивая друг друга, соратники командующего войсками и вправду сами начинают верить в то, что в новых условиях, с учетом приобретенного у них в округе опыта, Иванов сможет успешно справляться с задачами командира дивизии в Группе Советских войск в Германии или в другой Группе войск. Благо их тогда было четыре.
Итак, решение состоялось. Иванов поехал в группу войск. Опять все рады, все довольны. Одна только беда: все больше и больше страдает дело. А дальше случилась и вовсе парадоксальная ситуация: через некоторое время командующий войсками родного Иванову округа назначается командовать той Группой, куда уехал Иванов. Командующий объезжает войска, и вот тут-то он встречает своего выдвиженца. И между ними происходит такой диалог.
— Ты как сюда попал? — чуть ли не остолбенев от неожиданности, спрашивает Иванова его бывший командующий округом.
— То есть что значит — как попал? Вы же меня сюда направили!…
— Да ты уже и генерал? Когда ж ты звание получил?
— А вскоре, как приехал в Группу. Спасибо вам, товарищ командующий, что представили меня к этому званию. Век вас буду помнить — вашу доброту, внимание и заботу.
— Ну и дела… А как у тебя сейчас с дивизией?
— Да так… средне. Не все получается. Поругивают, конечно. Но теперь, с вашим приходом, я уверен, дела поправятся. Меня здесь просто не поняли, а вы хорошо меня знаете, поможете, а я уж постараюсь.
— Ну и картинка… Ну и дела!.. Да, да. Конечно, что-то будем делать.
Командующий, вконец расстроенный, возвращается к себе в штаб и клянет себя на чем свет стоит: «И дернул же меня черт послать этого… в Группу?! Что с ним делать — ума не приложу».
А что делать? Да всё то же: чтобы не мордовал дивизию, надо его убирать с должности командира дивизии, пока окончательно ее не развалил. Но ведь обратно же в Советский Союз его не отошлешь в какой-нибудь округ! Ведь сам же лично подписывал документы на Иванова, что он достоин служить в Группе. Остается одно — выдвигать этого со сквозняком в голове по службе дальше. Тем более что у Иванова появились новые качества. Когда старший начальник разносит его в прах за допущенные просчеты, а затем перечисляет, что надо исполнить и как, каким методом все это сделать, Иванов, как наконец «прозревший» человек, сияя, с благодарным лицом, говорит:
— Большое спасибо за науку! Со мной за всю службу никто вот так конкретно не разговаривал. Теперь мне наконец ясно, что надо делать и как надо делать.
Старший начальник расчувствовался и, действительно поверив в эти слова, да и, конечно, гордясь собой за то, что растолковал этому идиоту, что надо делать, а главное, что Иванов наконец-то это усвоил, желает ему успехов и отправляется к себе. А Иванов, оставшись со своими проблемами, совершенно не знает, как к ним подступиться. Поэтому количество проблем продолжает расти.
Дальше все происходит по той же схеме: чтобы избавиться от этого «пустого места», его выдвигают еще выше, вместе с выдвижением приходят и новые звания. А чтобы начальники не были очень злыми, окольными путями принимаются различные другие меры (например, ко дню рождения начальника или его жены…).
Разумеется, описанное — вовсе не характерно для всех офицеров. Наоборот, все это лишь отдельные факты, но они, как говорится, имели место. И, видимо, трагедия в Новороссийске, о чем говорил на разборе министр обороны маршал Жуков, была далеко не случайной. В очередной раз была подтверждена верность сталинской формулы: «Кадры решают всё». Но надо, чтобы и каждый человек строже подходил к себе и, в первую очередь, сам себя оценил — способен ли он занять высокую должность. Правда, на память не приходит, бывали ли такие поступки среди офицеров у нас, на Севере, сразу после разбора министра, но в последующем случались, о чем еще будет сказано.
Умышленно не называю и фамилий по понятным причинам. Такие же странности происходили и с гражданскими лицами, работавшими в партийных или советских органах. Например, выталкивая бездарь с одной должности на другую, более высокую, его делают, наконец, министром важной отрасли. А когда он ее (отрасль) благополучно заваливает, его назначают замом или даже первым замом Совета Министров СССР или председателем правительства союзной республики. А когда проваливается окончательно, посылают в лучшем случае послом или еще каким-то представителем за рубеж, где он ничего другого не может сделать, как только опорочить нашу страну своей некомпетентностью.
Что же касается кадровой политики 90-х годов, то надо объективно отметить: всё то, что происходило в 50-е годы и позже, — это детские игрушки в сравнении с тем, что происходит теперь. Тяжелейшие криминальные преступления, коррупция среди элиты верхних эшелонов власти, естественно, и среди военных, сегодня стали чуть ли не нормой. Одна только история с ликвидацией Западной группы войск в Германии уже говорит о том, что такого наглого, открытого, беспардонного воровства и грабежа государственного имущества еще не знала история человечества.
После совещания, проведенного Г. К. Жуковым, мы возвращались в Кандалакшу поездом Мурманск — Москва. Желания разговаривать не было. Все находились под впечатлениями указаний министра обороны. Каждый думал о своем и о себе. Анализируя свою работу, себя, свои поступки, я вынужден был перечислить десятки упущений, которые, конечно, надо исправить. Подробно набросал себе в блокноте целый перечень мер, которые надо провести, чтобы максимально поднять уровень защиты личного состава, меры их безопасности при пользовании оружием, боевой техникой, боеприпасами и военным имуществом, особенно на учениях с боевой стрельбой. Фактически у меня уже было вчерне набросано все, что надо сказать при информации командиру полка и отдельно офицерам, а также конкретные предложения.
Не обошлось и без саморазбора. Как говорил Г. К. Жуков: «А способен ли ты сам выполнять возложенные на тебя задачи?» Сложное это дело — разбирать самого себя. С одной стороны, оправдательный мотив: «Работаю от зари до зари». Но тут же возражал сам себе: «Ну, а что толку? Взять хотя бы стрельбы: можно сказать, что в полку весь личный состав и все подразделения стреляют хорошо и отлично? Нет, рот плохих нет, но несколько взводов в полку стреляют слабо. Кто за это отвечает? Конечно, я».
И вот в таком духе, по полочкам раскладывая себя, понял, что мне надо объясниться с командиром полка: чтобы подтянуть боевую подготовку, в том числе огневую, я должен максимально сосредоточить свои силы именно здесь, а не распыляться по различным административно-тыловым и техническим проблемам, куда меня «окунул» Кобец.
С таким настроением и выводами я возвратился домой. К этому времени нашей семье дали квартиру из двух комнат в военном городке. Это было большое событие. Апартаменты — царские: две комнаты, кухня, балкон! Да еще на четвертом этаже! Отсюда открывается замечательная панорама предгорья Апатит, залива Белого моря и лесов, в основном хвойных пород. На лето жену с малышами я отправил на юг, как это делали многие. И сейчас, вернувшись из Мурманска в новую отремонтированную квартиру, мог встретить их уже в «хоромах».
В Кандалакшу приехали ночью. Утром я подробно доложил о совещании командиру полка. По внешнему его виду чувствовалось, что он что-то из моего доклада недопонял. Затем он пригласил остальных заместителей, и мы вместе отобрали вопросы, которые могут быть предметом общей информации, после чего набросали задачи, которые поставит в связи с этой информацией командир полка. На наш взгляд, совещание прошло нормально и послужило дополнительным толчком к активной подготовке к итоговой проверке полка за год.
1956 год начался для меня с вызова в отделение кадров дивизии, где я был предупрежден, что, возможно, в январе меня пригласят в округ, точнее, в Управление кадров нашего Северного округа, штаб которого располагается в Петрозаводске. Прошел январь, пробежал февраль. Я уже забыл об этом предупреждении. Вдруг 5 марта телеграмма: «Прибыть на беседу к командующему войсками округа». Командир полка Кобец пригласил меня к себе и долго втолковывал, что я обязан знать и уметь доложить командующему в отношении нашего полка. Затем перешел к тактике действий, посоветовав:
— Если будут предлагать какой-нибудь придворный полк— лучше не соглашайся, потому что Стученко обязательно снимет за малейший просчет. Сейчас, насколько мне известно, он намерен снять командира полка, который пробыл в должности всего 5 месяцев. Причина банальная — какая-то рота шла из городской бани после помывки в плохом виде. Командующий, проезжая, увидел это и сразу принял вот такое решение. В общем, найди какую-нибудь причину, — Кобец первый раз перешел в разговоре со мной на «ты». — Скажи, например, что хочешь еще побольше набраться опыта в должности заместителя командира полка. Я неспроста тебя посвящал в разные административно-хозяйственные вопросы. Но если будет нажим, не вздумай кочевряжиться, надо соглашаться. Иначе все горизонты вообще захлопнутся.
Делать нечего — я отправился в Петрозаводск. В установленное время явился в Управление кадров округа. Встретился с нашим направленцем на 6-ю армию подпoлкoвникoм Чичвагой. Принял он меня тепло. Говорил не торопясь, с удовольствием:
— Командование оценивает вас очень хорошо. Полковник Кобец прямо заявляет: «Варенников способен успешно решать в полку все вопросы. А что касается боевой подготовки и учебной базы, то все обращаются только к нему». Командир дивизии генерал Дудченко считает, что Варенников — готовый командир полка. Но поскольку из Алакурти уезжает из дивизии командир полка по замене, надо попросить, чтобы сюда прислали не командира полка, а заместителя командира. Можно было бы Варенникова в дивизии назначить командиром, а вместо него — офицера, прибывшего по замене.
— Если бы мне было оказано такое доверие, я, конечно, был бы очень благодарен, — начал было я.
— Но, но, но! — по-доброму перебивает меня Чичвага.— Командующему войсками округа нужен именно командир полка — на местный полк. Начальник назвал командующему две фамилии, в том числе вашу. Если генерал-полковник Стученко встретится с вами и побеседует, то прикажет назначить именно вас. Полк есть полк! А когда предлагается такая должность, капризничать нельзя. Хотя, конечно, надо учитывать, что это «королевский» полк.
Было видно, что Чичвага сам был против того, чтобы меня назначили именно на этот полк, но сказать об этом в беседе со мной он не мог, так как начальник Управления кадров уже заявил мою фамилию. Тогда я начал издалека:
— Но ведь можно сделать так, чтобы меня к командующему вообще не водили.
— Как это? Он же приказал представить на беседу обоих, после чего он лично объявит, кого предпочитает.
— На мой взгляд, начальник Управления кадров мог бы провести одного и до непосредственной беседы самого командующего с кандидатом расхваливать его по максимуму, а затем как бы между прочим сказать, что Варенникова тоже вызвали, но, оказывается, у него такие обстоятельства, которые, наверное, надо учесть, и забирать его из полка, где он замом, нежелательно. Дело в том, что начал капитально переоборудовать учебно-материальную базу, в том числе стрельбище и другие объекты, поэтому целесообразно дать возможность именно ему завершить начатое, так как другие этого сделать не смогут, — изложил я свой «план».
— Вообще-то, идея неплохая, — раздумчиво сказал Чичвага. — Пожалуй, пойду сейчас доложу начальнику. Постараюсь убедить.
Чичвага ушел, наказав, чтобы я ждал его в кабинете. Пока он обхаживал начальство, я дозвонился до Кандалакши и связался с командиром полка, обрисовал ему обстановку, в том числе по учебной материальной базе, особенно по стрельбищу, и предупредил его, что по этому поводу из Петрозаводска могут быть звонки. И действительно, мое предположение оправдалось: начальник Управления кадров буквально через несколько минут после меня беседовал с полковником Кобецом и последний полностью подтвердил все, что говорил я. Неудивительно, ибо всё это не было фантазией. Я на самом деле составил план капитального переоборудования учебной базы полка, закупил много оборудования, кое-что заказал на местных предприятиях. В общем, работа по подготовке к решающим действиям, в первую очередь, подготовка материальных средств, велась полным ходом.
Наконец вернулся Чичвага. Улыбнулся во весь рот:
— Кажется, кое-что прорезывается. Пошли к начальнику! Он хочет с вами переговорить.
Идем по длинному коридору, а Чичвага информирует меня о разговоре его начальника с Кобецом. Вдруг у входа в приемную к начальнику Управления кадров встречаю выпускника нашего курса академии подполковника Н.Трегубова. Мы обнялись. Трегубов мне говорит:
— Не стал тебе звонить, когда узнал, что ты тоже представляешься кандидатом на местный полк. Думаю, встретимся в Петрозаводске. Так и произошло.
— Николай, так это ты претендент на полк? Я этого совершенно не знал. А если бы знал, то сразу снял бы свою кандидатуру. — И затем, уже обращаясь к Чичваге, говорю: — Вот вам еще один убедительный факт против моего назначения. Кто имеет больше преимуществ? Конечно, подполковник Трегубов, а не я. Он уже является выше по положению — все-таки офицер для особых поручений командующего войсками округа.
С этим мы и зашли в кабинет к начальнику Управления кадров округа. Трегубов остался в приемной, поскольку с ним он уже встречался.
— Что же вы не сказали, что у вас там начинается работа по переоборудованию учебной базы? — спросил главный кадровик.
— Так меня никто об этом не спрашивал, — смиренно молвил я, а потом добавил: — Кроме того, оказывается, есть еще один весомый довод, чтобы отвести мою кандидатуру. Подполковник Трегубов даже по своему служебному положению имеет преимущества. Но это формальность, фактически его уже прекрасно знает командующий войсками округа.
— Ну, это не убедительно. Хотя что-то и значит. Давайте будем действовать так: я с Трегубовым иду к командующему, а вы с Чичвагой ожидаете меня здесь. На всякий случай.
Полковник забрал Трегубова и ушел, а мы остались в приемной. Я посмотрел на часы:
— Если все решится за два — два с половиной часа, то я мог бы сегодня попасть на мурманский поезд.
— Да, конечно… Но вы, Валентин Иванович, еще и дипломат — все так ловко обставили!
— Ничего я не обставлял. Все реально присутствует. Мне только непонятно, к чему этот формализм: ваш начальник сейчас будет представлять генералу Стученке его же порученца! Да он же знает его как облупленного.
Чичвага молча улыбнулся. Видно, в душе был согласен. Но тут вмешался дежурный по приемной начальника:
— Это же не обычный акт — назначение на полк.
Пропустив реплику дежурного, я продолжал, обращаясь к Чичваге:
— Вот попомните мои слова — придворным полком будет командовать Трегубов. Что бы там ни произошло, командующий никогда об этом не станет где-то говорить, а Трегубов может уверенно командовать и ждать повышения.
Чичвага уже не улыбался, а хохотал. Как говорят в народе, я не в бровь, а в глаз врезал. Действительно, на такие придворные посты и назначать надо придворных, тогда все будет «в порядке».
Минут через двадцать вернулся Трегубов. Веселый и радостный, сообщил нам, что все решено — его назначили. Мы поздравили. А Чичвага еще поздравил и меня. Трегубов с упоением рассказывал:
— Все прошло как по маслу. Командующий сказал, что он во мне не сомневается, и пожелал успехов. А начальник Управления кадров, когда я уходил, велел передать, чтобы вы оба его ожидали.
— Коля, я очень рад за тебя и еще раз поздравляю. Пошли кого-нибудь на вокзал — взять мне билет до Кандалакши. Вот требование для его приобретения.
— Это я сделаю, но мы должны еще обмыть! Поэтому давай условимся: когда встретитесь с полковником и получите от него ЦУ (ценные указания), дождитесь меня или моих звонков у Чичваги.
Наконец, начальник управления явился. Не получив, однако, от него никаких указаний, а лишь пожелание — и дальше служить хорошо, мы отправились к Чичваге. А Трегубов уже тут как тут.
— Хотел идти за вами. До отхода поезда остался час. Поехали! Машина уже «на парах», а в привокзальном ресторане решим все проблемы.
Чичвага вначале упирался — вдруг позвонит начальник, ведь уходить раньше начальства не принято, но потом согласился. В ресторане, оказывается, уже был готов стол с вкусной снедью. Первый тост, естественно, был провозглашен за назначение Николая. Затем начались воспоминания об учебе, друзьях-товарищах. В общем, было очень душевно и тепло.
Потом меня проводили к вагону, распрощались, и я уехал. В купе никого не было (я подумал сразу, что это работа Трегубова). Лег, но сон не приходил. А мысли нагромождались одна на другую. Как всегда, о службе, о жизни, о перспективе…
Лето в 1956 году началось рано. В мае уже растаял снег, и наш полк выехал в летний лагерь, который мы частично построили за лето 1955 года и закончили сейчас. Личный состав жил в палатках, в которых имелись печки, а все остальное — штаб, столовые, офицерские общежития, медпункт, клуб и т. д. — размещалось в помещениях барачного типа. Здесь же был и полевой автопарк. С выездом полка в лагерь зимние квартиры (казармы и остальное) начали капитально ремонтировать. Как и в прошлом году, офицерские семьи в большинстве своем отправлялись с малышами на юг. Мои поехали в Сухуми.
Сейчас вспоминаешь все это и удивляешься: сорок лет назад подполковник, заместитель командира полка, который, кроме денежного содержания, никакого побочного приработка не имел, был, однако, способен отправить семью на все лето на Черное море, где внаем снималась комната и дети могли пользоваться природной благодатью и хорошо питаться. Уезжали в начале июня и в конце сентября возвращались. Сегодня это звучит как сказка.
В напряженной боевой учебе и проведении капитального ремонта лето пролетело быстро. В лагере все руководство было поручено мне, а на зимних квартирах — начальнику тыла подполковнику Боксерману. Но когда в июле командир полка уезжал в отпуск, а одновременно с ним и другие заместители командира полка, то мне, как оставшемуся за командира, поручалось контролировать все.
Дела у нас шли неплохо. В августе мы провели выборочно контрольную проверку по основным видам боевой учебы. Результаты были обнадеживающие. Не совсем удачно решались проблемы капитального ремонта. Если огромную казарму, вмещающую в себя почти две тысячи солдат, нам удалось отремонтировать к сентябрю, то работы по столовой затянулись (штаб и другие здания не ремонтировались). Но чтобы их не скомкать и не сделать ремонт абы как, мы решили соорудить рядом со столовой времянку-барак с полевыми котлами, где разместить варочный цех, а под натянутым тентом поставить столы. Здесь же поставили умывальники полевого типа для мойки котелков. По расчетам, ремонт затягивался до октября.
В начале сентября вместе с возвращением командира полка из отпуска приходит телеграмма из округа, чтобы я опять приготовился выехать в Управление кадров округа в связи с рассмотрением моей кандидатуры на должность командира полка. Я показал это оповещение командиру полка.
— Да, видно, они вцепились основательно. Но зачем вызывать в Петрозаводск?
Кобец при мне связывается с Чичвагой и выясняет обстановку. Оказывается, непосредственно в Мурманске стоит 56-й стрелковый полк 67-й стрелковой дивизии. Командира этого полка полковника Александра Васильевича Пащенко выдвигают на заместителя командира 131-й стрелковой дивизии, которая стоит в Печенге. Рядом, через забор с 56-м стрелковым полком, был штаб дивизии, а через два квартала — штаб 6-й армии. Поэтому не было того дня, чтобы в полку не маячил бы какой-нибудь визитер.
Кобец — Чичваге в телефонную трубку сердито:
— Так это хрен редьки не слаще — что вы в прошлом предлагали, что сейчас. Передаю трубку Валентину Ивановичу.
— Здравствуйте, слушаю вас.
Чичвага:
— Ну, вы поняли обстановку? Однако самое главное в том, что уже есть предварительное решение — командующий войсками округа сказал: «Вот вы, кадровики, в прошлый раз вызывали сюда Варенникова. Вот его и назначить на 56-й стрелковый полк». Поэтому сейчас затевать что-то подобное прошлому разу опасно. Генерал Стученко вообще никому по несколько раз должность не предлагает.
— Так если все фактически решено, зачем мне ехать в Петрозаводск?
— Вопрос правильный. Поэтому я постараюсь убедить начальника Управления кадров вас не вызывать, а сразу прислать выписку из приказа о назначении.
Мы сидели с командиром полка в его кабинете и разбирали подробно обстановку в полку. Все было нормально. И, что особо примечательно, до сентября месяца не было ни одного чрезвычайного происшествия! Это в таком-то огромном полку!
Через час позвонил Чичвага и объявил, что командующий войсками округа решил меня не вызывать, а назначить сразу. Телеграмма будет послезавтра, выписка же придет вместе с предписанием на следующий день.
Кобец с печалью в голосе:
— Вот и пришла пора расставаться.
— Скажу откровенно, мне не хочется уезжать, — загрустил я. — Привык так, что все вроде родные. Да и полк, куда я должен ехать, стоит на «лобном месте» — кругом одни начальники.
— Это во многом зависит от командиров. Вот у нас штаб и службы дивизии стоят вместе с нами в одном городке. Но комдив никому не разрешает ходить в полк без его ведома. Только когда какая-то официальная проверка или что-то подобное. А в Мурманске этот полк — как проходной двор. Я разговаривал с командиром полка Пащенко.
Кобец вызвал адъютанта и отдал распоряжение, чтобы тот организовал ужин в комнате командира полка в столовой (была такая комната). И стал обзванивать заместителей командира полка. Условились через час встретиться в этой комнате, Боксерману было поручено обеспечить «горючее». Потом, обращаясь уже ко мне, Кобец спросил:
— А где семья?
— Вчера приехала.
— Вот как кстати. Вроде все договорились. Поскольку тебе надо еще собираться, давай сейчас организуем проводы, а там — занимайся своими делами.
Уже от себя позвонил домой и сказал, что немного задержусь: приехал командир полка. Не удержавшись, намекнул жене, что, очевидно, через пару дней поедем в Мурманск. Она немного помолчала, а потом обронила:
— Мы готовы и в Мурманск. За ним — Северный полюс?
— Это — посмотрим, — в тон ей ответил я.
А ведь сложилось так, что жена как в воду глядела — после Мурманска мы переехали служить хоть и не на Северный полюс, а на полуостров Рыбачий — все ближе к полюсу.
Ну, а на прощальном вечере все было, как обычно: теплые слова, добрые пожелания, мудрые наказы и конечно: «Не забывай, не зазнавайся, пиши, звони!» Просидели часа три. Разошлись грустные… Командир полка приказал адъютанту, чтобы помог мне собраться.
Дома меня встретили одним вопросом:
— Куда конкретно и когда?
Естественно, по ходу разговора возникали и другие проблемы. Но самая главная — жилье. Я успокоил. Сказал, что Кобец переговорит с командиром полка, а генерал Дудченко — с командиром Мурманской дивизии, и этот вопрос решат.
Учитывая, что мы уже «обросли» кое-какой мебелью, потребовалось заказывать контейнер. Пришла телеграмма о моем назначении. Это было основанием для выдачи мне проездных документов. А дальше все пошло, как и предполагалось. Ходил по вызову к командиру дивизии. Он принял меня вместе с заместителями командира дивизии, поблагодарил за службу, за вклад, который я, по его мнению, внес, и пожелал от имени всех, чтобы полк, которым я буду командовать, был отличным. Зачитал приказ, которым мне объявлялась благодарность и я награждался памятным подарком.
Вечером командир полка собрал офицеров. И тоже выступил со словами благодарности. Все было очень хорошо и от души. Но на сердце, как всегда в таких случаях, тоскливо: жаль расставаться с отличным коллективом и совершенно не ясно, что меня ожидает там, на новом месте.
Пришла выписка из приказа о моем назначении командиром 56-го стрелкового полка 67-й стрелковой дивизии и предписание, подписанное командующим войсками Северного военного округа, где определены сроки моего прибытия к новому месту службы.
Мы быстренько собрались и — в путь! В Мурманск поезд приходит утром. Не успели вагоны остановиться, как к нам в купе входят два подполковника: один из них — заместитель командира полка по политчасти Сбитнев, второй — начальник тыла полка Титов. Мы тут же перезнакомились и, разместившись в двух машинах, поехали на квартиру. Первый раз, когда я приезжал в Мурманск на разбор Жукова, город на меня особого впечатления не произвел— то ли я должного интереса не проявил, то ли потому, что сразу с вокзала мы отправились в Североморск. Но сейчас передо мной открывался большой город с красивой центральной улицей, интересными зданиями. Дом, в котором мы должны были жить, находился в центре города. Квартира хорошая, теплая. Правда, она давно не видела ремонта, но это дело второстепенное. Главное, что она есть. Вдобавок в ней была еще и кое-какая мебель, принадлежащая, правда, гарнизонной КЭЧ (квартирно-эксплуатационной части). Мы разнесли вещи по комнатам. Я записал номер телефона и вместе с подполковниками отправился в полк, оставив жену с ребятами устраиваться и пообещав скоро приехать. Но приехал только вечером. Хорошо, что Титов проявил заботу и прислал ко мне на квартиру командира хозвзвода полка. Старшина помог хозяйке устроиться и привез для временного пользования кое-какой солдатский скарб, имея в виду, что контейнер подойдет не сразу.
Чем ближе мы подъезжали к расположению полка, тем больше я волновался. Удивительно, но я не испытывал этого чувства, когда меня вызывал командующий войсками округа, когда предстояла или проводилась какая-нибудь проверка. Но здесь вроде и причин особых не было, а волновался. Наверное, интуиция подсказывала мне недоброе. Подъехали к КПП (контрольно-пропускному пункту), представлявшему собой хижину из старых почерневших досок с небольшим окошком. После длительных сигналов из нее вышел замызганный, весь в саже, солдат. Не глядя на нас, открыл одну створку ворот, которая тоже висела на одной петле (вторая створка вообще не открывалась), и, расставив ноги, стал ждать, когда машины заедут в военный городок. У меня сжалось сердце.
Я приказал заглушить двигатели и заехать в городок через 20 минут, а мы отправимся пешком. Все молча вышли, прошли в открытую створку. Я отдал честь удивленному солдату, который с любопытством рассматривал нас, все оглядывался почему-то назад (возможно, предполагал, что я честь отдал кому-то другому). Меня поразило, что в городе в основном чисто, дороги и тротуары асфальтированы, а в военном городке, который должен быть олицетворением лучшего, приходится в буквальном смысле месить грязь. Была осень, дожди, но откуда взялась земля для грязи?
Мы остановились посреди дороги. Справа шла деревянная стена обветшалого паркового строения, прямо дорога уходила на тыловой двор, впереди, слева от дороги, виднелось добротное длинное одноэтажное кирпичное здание — это был штаб и медицинский пункт полка. А строго влево, за большим условным плацем, стояли параллельно две массивные трехэтажные казармы, между которыми образовался еще один небольшой плац.
Мы стояли, а я думал: как можно в этих условиях жить? Пролетела мысль: «А ведь здесь и голову можно сложить!» Я попросил провести меня к командиру полка. Зашли в штаб: светло, чисто, уютно — совсем другой мир. В кабинете командира полка из-за стола встал подтянутый, энергичный полковник. Я представился. Он приветливо улыбнулся, пожал мне руку и отрекомендовался:
— Полковник Александр Васильевич Пащенко, командир полка. А это — начальник штаба полка подполковник Леонид Андреевич Дубин.
Я глянул на краснощекого, но уже значительно облысевшего подполковника и сразу не смог вспомнить — где я его видел? Эти черненькие, быстренькие глазки. На фронте? В Группе войск в Германии или в академии? Ну, где? А он стоял и улыбался до ушей. Наконец не выдержал и «выстрелил»:
— Я же Ленька Дубин — редактор школьной газеты!
Господи, это же наш Ленька! Ленька из Армавира.
Мы обнялись и долго тискали друг друга в объятиях, не обращая внимания на окружающих. Пащенко, глядя на нас, заметил:
— Вот в народе говорят, что муж да жена — одна сатана. А здесь командир и начштаба — одна сатана. Дело, в общем, будет.
После общей беседы Пащенко отпустил всех. Мы остались вдвоем. Я понял, что сейчас будет сказано главное. И не ошибся.
— Валентин Иванович, — начал Пащенко, — скажу откровенно — я тебе не завидую. Полк тяжелейший, устроен плохо. Никто не хочет заниматься ремонтом. Условия— сам уже видел. Стрельбище далеко. Полк замучили самовольные отлучки. Офицеры обозлены. Боевая подготовка еле-еле тлеет.
И в этом духе «информировал» меня больше часа. А меня все подмывало спросить: «Если в полку такая обстановка, то почему же вас выдвинули заместителем командира дивизии?» Но вместо этого спросил:
— Так что вы рекомендуете делать? Так же продолжаться не должно!
— Это точно, — согласился он охотно, — так продолжаться не должно. Но так будет продолжаться, пока старшие начальники не повернутся к полку лицом.
— А вы ставили этот вопрос перед кем-нибудь?
— Конечно, ставил. И мне постоянно отвечали: меры будут приняты. Или просто молчали. И вот мер никто не принимает, а все рассчитывают, что полк все решит сам или обойдется как-нибудь. Поэтому до меня сняли сразу двух командиров полков: один и года не прослужил у нас, а второму дали покомандовать всего шесть месяцев. Лишь я не только продержался полтора года, но и выдвинулся. А что вас ожидает, я не могу даже предположить, тем более что против вашего назначения на этот полк и командование армии, и командование дивизии. Вы представляете? Все и всё против вас. У них свои есть кандидаты и первый из них — Дубин, а тут вы.
— Мне все ясно, — оборвал я поток его «красноречия».— Очевидно, мне надо представиться командарму и комдиву, а затем принимать дела.
— Да, пожалуй, надо представиться, — согласился Пащенко. — Что касается приема дел, то все материально ответственные лица представили свои рапорта, и мы можем подписать документ о приеме и сдаче уже сегодня. Дело в том, что мне приказано завтра утром выехать в Печенгу к новому месту службы.
Меня это крайне удивило, но я согласился. Взяв офицера штаба полка, я поехал к командующему 6-й армией. Это минутах в десяти от полка. Оказалось, что командарм генерал-лейтенант Баринов в отъезде, за него остался начальник штаба армии генерал-майор Никитин. Он принял меня сразу. Я вошел в кабинет и с порога:
— Товарищ генерал! Подполковник Варенников. Представляюсь по случаю назначения на должность командира 56-го стрелкового полка.
Никитин встал из-за стола и, не подавая мне руки, стал прохаживаться по просторному кабинету:
— Здравствуйте, товарищ подполковник. Вы понимаете, получилось какое-то недоразумение. Дело в том, что Военный совет армии принял решение и представил на эту должность подполковника Дубина. Видно, командующий войсками по каким-то причинам не успел рассмотреть наше решение. Я уверен, что оно будет удовлетворено. Поэтому считаю, что вам не следует пока принимать полк. Лучше подождать.
— Товарищ генерал, я совершенно не намерен что-то ждать. Мне приказано сегодня прибыть в Мурманск и вступить в должность командира полка. Что я уже и делаю. Если командующий войсками округа изменит свое решение, я сдам полк тому, кому будет приказано.
— Смотрите! Я вас предупредил, потому что не хотел, чтобы вы оказались в смешном положении: только принял и тут же надо сдавать.
— Ничего, мы переносили и более сложные потрясения. Если у вас нет ко мне никаких указаний, то я мог бы действовать.
— Да, нет. Указаний никаких.
— Разрешите идти?
— Идите!
Я вышел. Но не подавленный, а злой. Что за ханжа? Что за манера разговаривать с новым, совершенно незнакомым офицером? Я прибыл к новому месту службы с надеждой, что поддержат, помогут, а здесь все наоборот.
Верно говорится: нам не дано предугадать… Через 20 лет мы с Никитиным встретились в Москве. Он был генерал-майором, преподавателем Военной академии им. М.В. Фрунзе, а меня, генерал-полковника, назначили председателем Государственной экзаменационной комиссии по выпуску слушателей академии. В то время я уже несколько лет командовал Прикарпатским военным округом. Начальником академии был генерал армии А. Радзиевский. Делая разбор деятельности профессорско-преподавательского состава академии, я вглядывался в лица людей, участвовавших в этом совещании. И вдруг увидел Никитина. Он мало изменился. Очевидно, он почувствовал, что я его узнал. Я закончил выступление, Радзиевский поблагодарил меня за рекомендации, заявив при этом, что все они будут выполнены, после чего совещание завершилось и мы, уже в вольной беседе с преподавателями, вместе с Алексеем Ивановичем отвечали на вопросы. Вдруг раздается голос Никитина:
— Алексей Иванович, а ведь генерал-полковник Варенников — это наш, с Заполярья. Вот мы какого вырастили!
Алексей Иванович вопросительно посмотрел на меня. Я вынужден был ответить:
— Да, было дело — мы с товарищем генералом служили на Севере.
Будучи умным человеком, Радзиевский понял, что ничего хорошего вспомнить о Никитине я не могу. На том наша встреча и закончилась.
Ну, а в 1956 году после «любезной» беседы с врио командующего 6-й армией я поехал в штаб дивизии. Командира дивизии генерал-майора Давиденко тоже на месте не оказалось — уехал в Москву учиться, за него остался начальник штаба дивизии полковник Крутских. В приемной сидел лейтенант. Я попросил его доложить полковнику обо мне. Лейтенант ушел за таинственную дверь. Через минуту вернулся немного взъерошенный, но сообщил:
— Товарищ полковник сказал: «Хорошо». И больше ничего.
— Ну, раз «хорошо» — будем ждать.
Прошло полчаса. Вдруг дверь кабинета распахивается и на пороге появляется крепкий, среднего роста полковник с крупным лицом. Сделав вид, что меня не замечает, он стремительно проходит мимо и удаляется по коридору Я посмотрел на лейтенанта. Тот пожал плечами, но ничего не сказал. Прошло еще минут 20. Полковник возвращается и, все так же не замечая меня, идет в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Минут через пять я обращаюсь к лейтенанту и говорю:
— Доложите полковнику. Если он очень занят и не может меня сейчас принять, то я приду в удобное для него время, а сейчас ухожу в полк.
Лейтенант зашел в кабинет и буквально через несколько секунд выскочил, приглашая меня зайти. Я подумал: подействовало! И еще пришла мысль хоть и тяжелая, но ясная и реальная: «Что ж, война — так война! Сдаваться не будем!» С этим я и зашел к полковнику Крутских. Он стоял посередине кабинета, широко расставив ноги. Не выслушав меня (а я хотел представиться) и не поздоровавшись, сразу «взял быка за рога»:
— Чего вы волнуетесь? Я знаю, что вы подполковник Варенников, что вы якобы назначены на 56-й полк, что вы даже намерены этот полк принимать, хотя у нас давно вместе с Военным советом армии принято решение — назначить Дубина. Полк сложный, он все знает (два года начальником штаба), мы его знаем, и это все обеспечит успех делу. Логично! Вы были у начальника штаба армии?
— Во-первых, товарищ полковник…
— Нет, нет! Вы были у начальника штаба армии генерала Никитина?
— Вы меня не перебивайте, иначе я уйду! Я к вам пришел не наниматься на работу, а довести до вашего сведения, что, согласно приказу командующего войсками, я с сегодняшнего дня командир 56-го стрелкового полка. Не якобы назначен, а уже командир полка. Нравится это кому-то или не нравится — другой вопрос. Я совершенно не волнуюсь, как вы заявили. Я более часа у вас в приемной, а вы не принимаете и даже не ориентируете, когда можете принять! Учтите, пока существует приказ командующего войсками, я буду командовать полком, и никто не имеет права, кроме командующего, отстранить меня от командования.
— Вы что мне здесь читаете мораль? Вы где находитесь?
— Я никогда и никому мораль не читаю, тем более старшим. Я разъясняю. И полностью отдаю себе отчет, где я нахожусь и с кем разговариваю. Есть ли у вас ко мне какие-либо указания, товарищ полковник?
— Ишь какой…
— Какой уж есть!
— Есть рекомендация — пока в командование полком не вступать, а подождать, когда в верхах разберутся с этим недоразумением.
— Учту вашу рекомендацию, но полк я уже принимаю. Разрешите идти?
— Идите!
И что-то еще было сказано вслед, вроде того, что «… на все четыре стороны». Я вышел, попрощался за руку с лейтенантом и пошел по длинному коридору В небольшом холле, где лестница шла на первый этаж, было большое окно, обращенное в военный городок нашего полка. (Штаб дивизии, как уже сообщалось, находился от полка через забор.) Я подошел к окну. Это был прекрасный наблюдательный пункт — все как на ладони. Можно было представить, что каждый начальник, сидя на своем рабочем месте на втором этаже, имел отличную возможность наблюдать буквально за всем, что происходит в полку. Постоял я, погрустил… Представил внутренние проблемы и внешние, которые будут исходить от армии и дивизии, но, не поддаваясь этому настроению, наоборот, еще больше озлобившись на свое будущее руководство, решительно отправился в полк.
Офицер ожидал меня внизу, а машину мы отпустили сразу. Я извинился, что заставил долго ждать, и сослался на обстоятельства. Штаб дивизии располагался в начале небольшого переулка. А на углу, уже вдоль основной магистрали, составляя своей тыльной стеной часть границы нашего военного городка, стоял гарнизонный Дом офицеров. Это длинное двухэтажное здание имело приличный внешний вид и хорошую внутреннюю «начинку», в том числе отличный зрительный зал.
Обогнув Дом офицеров, мы вошли через знакомый КПП в свой теперь уже родной военный городок. Выскочил дежурный и четко представился. Я подумал, что кто-то уже «приложил руку» (наверное, наша утренняя «прогулка» от КПП до штаба полка стала достоянием начальника штаба). Это хорошо. Дело шло к вечеру. Меня ожидал Пащенко:
— Ну, наконец-то! А я уж думал, что эти акулы тебя проглотили.
— Да нет. Вроде все обошлось. Начальники здесь очень любезные и внимательные…
— Мне все известно в деталях, — засмеялся Пащенко.— Крутских мне говорит: «Ну, и тип приехал!» Валентин Иванович, учитывая, что я завтра утром все-таки должен уехать уже в Печенгу, предлагаю: первое — подписать все документы о приеме и сдаче; второе — направить донесение командиру дивизии; третье — попить чайку на прощание — я все организовал.
Предложение было принято. Расположились в кабинете командира полка. Начальник штаба представлял очередной рапорт — донесение соответствующего начальника, последний подтверждал, что им подписано, и уходил. Пропустив всех и объявив, что завтра на разводе на занятиях должно быть сто процентов личного состава, кроме стоящих в наряде, я подписал заготовленное на имя командира дивизии донесение о том, что 56-й стрелковый полк принял, а Пащенко — соответствующее донесение, что сдал.
Затем мы перешли в кабинет заместителя по политчасти Сбитнева — здесь был накрыт стол. Действительно, был только чай и бутерброды.
— Валентин Иванович, я совершенно не пью, — пояснил Пащенко. — Если желаешь, могут принести.
— Так это же прекрасно — душистый чай! Ничего не надо. Тем более что и товарищи, видно, к этому привыкли.
Весь день у меня крошки во рту не было, да и утром я перехватил на ходу, поэтому набросился на бутерброды, которых было предостаточно. Разговор вертелся вокруг полка, вокруг 131-й печенгской дивизии, в отношении начальников. Я, разумеется, только слушал, не высказывая своего отношения ни по одному вопросу. Считал, что просто нетактично что-то говорить человеку, побывавшему всего несколько часов в тех условиях, в которых товарищи «варились» уже годами.
Пащенко особое внимание уделил начальнику штаба дивизии полковнику Крутских:
— Дмитрий Андреевич — своенравный человек. Упрямый. Считает, что только он единственный в дивизии мыслит правильно и отдает умные распоряжения. Остальные или заблуждаются, или не полностью представляют проблему, а поэтому идут путем полумер. Особое удовольствие он получает, поучая командиров полков. Вот и сейчас, оставшись за командира дивизии, он по несколько раз на день дает указания. Я уже привык к этому и, не желая портить себе нервы, всегда с ним соглашаюсь и делаю свое дело.
— Вот и во встрече с тобой, Валентин Иванович, — продолжал Пащенко, подталкивая меня к обсуждению темы, — он проявился таким, каков он есть. Приехал новый офицер, тем более на должность командира полка, а он?!
Я ел и слушал, слушал и ел. Естественно, на шутки реагировал, а серьезные вопросы старался не обсуждать. Вот и о Крутских. Конечно, я совершенно не комментировал его поведение. А забегая далеко вперед, обязан отметить, что впоследствии мы с ним были не только в хороших отношениях, но стали близкими друзьями. И это сохраняется по сей день. Вот такие повороты бывают в жизни. Через несколько лет, вспоминая нашу первую встречу, сказал мне: «Ну, посудите сами: начальник штаба армии, оставшись за командарма, сует мне в лицо постановление Военного совета армии с ходатайством о назначении Дубина командиром полка. Что я должен делать?» Конечно, Дмитрий Андреевич Крутских был прав, но лишь отчасти. Остальное он просто хотел опустить, потому что оно его лично не украшало, особенно метод обращения. Я, конечно, об этом ему никогда не напоминал, а сделал это только здесь и для того, чтобы наши молодые офицеры, да и не только офицеры, могли бы на таких примерах делать для себя лично нужные выводы.
А ведь в свое время мне представилась возможность, так сказать, «отыграться». После окончания Военной академии Генерального штаба я получаю назначение на должность командира 26-го армейского корпуса (Ленинградский военный округ), штаб которого стоял в Архангельске, а одна из дивизий — 69-я мотострелковая — дислоцировалась в Вологде. Объезжая войска, я поездом прибыл в Вологду. На перроне вокзала меня встречает… — кто бы вы думали? — командир вологодской дивизии генерал-майор Дмитрий Андреевич Крутских.
Вот такие повороты делает судьба по жизненному пути. Но к тому времени мы были уже в дружеских отношениях и все негативное между нами поросло мхом.
Затянувшийся наш с Пащенко прощальный чай подошел к концу. Он объявил, что за ним уже из Печенги прибыли «его» машина и адъютант и на рассвете он убывает. Мы тепло проводили его. С полком и отдельно с офицерами он, оказывается, уже распрощался.
Уже перед штабом, садясь в машину, Пащенко еще раз сказал мне:
— Сложнейший полк, тяжелейшая ноша. Это только я смог на нем продержаться полтора года. А тебе желаю: «Ни пуха ни пера!»
Мы расстались друзьями. А через несколько лет судьба опять нас свела, но теперь отношения были далеко недружескими.
…Вернувшись в помещение штаба, зашли в кабинет командира полка и договорились о последующих наших действиях: на завтра, на неделю и на месяц. Завтра я провожу развод на занятиях и на общем построении представляю себя полку (коль некому это сделать из дивизии или штаба армии); до обеда обхожу полк и подробно знакомлюсь со всеми подразделениями и объектами полка на месте; в обеденное время проеду на стрельбище в район выхода полка по боевой тревоге; вечером проведем совещание с офицерами полка, на котором поставлю задачи. А дальше наш календарь уточним.
Распрощались. Начальника штаба и его заместителя попросил зайти ко мне с планами боевой подготовки и подъема полка по тревоге.
Просмотрев документы в общих чертах, сказал Дубину, чтобы он провел всю организаторскую работу на завтра и отправлялся домой, а заместитель начальника штаба — ждал у себя, пока я закончу знакомиться с документами.
План боевой учебы (боевой и политической подготовки) был обычным. Все это мне было знакомо по прежней службе. Не ясно было лишь, в какой степени он выполнен и с каким качеством. Пригласив заместителя начальника штаба майора Семенова, попросил его в общих чертах дать мне ориентировку в целом и за каждую роту. Оказалось, формально все отмечают, что расписание занятий выполняется, а фактически этого нет: много времени тратится на дорогу к учебным полям, к стрельбищу, да и личный состав частенько направляется на различные работы, в основном на разгрузку сейнеров с рыбой. Из подробной характеристики каждой роты и батальона, сделанной майором, следовало, что самым лучшим подразделением является полковая школа майора Теряева. Остальные — с трудом тянут на тройку. Но главный бич — чрезвычайные происшествия и самовольные отлучки.
Сложнее обстояло дело с подъемом полка по боевой тревоге и выходом в районы сосредоточения. Полк в основном уже завершал переход с конной тяги на автомобили (в полку осталось всего около двадцать лошадей), но мероприятия, обеспечивающие действия полка на автомашинах, еще не только не проводились, но даже не были спланированы. Ни один батальон не проработал выход из парка на основные магистрали для движения в район сосредоточения. Это вообще уже ни в какие ворота… Я был крайне поражен.
Тут же пригласив заместителя начальника штаба, я продиктовал ему суть содержания приказа командира полка о повышении боевой готовности с учетом перехода полка на автомобильную тягу. Договорились, что до обеда приказ будет готов, я его подписываю и он доводится под роспись всем командирам подразделений. В этот же день во второй половине дня проводятся тренировки по посадке и высадке личного состава на закрепленный транспорт, с предварительным выходом машин в пункты посадки.
Домой приехал поздно, немного уставший, но довольный тем, что уже начал «закручивать». А дома — все уже сияло. Чисто, аккуратно, светло. Ужин — на парах. Ребята, не дождавшись меня, спали. Жена поворчала, что я не нашел даже минуты позвонить, но потом притихла, когда я рассказал в общих чертах, что дела в полку — хуже некуда, да и у меня не все гладко. Поужинав второй раз, я прикинул конкретный план действий на завтра. Все-таки интуиция — большое дело. Понимая, что штаб армии и штаб дивизии будут строить козни, я представлял, что главным коньком они изберут боевую готовность. Следовательно, здесь надо сосредоточить основные усилия. Продумал также детали моей предстоящей встречи с личным составом полка. Позвонил в полк дежурному и спросил, какой взвод в полку является знаменным. Оказалось, что он этого не знает. Даже вообще не помнит, когда выносили знамя, хотя служит в полку третий год. Я приказал ему, чтобы он разобрался по этому вопросу с начальником и заместителем начальника штаба полка и чтобы завтра на построение полка было вынесено знамя.
Через полчаса мне звонит Дубин и говорит, что на основном плацу ничего этого сделать нельзя — грязь! Можно на малом плацу между казармами, но там будет очень тесно. Я утвердил малый плац, но предупредил, что церемониал с выносом знамени и с его уносом должен быть соблюден точно.
Утром я приехал пораньше. Начальник штаба уже тренировал всю систему, в том числе знаменный взвод. Церемония построения прошла хорошо. Полк стоял с развернутым боевым знаменем. Выступая перед личным составом, я сообщил, что приказом командующего войсками Северного военного округа генерал-полковника Стученко я назначен командиром 56-го стрелкового полка, а полковник Пащенко убыл служить с повышением в соседнюю — печенгскую дивизию. Далее я рассказал о себе, своей службе, о том, что уже приобрел навык жизни в Заполярье. Откровенно поведал и о своих первых впечатлениях, которые сложились о полке, похвалил дежурного по полку, назвав его звание и фамилию. Знаю, что полковая школа, как и должно быть, лидирует в боевой подготовке, поддержании порядка и дисциплины. Всем надо брать пример. Отметил, что все хорошее мы сохраним и будем развивать, а недостатки — будем поправлять. Особое внимание будет обращено на обустройство полка, дисциплину и порядок — все вместе мы можем сделать многое.
Отдельно выделил вопрос о боевой готовности. Подчеркнув, что это первостепенной важности раздел жизни любой воинской части, и имея в виду, что полк перешел на автомобильную технику, но еще не провел ни одной тренировки, я сказал: «Необходимо уже сегодня, во второй половине дня, тактико-строевым методом, по элементам, а затем в комплексе тренировать каждую роту и батарею». А вечером на офицерском собрании командирам подразделений доложить о проведенных занятиях. Предварительно, конечно, детально рассказал и показал, как это надо делать. При этом предупредил, что в первой половине обойду расположение всех подразделений. В заключение пожелал хорошо подготовиться и успешно отчитаться на предстоящей итоговой проверке за 1956 год.
По всеобщему мнению, все прошло хорошо. Особо важно было то, что боевое знамя, когда его вносили и выносили, пронесли перед строем полка. Я видел, что это солдат тронуло и взволновало. И хотя торжественного прохождения не было (негде было развернуться), но и без него цель была достигнута: я представился полку и намерен вместе со всем личным составом идти вперед.
После построения пошел знакомиться со всеми подразделениями и объектами. Впечатление было самое тяжелое, за исключением полковой школы. Все запущено, ветхое, окна, двери и полы сгнили, санузлы в ужаснейшем состоянии. В общем, верно сказал Пащенко: «Тяжелейшая ноша!» Но раскисать не в моих правилах. Надо искать пути, как выкарабкаться из этой ямы.
Обедал вместе с личным составом полка. Еда понравилась. Но в столовой — как в гробу. Стены и потолок не просто грязные и темные, а черные. После обеда подписал приказ по полку о повышении боевой готовности полка в связи с переходом на новую технику и уехал на стрельбище. Это — в 12 километрах от Мурманска, южнее города. Недалеко от поселка Нагорновский. На самом стрельбище, кроме двух скромных небольших деревянных вышек (одна — на стрелковом стрельбище, а вторая — на директрисе для стрельбы САУ — самоходно-артиллерийских установок) и огромного ветхого сарая, где складывались мишени, ничего не было.
Значительно лучшее впечатление произвел запасный район сосредоточения. Для всего личного состава отрыты траншеи. На каждый взвод — большой блиндаж с местом для установки печки. Подготовлены места (блиндажи) для ротных и батальонных командиров. Хорошо оборудованы блиндажи для штаба полка. Имеется проводная связь (на столбах) как к самому району, так и внутри него. Оборудован тыл полка и батальонные хозяйственные пункты. Настроение после знакомства с районом сосредоточения поднялось. В этом основном районе сосредоточения были только окопы и траншеи. Но в то время и не разрешалось— в целях сохранения расположения основных районов в тайне — оборудовать там капитальные сооружения типа блиндажей.
Возвращался в полк в приподнятом настроении. Ощущение начавшегося подъема еще больше укрепилось, когда на офицерском совещании все командиры батальонов и отдельных рот доложили: тренировки с выводом личного состава в пункты сбора и подачей туда автомобилей проведены, все нормально. Я поблагодарил офицеров за проделанную работу и предупредил, что вместе со штабом проведу общий подъем полка или отдельных подразделений. И к этому быть надо готовыми буквально сегодня с вечера и ночью.
Офицеров отправил по подразделениям, а я с заместителями командира полка здесь же, в офицерском классе штаба полка, продолжил разговор. Для начала поинтересовался:
— Товарищи, какие у вас впечатления после тренировки?
Дубин:
— Конечно, можно было бы провести более эффективно, если бы командирам подразделений дали возможность лучше подготовиться. Это — во-первых. Во-вторых, желательно такие занятия проводить в день только с одним батальоном или только со спецподразделениями полка. Тогда и штабу легче контролировать. В-третьих, в связи с тем, что у нас пока один выход из парка, то при выезде машин произошло форменное столпотворение. На наведение порядка тоже потребовалось время. Но в целом определенная польза, несомненно, есть.
Сбитнев:
— Тренировка принесла большую пользу. Ведь первый раз на автомобилях! Уже сам дух у людей другой. Еще бы! Они — на технике. А все те недостатки, что проявились,— вполне естественны. К следующему занятию можно подготовиться лучше.
Заместитель командира полка по техчасти Клементьев:
— Разделяя высказанное мнение, я одновременно вношу предложение — уже сегодня, буквально сейчас, сделать два дополнительных выхода из парка. Операция проста — надо лишь снять в этих местах забор. Один выход — для 1-го и 2-го стрелковых батальонов, техника которых ближе к тыловому забору парка, и там же их пункты сбора; второй — для батареи САУ: она выходит из парка и сразу останавливается. Это ее пункт сбора. Остальные, т. е. 3-й стрелковый батальон и специальные подразделения, выходят по старой схеме через центральный выход.
Все поддержали это предложение. Я вызвал инженера полка и поручил ему силами саперной роты «смастерить» эти два дополнительных выхода, проделав проемы в заборе и подступы к ним с обеих сторон, т. е. дорогу. Начальник штаба получил задание организовать в парке и на территории военного городка четкое регулирование движения, а заместителю по технической части — провести занятия с водителями автомобилей 1-го и 2-го стрелковых батальонов под общим руководством представителей командования этих батальонов и батареи CAУ. И хоть Дубин немного ворчал — «Ну зачем горячку пороть? Сделаем все не торопясь!», — но план мы выполнили полностью.
Пока провели дополнительные тренировки, да возились долго с этими двумя новыми выходами, пролетело время. Разошлись поздно, когда ехали домой, предупредил водителя, что, возможно, сегодня ночью его вызову, так что машину надо поставить прямо у дежурного по парку. Ну а если кто-то объявит тревогу, то тут уж жми на все педали.
Мои предположения оправдались. В три часа ночи начальник штаба армии с оперативной группой и начальник штаба дивизии нагрянули в полк и объявили тревогу. Через 15 минут я был уже в полку. Представился начальнику штаба армии. Тот молча поздоровался за руку. Я выслушал дежурного по полку — все ли оповещены. Получил положительный ответ. Рядом и несколько в стороне от входа в штаб был поставлен — по ранее отданному мной приказу — большой стол, за которым сидел заместитель начальника штаба с картой и журналом регистрации докладов. Здесь же был установлен выносной телефонный аппарат и радиостанция командира полка, по которой командиры подразделений должны были докладывать с пунктов сбора о готовности к движению в район сосредоточения. Стол был освещен приглушенным светом лампы от аккумуляторной батареи.
В кромешной темноте, поскольку начальник штаба армии приказал электричество выключить, полк шевелился, как разворошенный муравейник. Лишь отдельные ручные фонарики, в помещениях — керосиновые лампы и в парке — подфарники машин позволяли как-то ориентироваться.
Начальник штаба полка Дубин, бегая по своему кабинету, кричал на коменданта: «Где плашки?» Тот ничего не мог ответить, и они оба суетились, разыскивая эти восковые светильники, чтобы зажечь их и создать рабочую обстановку в кабинетах. Я сказал дежурному по полку, который был рядом со мной:
— Пригласите ко мне начальника штаба полка и вызовите начальника связи.
Подошел Дубин и с огорчением развел руками:
— Не можем найти плашки…
— Да пускай этим занимается комендант, а вы с заместителем начальника штаба садитесь за этот стол и принимайте доклады. Командир 2-го батальона и командир батареи САУ уже доложили, что они в полном составе находятся в пункте сбора и готовы к движению в район сосредоточения.
Действительно, эти доклады по радио только что прозвучали, и генерал это слышал. Дубин успокоился, уселся за стол и стал принимать остальные доклады. Заместитель начальника штаба записывал их в журнал и проставлял время.
Подошел начальник связи. Я обращаюсь к генералу:
— Разрешите уточнить — полку выходить в запасный или в основной район сосредоточения?
В это время подошел полковник Крутских:
— В казармах сейчас проверяют: кто остался и что осталось, — доложил он генералу, — а я был в парке. Не знаю, как только они никого не задавили?
— Вообще, у них все суетятся, мотаются туда-сюда, не представляя четко своей задачи, — вторит ему генерал.
Я, конечно, не вытерпел:
— Все идет по разработанному в полку плану. Еще не прошло и 30 минут с объявления тревоги, а подавляющее большинство подразделений доложили, что они со всем личным составом и транспортом уже находятся в пунктах сбора. А то, что отдельные суетятся, так это было всегда. Человек, может, что-то забыл или бежит с каким-то докладом. Не это главное. Главное — в принципе — справится полк или не справится с поставленной задачей.
— Нам виднее, что главное, — сухо отрезал генерал. — Мне вот непонятно: через въездные ворота не прошло и половины полка, а вам докладывают, что все уже в пунктах сбора.
Здесь, вроде как выручая нас, вмешался Крутских:
— Они в парке сделали проломы в заборе и через эти проломы вывели много подразделений.
— Это не проломы, а два оборудованные вчера дополнительные выходы из парка. Все делается по плану, — поправляю его я и, обращаясь к генералу, говорю: — Прошу все-таки уточнить, в какой район сосредоточения выходить полку. Время идет. Это же учитывается.
— Что вы со своим районом носитесь? — взъерепенился генерал. — Надо будет — поставлю задачу.
— Но я хотел вперед послать оперативную группу и роту связи, чтобы к приходу полка они все организовали, в том числе связь с пунктом постоянной дислокации по телефону.
— Откуда там может быть телефонная связь?
— Она уже существует. Я вчера все это сам видел.
Генерал и Крутских переглянулись.
— Посылайте телефонный взвод роты связи, и всё. Оперативную группу посылать не надо, — распорядился генерал.
Я сказал, чтобы Дубин отдал необходимые распоряжения. Поинтересовался, кто еще не доложил о прибытии на заданное место сбора. Оказалось, доложили все, некоторые даже по нескольку раз, и просили уточнить дальнейшую задачу.
Дубин поставил задачу начальнику связи. Однако в это время генерал разрешил включить в военном городке электроосвещение и приказал дать отбой, технику поставить в парк, личный состав вернуть в казармы, проверить и утром сделать подъем на два часа позже, а далее — все по распорядку дня. К этому моменту подошли все заместители командира полка. Генерал подумал и добавил:
— Я не намерен делать отдельно специальный разбор. Вы сами видели, как много было недостатков. Особенно эта бестолковая беготня. И правильно отметил полковник Крутских, что только чистая случайность не привела к ЧП.
Я молчал, а внутри все кипело: почему же не сделать разбор? Почему не назвать конкретные цифры и факты?
Генерал между тем продолжал свое наставление:
— Сами разберитесь, а штаб армии и штаб дивизии дадут вам необходимые материалы. Кстати, и начальнику штаба полка надо не плашки какие-то разыскивать во время тревоги, а вместе с командиром управлять полком.
Мне было жалко Леньку Дубина. Однако упрек был справедливый, хотя Дубин в ходе событий и смог собраться. Под конец генерал сказал, что он и все офицеры дивизии уезжают, а я обязан позвонить и доложить дежурному по штабу армии, когда все и всё вернутся в казармы.
Генерал уже собрался уезжать, как вдруг дежурный по полку доложил, что командир телефонного взвода роты связи звонит из района сосредоточения. Генерал подошел к телефону сам, переговорил с лейтенантом и затем мне:
— Пускай сворачиваются и возвращаются в Мурманск. До свидания.
Мы распрощались. Начальство уехало, а нам предстояло все две тысячи человек уложить на отдых и доложить в штаб армии. Позвонив в район сосредоточения, я объявил лейтенанту и всему взводу благодарность, приказал все свернуть и аккуратно, без происшествий, вернуться в полк. Оповестил, что полку объявлен отбой.
Пока подразделения возвращались в казармы, мы сами сделали предварительный разбор. Все пришли к единогласному выводу, что принципиально полк с задачей справился. Очень важно, что мы провели тренировку. Однако в ходе и тренировки, и этой проверки вскрылось много дополнительных вопросов, которые надо решать. Договорились, что штаб напишет краткий приказ, в котором отметит лучшие подразделения и отличившихся офицеров, начиная от заместителя командира полка по техчасти, который предложил создать два дополнительных выхода из парка. К этому приказу будет приложен план мероприятий по совершенствованию боевой готовности подразделений и служб полка.
Итак, моя жизнь в новом полку началась с весьма бурных событий. Но главное — коллективом я был принят нормально, хотя и прошло всего несколько дней. Это придало мне дополнительные силы. А уже через месяц появилось чувство, будто командую полком уже не первый год. Вскоре приехал новый командир дивизии Герой Советского Союза генерал-майор Федор Васильевич Чайка — мудрый, опытный командир. Всего лишь на пять лет старше меня. В любой обстановке сразу отыскивал главное и безошибочно сосредоточивал здесь все усилия. Но главными достоинствами Федора Васильевича, на мой взгляд, были два: первое — он никогда не подставлял подчиненных, а, наоборот, при всех обстоятельствах защищал их и отстаивал, беря вину на себя; и второе — давал полную инициативу подчиненным, максимально развивал их творчество. Разумеется, в том случае, если у подчиненного была разумная инициатива. Но если он нес несусветный бред — все в корне пресекалось. Были у него и другие качества характера, связанные воедино, они и составляли его неповторимую суть. Например, он терпеть не мог длинных докладов. Еще больше не выносил, когда у него что-то просили. В таком случае он обычно говорил так:
— Тебя назначили единоначальником! Понимаешь? Е-ди-но-на-чаль-ни-ком! Ты изначально должен делать все сам. Командир полка это такая фигура, что он должен уметь всё, ясно? Для выполнения всего этого государство дает необходимые средства. А ты какие-то просьбы?! Командир дивизии, к твоему сведению, должен со своим штабом следить, чтобы ты выполнял утвержденные планы и не забуравил бы куда-нибудь в сторону. Так что способы решения всех задач отыскивай сам. А вот если изобретешь что-то новое, особенно в боевой подготовке, — звони. Проведем показные занятия.
Чайка, конечно, видел, что полк находится в сложных условиях. Поэтому приказал без его ведома никому в полку не появляться, а если есть у кого-то идея помочь — связывайся с командиром полка и решай проблему.
Для меня самым главным было — создать благоприятные условия солдатам и офицерам для жизни и быта. Тогда можно спрашивать и требовать, в том числе и высокую боевую подготовку. Этот принцип мною соблюдался на протяжении всей службы, когда командовал и полками (а их было четыре), и дивизией, и армейским корпусом, и армией, и войсками округа, и работая в Генеральном штабе, и, наконец, являясь Главнокомандующим Сухопутными войсками.
Взять, к примеру, полки.
Первым из них был 56-й стрелковый. Выше я уже рассказал, какими фондами располагал полк. Даже изгороди приличной не было! Проходной двор. Но где взять средства для ремонта и строительства? Я был в отчаянии. Не один вечер просиживал с начальником тыла, прикидывая различные варианты. Кое-что удалось найти. По команде штаба армии или штаба дивизии полк безвозмездно направлял свои подразделения на разгрузку рыбы с приходящих из океана сейнеров. Я поехал в порт. Повстречался с соответствующими начальниками и попросил, чтобы они сами дали мне справку — какую в этом, 1956 году, военные выполнили у них работу и сколько это стоит. За прошлые годы, так и быть, вспоминать не будем. На эту сумму мы будем просить приобрести набор музыкальных инструментов (гармонь, баян, гитару, мандолину, балалайку и т. п.) для каждой роты, батареи и отдельного взвода, а их у нас 28.
Руководители порта согласились со мной, что дальше на халяву дело не пойдет. Солдаты — не дармовая сила. Если они помогают, то и к ним надо относиться соответственно.
Таким образом, потихоньку оснастили каждое подразделение. Затем «освежили» инструменты в полковом оркестре. Приобрели новый радиоузел, телефонный коммутатор, инвентарь для спортзала, имущество, особенно мебель для многих классов, медицинского пункта.
Но не это было главным. Нужен был капитальный ремонт всех зданий, особенно казарм и столовой. Нужно было строить как минимум спортзал, здания для учебных классов и бытового комбината. Как воздух, полку был необходим большой асфальтированный плац и также благоустроенные дороги, в том числе в парке. Наконец, полностью надо было построить стрельбище и переустроить парк.
Что делать? Планы — грандиозные, а возможности — нулевые.
И вдруг меня осенила мысль: а не использовать ли лес-кругляк, который штормом сбрасывало с верхней палубы лесовозов (раньше из Мурманска тоже возили лес на мировой рынок) и выкатывало на берег? Весь Кольский залив по периметру был завален таким лесом. Прикинув объемы этих «залежей», я понял, что нашел «золотую жилу». Однако теперь предстояло самое трудное — найти каналы реализации идеи.
Перво-наперво я поехал в горисполком, с работниками которого уже был в тесном контакте, и произнес там пламенную речь:
— Товарищи, ну до чего мы дошли?! В Мурманске постоянно пребывает много иностранцев, особенно моряков. Они везде шляются и фотографируют не только достопримечательности, но и картинки, которые нас порочат. Возьмите берег залива хотя бы в границах города. Ведь все завалено кругляком!
— Ну, а что мы сделаем? — услышал я в ответ на свою тираду.
— Так мы можем помочь очистить берег хотя бы в границах города. Напишите только официальное письмо с просьбой — и мы будем действовать.
Выслушав в связи с этим тысячу благодарностей и получив буквально на следующий день такое письмо-просьбу горисполкома, я стал действовать дальше. Теперь надо было найти пилораму. В городе свободной не нашлось. Пришлось обращаться к председателю колхоза в Мурмашах, что южнее города километрах в 25-ти.
— Вот, приехал познакомиться, проведать соседа, а заодно и поговорить о деле, — начал я издалека.
— Оно-то хорошо, когда соседи в ладах, — степенно вторил мне председатель.
— Тем более богатые соседи, — в тон ему говорю я.
Председатель с хитринкой покосился на меня глазом. А затем мы стали рассказывать друг о друге. Оказывается, он тоже воевал — здесь, в Заполярье, на реке Большая Западная Лица. После ранения остался в этих краях, и вот уже 12 лет возглавляет колхоз. А до войны работал сантехником в Медвежьегорске, в Карелии. Здесь колхоз небольшой, но все есть. Народ доволен.
— А как со строительством? Дома колхозникам строите?
— А как же! Пока, правда, только деревянные, но скоро будем ставить и кирпичные. Кирпичный завод сделали. Хоть и плохонький, но свой. Беда с глиной. Нашли одно место, но там она уже кончается, да и качество не то…
— А деревянные избы из бруса или кругляка ставите?
— Так это дело вкуса. Из бруса вроде красивее, а из кругляка дом столетия будет жить. Потому как хлысты цельные, структура не нарушена. Монолит! Надо только хорошо очистить от коры, чтобы не было гниения. А если бревна еще чем-нибудь смазать — так это вообще дом вечный.
— Столярку сами делаете?
— Ну как же, как же. Все сами — и столярку, и половую доску, и брус, и вагонку-шалевочку. Есть и пила, и строгальные станочки.
— Да, это богатство. А как с лесом?
— У нас свой небольшой лесок. Но мы его бережем, а возим из Карелии. Дороговато, но внакладе не остаемся.
— А на сторону кому-нибудь пилите?
Председатель расхохотался:
— Ну, так бы и сказал, что тебе надо напилить (мы уже перешли на «ты»).
Естественно, его заразительный смех, а главное — мое «разоблачение» заставили меня расхохотаться тоже.
— Ты прав! Надо мне напилить досок, — переведя наконец дух, сказал я.
— Много ли?
— Много.
— Да, если много, то сложней. Но нашим защитникам надо помочь.
— А когда можно возить лес?
— Да хоть завтра! Чем раньше привезешь, тем раньше получишь доски.
— А с расчетом как?
— Как со всеми: пятьдесят на пятьдесят. Сто кубов привез — пятьдесят пилим тебе, а пятьдесят — наши.
— Да ты что? Креста на тебе нет, — воскликнул я. — Это же грабеж среди белого дня. Побойся Бога. Хотя бы одну треть брал, ведь сам говоришь: защитникам надо помочь.
— Вот Бог и велит по справедливости поступать, — не сдавался председатель-хитрован. — Мы всем пилим только на этих условиях. И все довольны. Потому что справедливо. А что пильщики скажут, если я прикажу за работу брать одну треть леса? Они прямо скажут: председатель занимается махинациями. И никого потом не переубедишь.
— Да, ну ты даешь! 50 процентов!
— Только так, дорогой сосед, и никаких торгов. Не нравится — поищи других. Но они предложат те же условия, если не хуже.
— Ну, ладно! По рукам!
Так я начал большое, на мой взгляд, дело, которое легло в основу всего моего «предпринимательства», без которого невозможно было вытянуть полк из той ямы, в какую он попал. Современный читатель не представляет, как это было сложно и опасно в те годы заниматься такой деятельностью. Различного рода контрольные органы и мысли не допускали, что все это делается бескорыстно. Они считали, что здесь обязательно кто-то «греет руки».
Итак, договорившись с председателем о распиловке, я вернулся в полк, вызвал начальника инженерной службы и командира саперной роты. Объявил им, что от них зависит спасение полка. «Справитесь с этой задачей — оставите память навечно». Обещал им всячески помогать и защищать, если «обрушатся» старшие начальники.
А дальше события развивались так. На побережье работала команда, которая с помощью лошадей подтаскивала добротные бревна к дороге, где все это грузилось на грузовики и отправлялось в Мурмаши на лесопилку. Инженер полка лично отвечал за учет.
На хозяйственной части территории полка отвели большой участок для хранения досок, обнеся его проволочным забором и выставив охрану, которая подчинялась только мне и полковому инженеру. Сделали на эту территорию отдельный въезд.
Система заработала, доски стали поступать. Заместители командира полка стали на меня наседать: что это, куда это, а что ему будет выделено? И на стрельбище надо, и на караульное помещение надо, и на парк надо, и на склады надо. Всех предупредил: пока ничего не просить и вопросов не задавать. Все будет — дайте только срок. Спасибо председателю — хотя и сдирал три шкуры, но и пилил в три смены.
Одновременно через деловых лиц в горисполкоме, в порту и других организациях я пытался отыскать канал, по которому можно было бы сбыть наши доски, а на вырученные деньги купить нам пилораму. Наконец эта проблема была разрешена. Мы купили «Колхозницу». Эта пилорама брала бревна в 35 сантиметров, не больше. Установили ее на отведенной территории по всем правилам и тоже стали попиливать. Потом построили огромный цех из расчета еще на одну, но более крупную пилу. Своих планов относительно ее я пока никому не раскрывал. И хотя заместители опять стали ко мне подступаться — никому ничего не давал. Наконец мы приобрели большую, на 75 сантиметров, пилораму, точно такую же, как у председателя. И работа закипела! Теперь мы лес в колхоз больше не возили — сами все распиливали. Полкового инженера я послал к председателю — поблагодарить и сказать, что подвоз леса временно прекращаем. Попросил также передать, что я сам как-нибудь заскочу.
Через некоторое время мы приобрели четыре финских строгальных станка: два делают половую доску, два — вагонку. Мы зажили. Теперь не мы, а уже нам возили лес на распиловку. Расчет, естественно, был по мурманским стандартам — 50 на 50. Вскоре на побережье в черте города мы все убрали: хороший лес вывезли себе, гнилье обливали соляркой и сжигали за городом.
До наступления холодов по периметру территории полка поставили на бетонной основе столбы для будущего забора и сразу на нескольких участках стали ставить ограждения из вагонки. Параллельно строили огромные, массивные, но красивые въездные ворота (за размеры их потом окрестили «Бранденбургскими воротами») и в унисон им — контрольно-пропускной пункт в несколько комнат, одна из них предназначалась для посетителей. Все ограждение было поставлено буквально за три недели. Ограждение было покрашено в светло-зеленую, «играющую» на солнце краску. Полк засиял. Подходишь к нему — и тебя охватывает чувство радости и уважения к армии. Что значит все-таки внешний вид!
Ну, а внутри пока еще серьезных изменений не произошло. Кое-какие дыры, правда, залатали, но главное готовили на весну и лето следующего года. А сейчас навалились на стрельбище. Построили центральную вышку, вышку на танковой директрисе (для стрельбы САУ и артиллерии прямой наводкой), поставили участковые пульты управления — небольшие, но добротные теплые домики. Но нашей гордостью были три сборно-щитовых казармы на ленточном бетонном фундаменте, добротные хранилища для мишеней и стрельбищного оборудования. Здесь же была и мастерская для универсального ремонта — ремонтировали все, как шутили солдаты, кроме самолетов и кораблей. Здесь располагался и полевой парк, стоянка машин с водо-маслогрейкой и теплым контрольно-техническим пунктом.
Сборно-щитовые казармы мы выменяли в порту на половую доску и вагонку. Одна казарма предназначалась для общежития и столовой офицеров, две других — для личного состава. Одновременно в них мог разместиться стрелковый батальон и одна-две отдельные роты (батареи). Правда, в разгар работ нас постигло несчастье — не успели мы построить центральную вышку, как на ней случился пожар, и она сгорела дотла, остались одни фундаменты. Но мы, уже в стужу, поставили еще более мощную и благоустроенную вышку с большими крыльями — классами. По соседству находился медицинский пункт. А хозблок, точнее, полевая кухня стояла между солдатскими и офицерским бараками. Пункт боепитания — возле универсальной мастерской. Здесь же была и электростанция.
Словом, все было предусмотрено. Условия для учебы на стрельбище были созданы нормальные. Мы целый месяц потратили на переоборудование всех блиндажей на стрельбищном поле — обили их доской, поставили лавки и столики, сложили печи, подвели телефонную связь и электричество низкого напряжения, создали элементарную механизацию для показа мишеней, поскольку тогда другого не было. В целом стрельбище полностью отвечало требованиям того времени. Поэтому подразделения охотно тянулись на стрельбище. Солдатам там было лучше, чем на зимних квартирах. Батальон выходил на неделю и прекрасно занимался, сосредоточивая основное внимание, разумеется, на огневой и тактической подготовке. Уже через месяц все офицеры заявляли: все, что создано на стрельбище, благотворно сказывается на боевой учебе.
А в военном городке мы провели настоящую революцию с дорогами. Сняв толстый слой грязи, увидели, что под ним булыжник. Хоть и плохой, корявый, с выбоинами, но — булыжник! Эта мостовая шла по прямой линии на 120 метров от ворот, а от нее два отростка уходили влево: один проходил перед всем штабом до казарм, а второй — за штабом, где был вход в медицинский пункт полка.
Когда грязь вычистили, аккуратные кюветы обложили дерном, вдоль дорог посадили елочки, то общая картина и внутри военного городка повеселела. К тому же с первыми заморозками пригнали каток и как следует укатали наш главный плац. И хотя он был земляной, но им уже можно было пользоваться.
Зная, что зимой в Кандалакше даже днем темно, я решил, что надо сделать необходимое освещение. Сказано — сделано! И вот уже все дороги и дорожки в городке залились ярким освещением. Плац освещался дополнительно тремя рамами, в каждой — по шесть прожекторов. Их установили тоже с умом: одну — на казарме, другую — на штабе, третью — на парковом помещении. Когда включалось это освещение, то на плацу становилось так же светло, как на освещенном ночью футбольном поле стадиона. Однако мы к этому прибегали только по необходимости. А в целом уже даже без капитального ремонта городок дышал теплом и уютом.
На плацу построили добротную трибуну. Каждый день на полковом разводе, встречаясь с личным составом, я отмечал отличившихся. Например, вся саперная рота была выведена из строя полка и показана всему личному составу. Ей приказом по полку объявлялась благодарность за самоотверженный труд. В порядке поощрения вся рота получила возможность в оставшееся в этом году время поочередно съездить домой в краткосрочный отпуск. Отмечались также лучшие по боевой подготовке офицеры, сержанты и солдаты. Ротам вручались наборы музыкальных инструментов — подарки от шефов (а точнее, плата за труд солдат на разгрузке рыбы).
Полк постепенно подтягивался.
Вместе со штабом и начальником тыла мы набросали планы наших действий с наступлением весны. Заранее заключили с ремонтными организациями соглашения, только нам известными каналами сделали необходимую предоплату.
1956 год закончился. Нам позволили проверить самих себя и подвести итоги. Это нас, особенно меня, ставило в сложное положение. В этом случае какие бы оценки ни ставил — старшая инстанция если уж не скажет, то обязательно подумает, что оценки завышены или занижены. Но выхода у нас не было. Проверку провели. Преобладали тройки, правда, по огневой и политической подготовке шли четверки.
Вскоре началась подготовка к новому учебному году. Пошла серия сборов разной категории. Командир дивизии решил проводить сборы командиров батальонов дивизии на базе нашего стрельбища. Это, конечно, налагало на нас большую ответственность. Надо было хорошо подготовить занятия по тактике, огневой подготовке. Особое внимание уделили подготовке и проведению учения с боевой стрельбой по теме «Наступление стрелкового батальона, усиленного минометной батареей и батареей САУ полка». Задание оказалось сложным, но все получилось.
В общем, с задачей справились, и командир дивизии нас даже отметил. Более того, мы почувствовали, что он принял решение на будущее — все сборы и различные показные занятия проводить на базе нашего полка. Это, конечно, почетно, но было ясно, что жизнь и деятельность всего коллектива очень усложнится. Но это реальность, и ее надо воспринимать такой, как она есть.
Задолго до весны, по решению командующего войсками Северного военного округа, командиров стрелковых полков собирали в два потока на два месяца на курсы по подготовке танковому делу. Я попал в первый поток. Кстати, туда попал и Николай Трегубов. Курсы были организованы на базе отдельного окружного учебно-танкового батальона, который дислоцировался под Медвежьегорском в Пиндушах. Мы капитально. изучали материальную часть танка Т-85, который должен был поступить на вооружение стрелковых полков, занимались стрельбами и вождением этих боевых машин. Конечно, это было умное, дальновидное решение. Оказывается, инициатива принадлежала Г. К. Жукову.
Прошел зимний период обучения. Подвели итоги и стали готовиться к летней учебе. И наконец-то начали капитально ремонтировать все основные здания, строить современный спортзал и комбинат бытового обслуживания.
Для обеспечения условий для ремонта мы фактически вывели полк на стрельбище и в запасный район сосредоточения, расположенный рядом со стрельбищем, где тоже поставили одну сборнощитовую казарму для офицеров, а личному составу разбили палаточный городок. На зимних квартирах остались только ремонтно-строительные бригады полка. Центральный въезд в городок был закрыт, так как началось асфальтирование всех дорог, тротуаров и главного плаца полка. А к казармам сделали временный тыловой въезд.
Параллельно ремонтировались все здания и строились новые. Благодаря тому, что все заготовки были сделаны в прошлом году и в зиму с 56-го на 57-й год, за четыре месяца все преобразилось.
В начале августа я проводил далеко от Мурманска учения с одним из стрелковых батальонов. Неожиданно прибыл командующий войсками округа. Он посетил полки нашей дивизии, затем — в Печенге. По рассказам начальника штаба полка, все прошло нормально, за исключением одного казуса. Осмотрев уже фактически готовую казарму, командующий, спускаясь по лестнице, потрогал на лестничной клетке оконную раму. Она была только вставлена в свой проем (все окна и двери мы заменили), но еще не закреплена. Ко всеобщему ужасу, рама падает… на плечи командующего. Хорошо, что она еще не была застеклена. Генерал почертыхался и уехал.
В сентябре полк собрался и въехал в фактически новые, сияющие казармы с первоклассным оборудованием (особенно классов, бытовых комнат, санузлов). Столовая и спортзал просто благоухали. Варочный и другие цеха — одно загляденье. Только штаб капитально не ремонтировался, однако, как и другие здания, был снаружи и внутри покрашен и выглядел нарядно.
Во второй половине сентября командующий войсками приезжает к нам вместе с только что назначенным на должность начальника тыла — заместителем министра обороны маршалом Советского Союза Иваном Христофоровичем Баграмяном. Мне позвонили из штаба армии: «В ваш полк выехал командующий войсками и маршал Баграмян». Это было как гром с ясного неба. Только я выскочил из штаба, как вижу, что ворота уже распахнуты и на территорию городка медленно въезжает ЗИМ, останавливается и из него выходят двое в лампасах и два полковника. Конечно, я мчусь к ним навстречу, потом перехожу на строевой шаг и рапортую маршалу. Он внимательно меня выслушал, подал руку, поздоровался, окинул взглядом наш полк и медленно говорит:
— Удивительно! В Заполярье такие красивые военные городки.
И действительно, все вокруг было красиво. С березок еще не опала ярко-желтая и красная листва, темно-зеленые елки, такие же кюветы, перед штабом и казармами— цветники с осенними цветами, а сами казармы — как нарядные невесты, свежие, с ясными окнами-очами приветливо улыбаются вместе со всеми другими зданиями.
Я окинул все каким-то новым взглядом, и мне тоже понравилось. Один из полковников, улыбаясь из-за спины маршала, показал мне большой палец.
— Позвольте доложить вам, товарищ маршал, расположение объектов полка.
Перечислив все здания, дал им краткую характеристику. Предложил посмотреть вначале казармы. Баграмян — согласился. Зашли в первую казарму, и он сразу прошагал на третий этаж. Не торопясь, осмотрел буквально все. Особо ему понравились умывальники и бытовые комнаты — чистые, светлые. А когда в каждой ленинской комнате увидел целый набор музыкальных инструментов, а также услышал, что это шефы проявляют заботу — вконец подобрел. Второй и первый этажи осмотрел так же детально, до каптерок включительно, и опросил старшин, как они обеспечены, чего не хватает, что они хотели бы иметь.
Когда покончили с первой казармой и вышли наружу, то командующий предложил пройти в столовую (очевидно, чтобы сократить время). Но маршал сказал, что надо посмотреть хоть один этаж и другой казармы. На первом этаже у нас была полковая школа. А там у нас был всегда не просто отличный, а образцово-показательный порядок. Зашли в школу. Последовала команда: «Смирно!» Маршал дал «вольно» и поздоровался с дневальным, дежурным, начальником школы. Прошел по коридору в спальное помещение и замер. Долго стоял, рассматривая все подробно. Действительно, здесь все было образцово. Видимо, сказывалось и то, что курсанты располагались в один ярус. Поэтому помещение было не по-казенному уютным. Прошли по всем остальным комнатам. Всюду порядок идеальный. У меня на душе, естественно, все пело.
Маршал поблагодарил начальника школы, и мы отправились в сторону столовой. Кивнув на полковой медицинский пункт, он все-таки уточнил: «Это медпункт?» Я подтвердил, и все направились за ним. Здесь тоже, осматривая все детально, он задержался в стоматологическом кабинете и в перевязочной. Перевязочная больше походила на маленькую операционную. В медпункте был стационар на 12 мест. Лежало трое: один — после небольшой операции на пальце ноги, другой — с пневмонией (на стрельбище уснул на земле), третий — с гнойничковым заболеванием. Маршал с каждым подробно побеседовал. Затем прошел в небольшой комбинат бытового обслуживания, спортивный зал (хотя там был не только зал) и, наконец, направился в столовую. Тут уж он отвел душу. Мало того, что обошел оба обеденных зала, хлеборезку и все цеха, так он еще и начал с толком, не торопясь пробовать пищу (время приближалось к обеду). В залах было уютно, светло. В цехах чисто, все на своем месте. В варочном цехе сделана хорошая вытяжка, и поэтому воздух был свежим. Даже в посудомоечной было чисто и сухо, чего почти не бывает никогда. Просто маршалу (а точнее нам) повезло, что он попал к нам в такое время дня, в такой месяц, да еще и после капитального ремонта.
Выйдя из столовой, маршал дал ряд рекомендаций начальнику тыла полка, сделал запись в журнале, и мы отправились в сторону парка. Слева просматривался хоздвор, где у нас был, так сказать, «лесопильный комбинат». Чтобы отвлечь внимание маршала, я начал оживленно давать справку о парке — сколько машин, какие марки, какие орудия, система техобслуживания… Но Баграмян вдруг спрашивает, показывая на хоздвор:
— А это что?
— Это хозяйственный двор. Там хранится уголь, дрова, лес. Имеется небольшой цех по обработке древесины. Вот и все.
— А где у вас свинарник?
— За чертой города. Санэпидемстанция не разрешила нам держать здесь свиней.
Мы отправились в парк. Я вздохнул с облегчением: пронесло! Хорошо, что в это время пилорамы уже не работали. Не знаю, как бы все обернулось, если бы маршал заглянул на наш «лесопильный комбинат».
Мы остановились на центральной дороге парка, и я дал подробное пояснение: как все расположено, каковы система выхода по тревоге и техническое обслуживание машин. Вопросов не было. Мы вышли из парка и подошли к ЗИМу. Прошло два с половиной часа визита. Маршал в раздумье говорит:
— Хорошо у вас в полку. Здесь можно и служить хорошо.
— Это у нас средненький полчок, — поддержал разговор командующий. А я про себя подумал: «Мудрый командующий. Если это даже не средний, а средненький, то можно представить, как выглядят хорошие, а тем более отличные».
Маршал посмотрел на Стученко, улыбнулся. Никаких комментариев не последовало. Потом снова, обращаясь ко мне, спросил:
— А книга отзывов у вас есть?
— Товарищ маршал, такой книги нет, но есть формуляр полка.
— Пусть мне его принесут.
Я отдал распоряжение, а пока оно выполнялось, принялся рассказывать о нашем учебном центре (стрельбище и т. д.), который расположен за городом, о том, какие там созданы условия для личного состава. Буквально через пару минут прибыл начальник штаба полка с формуляром. Маршал развернул его прямо на капоте автомобиля и изложил свои впечатления на целой странице формуляра, не соблюдая никаких граф. После чего тепло распрощался с нами.
Командующий тоже пожал всем руку, но ничего не сказал. Да и что он мог еще добавить? Ведь уже было «выдано»: «Это средний полчишко». Но Бог с ним! Мы были рады, что все обошлось. Как мало надо человеку за его труд?! Просто скажи ему спасибо, и он будет вкалывать еще больше.
Буквально через два дня к нам в полк пожаловал начальник финансовой службы армии. Полковник поведал, что недавно на Военном совете армии выступил заместитель командующего по боевой подготовке и сказал, что Варенников деньги, предназначенные по статье 32 на боевую подготовку, тратит не по назначению — на забор, музыкальные инструменты и т. д. Надо проверить. Я вызвал заместителя командира полка и начфина и попросил их создать все условия для работы комиссии — прибыло четыре человека. На третий день полковник, придя ко мне, сообщил, что в полку очень много финансовых нарушений. Все будет доложено командующему.
Через неделю приказом по армии мне объявляется выговор за грубые финансовые нарушения.
Печально, но факт. На офицерском совещании я лично зачитал этот приказ командующего армией и сказал, что действительно были нарушены некоторые каноны, но у нас не было другого выхода. Однако выводы для себя я сделаю.
В тот же вечер в полк пришел комдив генерал-майор Чайка:
— Читал приказ командарма?
— Так точно! И сегодня довел всему офицерскому составу.
— Зачем? Там же сказано: «Довести до командиров частей и им равных».
— Но это — для других частей, а в нашей всё должны знать все офицеры. Я считаю это правильно.
— Какой же стервец этот Никитин! Это же его работа. Он подбил заместителя по боевой, чтобы тот выступил на Военном совете. Я ему этого не прощу. Завтра утром к тебе приедет командарм. Представь ему все. Я уже с ним переговорил.
Действительно, на следующий день утром приехал командующий нашей 6-й армией генерал-лейтенант Баринов. Он появился минут через 30 после развода на занятия, о чем я очень сожалел, поскольку церемония развода на занятия и прохождение всех подразделений полка торжественным маршем были очень четкими и эффектными. Конечно, мне хотелось, чтобы командарм увидел это.
Я встретил и сразу хотел предложить ему ту же схему, что была у маршала Баграмяна. Однако после долгих раздумий, рассматривая военный городок, он сказал:
— Полк я знаю, хоть и бывал здесь очень давно. Все как-то езжу по тем частям, что подальше стоят. Я позавчера приехал из отпуска, и мне доложили, что у вас были допущены финансовые нарушения при ремонте.
Я молчал, а командарм не настаивал, чтобы я как-то все объяснил. Тогда он добавил:
— Доложили также, что приезжал в армию и был у вас в полку начальник тыла Вооруженных Сил маршал Баграмян (почему-то о командующем войсками округа не вспомнил, видно, по причине обоюдной неприязни). Интересно, какие он сделал замечания?
— Принципиальных замечаний не было.
— А какие непринципиальные?
— Дал рекомендации по жизни и быту личного состава, по организации питания. В целом перед отъездом сделал запись. Если требуется — я готов доложить.
— Конечно, требуется. Но к этому мы вернемся после осмотра полка. Начнем с парка стоянки машин.
И пошли в парк. Это меня удивило потому, что прежде условия жизни личного состава в полку были плохими, и я считал, что это главное и с этого надо начинать. Но потом убедился, что командарм по-своему тоже прав. Полк перешел с конной тяги на автомобильную — это для полка революция! И солдаты и особенно офицеры попали в совершенно другие условия, при которых кардинально меняются и тактика действий, и система управления, и самое главное — в жизнь полка вливается динамизм. Конечно, надо было посмотреть, как размещена техника (а мы практически заново переустроили парковые помещения, везде забетонировали полы), какая система обслуживания машин (мы построили теплый пункт технического обслуживания со смотровыми ямами и отдельно — теплую мойку и водомаслогрейку), как решается задача с выходом машин из парка (дополнительно построили два выхода, которые проверены во время тревоги).
На все вопросы командарм получил ответы — с нами был и заместитель командира полка по технической части. На заключительном этапе осмотра парка Баринов уже никаких вопросов не задавал, молча ходил и смотрел и, лишь перед тем, как покинуть парк, сказал:
— Вот представьте: солдат — механик-водитель САУ или водитель автомобиля, или, наконец, просто ремонтник— закончил работу, весь в мазуте, солярке, масле. Где ему привести себя в порядок?
Мы повели командующего в водомаслогрейку, где отдельно отгорожено большое помещение для раздевалки, оборудованы умывальник с горячей и холодной водой и три душевые установки. Здесь же мыло, мочалки и т. д.
Увидев все это, командующий ничего не сказал, но лицо потеплело. Ведь это все в Заполярье!
Далее осмотрел медпункт, бытовой комбинат, спортивный комплекс, причем детально все комнаты секционной работы, а не только спортзал, затем — столовую и в заключение — одну из казарм. Кстати, ту же, что и Баграмян. Молча лазил везде. А о чем спрашивать, если все налицо. Опытный командир сразу поймет, что к чему. В одной из ленинских комнат взял баян и сыграл куплет «Катюши». Тоже молча. Затем все мы вышли на плац. Огромный, весь заасфальтированный и разбитый полосами для проведения строевых занятий и торжественного прохождения подразделений, наш плац впечатлял. По его периметру стояли стенды с изображением в нормальный человеческий рост воинов в различной форме одежды и при выполнении различных строевых приемов. Было несколько больших зеркал. То есть все то, что требовалось по приказу № 30 министра обороны СССР маршала Г. К. Жукова.
— Когда же вы успели все это сделать?
Вы замечаете, читатель? Не спрашивает командующий: где вы взяли средства и кто вам все это сделал. Его лишь интересует — когда? Действительно, все это мы сделали в максимально короткий срок. Однако этому предшествовала длительная, фактически годовая подготовительная работа. А что касается изыскания средств, так командующий — человек опытный, понимал и знал, как это все делается. Поэтому вопросов по этой области не задавал. Но заметил:
— А ведь правильно въездные ворота смахивают на Бранденбургские. Вы действительно по 32-й статье их построили?
— Товарищ командующий, тех денег, что нам дают по 32-й статье для боевой подготовки с учетом интенсивных стрельб, в том числе учений с боевой стрельбой, не хватает даже для покупки фанеры на мишени. А мы в нашем учебном центре ведь сделали современную учебно-материальную базу.
И я подробно рассказал, что там настроено.
— Ну, ладно! Что написал маршал Баграмян?
— Я сейчас принесу, — сказал Дубин.
— Принесите. А как с районами сосредоточения полка и с выходом по тревоге?
Я начал докладывать, но Дубин быстро обернулся туда и обратно, открыл ту часть формуляра, где была запись, и вручил командующему.
Генерал-лейтенант Баринов прочел один раз, потом, очевидно, перечитал отдельные фрагменты, закрыл журнал, увидел, что это полковой формуляр, подумал, передал его Дубину и объявил:
— Очевидно, мы проведем смотр всех военных городков армии. Готовьтесь.
Попрощался и уехал.
А через неделю мы получили сразу два приказа командующего армией: первый — с доведением только до командиров частей, в котором с меня снималось взыскание, как объявленное ошибочно, на основании недостаточно проверенных материалов; второй — с доведением до всего личного состава об объявлении смотра всех частей армии. Еще через несколько дней пришла вначале телеграмма, а затем сам приказ командующего войсками Северного военного округа о том, что объявляется смотр-конкурс на лучший военный городок. По условиям этого конкурса каждая дивизия округа выдвигает на смотр один полк. Чувствовалось, что округ перехватил, точнее, погасил инициативу руководства нашей армии, потому что потом пришло устное, через командира дивизии, разъяснение, что коль округ взял это в свои руки, то армия будет только помогать, а не проводить конкурс свой отдельно.
В итоге первые три места в смотре-конкурсе распределились так:
первое место — наш 56-й стрелковый полк 67-й стрелковой дивизии;
второе место — Бабочинский стрелковый полк 45-й стрелковой дивизии 30-го армейского корпуса (Выборг);
третье место — 251-й стрелковый полк 54-й стрелковой дивизии (Кандалакша).
Таким образом, два полка были из нашей, 6-й армии.
А для нашего полка это вообще была великая победа, тем более что вместе с благодарностью командиру полка и его заместителям (персонально) объявлялась благодарность всему личному составу и выделялась значительная сумма денег для приобретения памятных подарков и награждения ими от имени командующего войсками всех отличившихся солдат, сержантов и офицеров полка. Рекомендовалось дать солдатам и сержантам и краткосрочные отпуска домой.
Хотелось бы особо подчеркнуть мудрость наших начальников, которые отмели все наносное по поводу финансовых нарушений и прочее. Конечно, если формально копаться во всех этих вопросах, то, конечно, можно найти даже в идеальном ведении финансового хозяйства какие-то нарушения. Но важны, на мой взгляд, два момента: чтобы была высокая эффективность и польза для дела, а с другой стороны — чтобы никто не посмел заниматься злоупотреблениями, махинациями, присвоением имущества или каких-либо ценностей.
У нас все было честно, открыто, чисто.
А вот в верхнем армейском эшелоне, как стало нам известно, случился небольшой скандал. В связи с чем родился и приказ об отмене моего взыскания. А через месяц или полтора наши места покинул вначале начальник штаба армии генерал-майор Никитин, а вслед за ним и командующий армии генерал-лейтенант Баринов. Для этого были причины более глубокие.
Командовать армией приехал тоже Герой Советского Союза, как и Баринов, правда, пока только генерал-майор Олег Александрович Лосик. Начальником штаба у него был полковник Иван Ильич Белецкий.
Между тем наш полк окреп капитально. Поднялся уровень воинской дисциплины, порядка и организованности. Все это особо благотворно сказалось на боевой и политической подготовке, в целом на боевой готовности полка. Офицеры действовали уверенно.
В своей последующей службе мне не раз еще приходилось прибегать к предприимчивости. Такие случаи бывали, но я их опишу кратко.
После 56-го стрелкового полка, преобразованного позже в 266-й мотострелковый, я командовал 6-м отдельным пулеметно-артиллерийским полком на полуострове Рыбачий. Когда-то он входил в состав Северного флота, а с его командующим адмиралом флота Андреем Трофимовичем Чабоненко и начальником штаба флота вице-адмиралом Рассохой я был хорошо знаком. Пользуясь этим и зная, что по периметру Рыбачьего было много мелких подразделений флота, я обратился к командующему с просьбой, чтобы он разрешил мне брать в отделе фондового имущества всё, что требуется для полка. Командующий флотом такое разрешение дал. Поэтому 12 огромных (152 см в диаметре!) прожекторов с автономными дизельными электростанциями украшали и освещали военные городки полка. В интересах боевой подготовки полка использовалось большое количество различного имущества, начиная с десятков километров различного кабеля. Именно у нас, на Рыбачьем, было построено в полном объеме первое современное стрельбище с мишенями, появляющимися по сигналу на пульте управления с огневого рубежа. Они же падали при попадании. Автором таких мишеней был офицер боевой подготовки подполковник Бакши. Используя неисчерпаемые материальные средства отдела материальных фондов флота и мастерство своих умельцев, мы смогли быстрее всех и лучше всех создать учебно-материальную базу, отвечающую высоким требованиям того времени. Особо важно то, что мы сами могли делать подъемники.
Все это обеспечивало боевую подготовку вначале 6-го отдельного пулеметно-артиллерийского, а затем, после его расформирования, — 266-го мотострелкового полка, который прибыл на Рыбачий и которым я продолжал командовать.
Способности к предприимчивости пришлось применить и в 61-м мотострелковом полку 131-й мотострелковой дивизии (Печенга).
А дело было так. Поскольку у нас, на Рыбачьем, все было в порядке, а после различного рода проверок с выворачиванием «наизнанку» всего полка мы получали только хорошие и отличные оценки, руководство, в первую очередь командующий 6-й армией генерал-лейтенант О. А.Лосик, в порядке поощрения, переводит меня с полуострова на материк — в 131-ю мотострелковую дивизию. Но не в саму Печенгу, а на 112-й километр — в семи километрах от Печенги — в 61-й мотострелковый полк.
Если сравнить этот полк со всеми предыдущими, то в материально-бытовом отношении он был хуже всех, вместе взятых. Да и уровень подготовки не блистал, что вполне естественно, ибо бытие определяет сознание.
И вот представьте такую картину. На единственной дороге из Мурманска в Печенгу, во впадине между голых сопок прилепился небольшой военный поселок. Никаких ограждений и даже обозначения границ ни вокруг поселка, ни внутри не существовало. Где казарменная зона, где границы парка и стоянки машин, где тыловые объекты, где начинаются жилые дома офицерского состава и т. д. — не разберешь. Поэтому все «расплавилось», стерлось и не имело своего «лица». Отсюда и отношение ко всему и ко всем — и к солдатам, и к офицерам, и к офицерским семьям, и к малочисленному гражданскому населению, и к двум имевшимся лошадям, к собакам и даже к чайкам, прилетавшим с залива Лиинахамари на помойку, — было одинаковое. Жизнь едва теплилась, а боевая учеба была такой, как пульс умирающего человека.
Весь поселок состоял из сборнощитовых солдатских казарм и таких же сборнощитовых одно- и двухэтажных домов офицерского состава — с водой на улице и печным отоплением, как и в казармах. Единственное исключение представлял штаб полка — он располагался по другую сторону дороги в трех полуземлянках. В «кабинете» командира полка два на три метра были установлены однотумбовый письменный стол, стул, сейф на табуретке и старый замызганный клеенчатый диван с прорвавшимися наружу пружинами. Вместо окна — вмазанное в стену стекло. Что делать? В Мурманске мне удалось найти «золотую жилу»— дармовой, разбросанный по всему побережью строительный лес. На Рыбачьем тоже была золотая жила — отдел фондового имущества Северного флота, где я пасся, как хотел и сколько хотел, брал непосредственно для нужд полка что надо и выменивал столярку, цемент, кирпич, доску и т. д. Как же быть теперь, в этом Богом и командованием забытом месте? Ведь благоустраивать полк надо. Иначе его пульс совсем не будет прослушиваться.
Начались лихорадочные поиски. В самой Печенге и других прилегающих к ней военных городках жизнь была совершенно иной, нежели у нас, — не просто нормальной, но даже вполне приличной. И, в первую очередь, это обуславливалось материально-технической обстановкой — она здесь была значительно лучше. Но из этих военных городков для себя ничего не выкачаешь!
Рядом с Печенгой находилась небольшая база моряков Лиинахамари. Здесь, увы, нам тоже ничего не светило. Потом я разведал, что в 20 километрах от Печенги в сторону Никеля начинается строительство нового города под названием Заполярный. Строители устроились во времянках и завозили все, что требуется крупной стройке — для возведения современных зданий. Однако и здесь пока ничего не высвечивало — в рабочих руках стройка не нуждалась. Тем не менее со всеми руководителями, особенно снабженцами, я уже перезнакомился.
В одном городке с нашим полком располагался, правда, несколько обособленно, и медико-санитарный батальон дивизии. Он имел центральное отопление, как и одна наша казарма, которую занимала полковая школа по подготовке сержантов. А котельную содержал полк. И вот как-то ночью захожу в котельную после обхода казарм (частенько сам проверял, как отдыхает личный состав, как несут службу). Дежурил кочегар — крепкий мужик, лет на пять-семь постарше меня. Живет в медсанбате, там же медсестрой работает его жена. Разговорились с ним и начали разбирать житье-бытье. Оказалось, что родом он из Мончегорска. Когда началась война, его призвали в армию, и воевал он здесь, на Севере. Здесь же и попал в плен. Вместе с другими пленными, которых привозили пароходами в Лиинахамари и затем перегоняли в сопки, он работал в каменоломнях — в предгорье хребта Муста Тунтури, отделявшего полуостров Рыбачий от материка, взрывали гранитные скалы и затем вручную дробили гранитные глыбы на щебенку.
— Это был адский труд, — рассказывал кочегар. — Кормили скверно. Жили мы в бараках, где зимой вечно не хватало тепла, а летом заедали комары, поэтому мало кто надеялся выжить. Многие, не выдержав, умирали. Их не разрешали хоронить — оттаскивали в сопку и там бросали. Лисы и россомахи их обгладывали. Для всех узников одной отрадой была ранняя осень, — когда много грибов, ягоды.
— А куда немцы девали щебенку?
— Вывозили в Лиинахамари, а там грузили на судна и, очевидно, через Норвегию, перебрасывали в Германию.
— И все делалось только вручную?
— Нет, это чтобы пленных заставить мучиться. Но здесь были и камнедробилки, и электроленты, которые подавали готовую щебенку на-гора.
— А вы хорошо помните те места, где вам доводилось тогда вкалывать?
— Ну, как же! Я там все на животе прополз. Когда 7 октября 1944 года наши войска перешли в наступление (это он, очевидно, говорил о Петсамо-Киркинесской операции), мы перебили всю охрану, захватили оружие, постреляли охранных собак и малыми группами разбежались. Наша группа пробивалась на восток — к Западной Лице. Меня ранило. А тут подошли наши войска. Это было спасением для нас. В полевом госпитале познакомился с Настей — моей будущей женой. У нас родилась дочка. Теперь она уже в 10-м классе. Меня после войны судили, но оправдали — подтвердилось, что охрану мы действительно перебили.
— Да, тяжелая была у вас жизнь… А туда, где работали узники концлагеря, вы потом не ходили?
— Нет. Вспоминать пережитое тяжело.
— А как вы думаете, могла щебенка там еще остаться?
Задав этот вопрос, я почувствовал, как у меня в висках пульсирует кровь. Ведь сейчас, от его ответа, решается всё!
— Ну, что вы?! — воскликнул мой собеседник.
Я обмер. Надежды рухнули. Но тут услышал:
— Да там ее горы! Возить — не перевозить.
У меня голова пошла кругом. Вот оно, наше спасение! Похоже, я отыскал еще одну «золотую жилу».
— А вы могли бы утром съездить со мной и показать это место? — осторожно, словно боясь спугнуть удачу, спросил я.
— Конечно. Но туда надо только на лошадке — машина не пройдет. Это километров пять-семь отсюда. Почти рядом — за полковым стрельбищем.
Мы договорились с Егором (его так звали все в полку), что выедем часов в 11 утра — раньше нет смысла, так как в январе до того часа стоит кромешная тьма. А к 12 часам небо уже станет серым, и слегка развиднеется. Пробиваться придется часа полтора-два, не меньше. На всякий случай решили захватить лыжи.
Утром после развода на занятия запрягли в сани лошадку, взяли в солдатский термос горячего чая, хлеб, сахар, порезанное сало, сено, лыжи и втроем — с нами был еще ездовой, солдат, — двинулись в путь. Предварительно я распорядился, чтобы стрельб из боевого оружия на стрельбище до моего возвращения не было.
Снега выпало еще не особенно много, но полевая дорога просматривалась с большим трудом. Она шла в гору, в сопки, и лошадка поднималась с напряжением. Но каким чудесным свойством обладает лошадь! Она никогда не собьется с дороги, даже если дорога спряталась под снегом. Время от времени мы вынуждены были сходить с саней, чтоб помочь нашей «сивке-бурке» тащить тяжелую ношу.
До первого места добрались только через пару часов.
Я обомлел. Прямо у дороги самая настоящая египетская пирамида в миниатюре. Она была занесена толстым слоем снега только с северо-западной стороны, а с восточной и юго-восточной снега почти не было. Уже подрассвело, и я разглядел, что это смерзшаяся крупная щебенка размером с кулак. Грани каждой искрились, как драгоценный камень. Это был гранит!
Мы с радостью напились сладкого чая с салом и хлебом, надели лыжи и вдвоем с Егором лазили около часа по всему району. И я все больше убеждался, что это сказочная находка. Нашли даже две дизельных электростанции и несколько роликовых транспортеров для подачи щебенки по ленте. Конечно, надо было проверить, смогут ли они нам послужить после стольких лет «лежки» под дождем и снегом? Но то, что мы обнаружили здесь настоящие эвересты ничейной щебенки, — это, бесспорно, неслыханная удача.
Набрав в вещмешки понемногу разного вида щебенки, отправились в обратный путь. Повеселевшая лошадка, тоже подкрепившись, бежала под горку даже рысцой. До дома добрались всего минут за 30—40.
Я ехал и строил радужные планы, как эта щебенка будет превращаться в столярку, половую доску, цемент, металл, кабель, трубы и т. д. Конечно, надо создать перевалочную базу. Запустить сюда строителей — значит сразу потерять все. Это же акулы! Они сразу заявят, что щебенка принадлежит государству, и я к ней не имею никакого отношения. Скрутят мне международную фигуру из трех пальцев — и дело с концом. И они правы — все это государственное. А какой «крышей» я должен прикрыться, если возьмут за «жабры»? В Мурманске у меня было официальное письмо от председателя Мурманского горисполкома с просьбой помочь убрать лес с побережья в черте города (да и то, как помните, командующий армии поначалу объявил мне выговор за финансовые нарушения). На Рыбачьем — и во время службы в 6-м отдельном пулеметно-артиллерийском полку, а потом, когда его не стало, — в 266-м мотострелковом полку — у меня было разрешение командующего флотом на приобретение материальных средств в соответствующем отделе Северного флота. «А здесь?» — спрашивал я себя и тут же находил «встречные» доводы. Во-первых, Советская Армия освободила Советское Заполярье от немецко-фашистских захватчиков и, оставшись здесь со своими войсками, имеет право жить по-человечески; во-вторых, в нашем полку работает гражданин нашей страны, который во время войны лично рубил эту щебенку, и мы забираем долю его труда на общее дело — улучшение благосостояния полка. Наконец, но это уже как крайний вариант, можно прикинуться дураками: «А мы не знаем… На войне немцы, отступая, бросали и оружие, и продовольствие, и разное имущество, а мы подбирали, чтобы добро не пропадало. Вот и здесь…»
В общем, соломинка была. Конечно, государство есть государство, но мне надо, чтобы личный состав моего полка не страдал, жил хорошо и пел бы песни не по приказу, а от сердца и души. Да и сколько надо-то этой щебенки! Какие-то крохи. Вот сделаю все для полка, а потом— подавитесь вы все этой щебенкой. И все же, видно, в первую очередь об этом надо сказать своему командованию. А пока — куй железо, пока горячо.
Мы вернулись в полк. Я попросил Егора и строго предупредил солдата-ездового, чтобы они ни с кем по поводу нашей поездки не говорили. Кроме того, дал им задание — отыскать еще один-два пути выхода на магистраль (через стрельбище ездить было неудобно). А сам, прихватив вещмешки с образцами щебенки, сел на «газик» и помчался в город Заполярный, которого еще не было. Прихожу к начальству, как старый знакомый, точнее, уже как свой, и тащу с собой вещмешки.
— Что это? — спрашивают хором обитатели начальственного кабинета.
— Золото, самородки! — сказал я всерьез.
— Ладно, ладно. Показывай.
Высыпаю свои сокровища прямо на большой стол. Все так и ахнули:
— Вот это щебеночка!
— Как рафинад.
— Бесценный материал. Да еще и разного размера.
Все перебирали гранитные рваные камешки, рассматривая их искрящуюся структуру. Начальник начал понимать, к чему этот «театр». И, сделав уже равнодушное лицо, лениво спросил:
— Чье это?
— Как чье?! Наше. Нашего полка, — ответствовал я тоном, не допускающим сомнений.
— Ну и сколько у вас его?..
— Бесценного материала, как оценил ваш коллега? — помог я начальнику. — Безгранично!
— Так не бывает, — засомневался высокий чин.
— Есть исключения. Вот это такой случай. Сколько вам нужно — столько и представлю. Слово офицера!
Все загудели. Опять начали перебирать щебенку, восторгаться, что как раз было вовсе не в интересах начальника. Он уже прекрасно понимал, что предстоит торг и надо набивать цену товару, покупать который ему совершенно ни к чему. Он гаркнул, чтобы все прекратили галдеж и успокоились. А потом деловым равнодушным тоном произнес:
— Шо я должен сказать? Щебенка неплохая.
Прошли годы, но и сегодня я непременно вспоминаю этого начальника каждый раз, когда слышу с телеэкрана вольную беседу или высказывания без бумажки Ельцина: «Шта-а?» — частенько спрашивает он.
Вспоминая далекие годы и этого начальника, я сейчас думаю: может, это профессиональная черта всех строителей? Тогда он говорил: «шпирт», «шамогон», «шало». Вот только к этим словам тогда не добавлялось: «Понимашь».
Представляя, что в присутствии других «кашу не сваришь», начальник-строитель говорит:
— Валентин Иванович, пойдем погуляем, а они пускай здесь смотрят твои подарки.
Мы вышли, и он сразу решил «взять быка за рога»:
— Так ты говоришь, что можешь дать нам безграничное множество?
— Гарантирую.
— Без прокурора?
— Да ты что?
— А как рассчитываться?
— Материалами. Ваш калькулятор пусть оценит и даст нам стоимость одного куба трех видов щебенки, а мы на эту стоимость будем у вас набирать то, что нужно для ремонта помещений у нас в полку: брус, половую доску, вагонку, столярку, цемент, трубы, металл, различный кабель и другое. Можно неликвиды, но добротные. Можно было бы договориться, чтобы ты прислал мне один самосвал и ленточный транспортер для погрузки. Самосвалом я буду подбрасывать щебенку непосредственно к полку, а транспортером — грузить щебенкой твои машины.
Начальник насторожился и внимательно посмотрел на меня:
— А зачем это два раза огород городить? Я буду сразу посылать туда, где щебенка уже есть.
— Видишь ли, все это в границах стрельбищного поля. Там постоянно стреляют. Я буду выкраивать время и перебрасывать на коротком плече ближе к магистрали. Дам твоему водителю в помощь напарника. Водитель будет жить у нас, в хороших условиях. Бензин наш.
Видно, это прозвучало убедительно:
— Хорошо. Я пришлю одного из печенгских, там у него семья и прочее. Когда начнем?
— Со следующей недели. Вначале присылаешь самосвал. А через день — машины за щебенкой и транспортер.
Мы договорились в том числе и о том, что ему в первую очередь нужна щебенка среднего размера. Я уехал к себе и сразу приступил к действиям. Ввел в обстановку заместителей командира полка, создал ремонтную бригаду и послал их в район «египетских пирамид», как мы окрестили место нахождения щебенки, для осмотра и возможного ремонта имеющихся там дизелей с генераторами. Заместителю командира по техчасти предстояло проследить за этим, как и за восстановлением немецких ленточных транспортеров.
Потом обсудили в принципе, что будем строить или ремонтировать и чему придаем приоритет, какие «дыры» залатать сейчас. Удивительно, но факт, что никаких разногласий почти не было. Правда, очередность предлагал я.
Решили во все казармы, офицерское общежитие, общеобразовательную школу (у нас была школа до 4-го класса, а дети постарше нашим автобусом ездили в Печенгу) подвести тепло, в казармах заново построить умывальники, оборудовать писсуары, а наружные туалеты капитально переделать.
Наметили построить заново: клуб, штаб, теплый пункт технического обслуживания машин и водо-маслогрейку, красивый забор по всему периметру полка и медсанбата, а также достойный полка въезд с контрольно-пропускным пунктом, бетонную (асфальта не было) центральную въездную дорогу и на плацу забетонировать площадку 30Ѕ100 метров (это приблизительно 1/3 плаца). Размах на первую очередь был, конечно, большой. Но мы определили конкретных исполнителей, места сосредоточения строительных конструкций и материалов, графики строительства. Решили за зиму и весну накопить все необходимое, а как снег растает — сразу «навалиться» на работу.
Когда была налажена система подачи щебенки и отправки ее в Заполярный, строители поняли, что имеют дело с солидными людьми, и сами предложили нам два сборнощитовых барака. Конечно, мы ухватились за них, но установку их решили отложить тоже на лето. Однако начальник стройки сказал, что пришлет нам перфоратор с двумя мастерами. Они ювелирно вырубят в мерзлом грунте паз для ленточного фундамента. Пообещал начальник и привезти блоки, дать еще двух специалистов, которые уложат эти блоки, скрепив их цементной связкой. Это на тридцатиградусном морозе!
Мы были благодарны нашему партнеру. В одном щитовом бараке сразу оборудовали клуб, а старый отдали спецподразделениям. Во втором разместили учебный корпус. Конечно, звучит громко, но барак есть барак. Затем мы вынесли некоторые классы из казарм и улучшили условия быта личного состава.
Приобретя весьма ценный опыт, мы начали тем же путем пристраивать к каждой казарме с тыла санузлы и автономные котельные (общее центральное отопление мы, конечно, потянуть не могли). А в конце февраля — сразу при въезде, слева от центральной дороги, расчистили площадку для строительства штаба полка, и вскоре здесь выросло двухэтажное солидное красивое здание из бруса. Через несколько месяцев штаб и все службы праздновали новоселье в этом добротном особняке (вылезли из землянок).
И в целом весь намеченный план мы не только выполнили, но и перевыполнили. Полк буквально «заболел» стремлением сделать свою жизнь лучше, комфортнее. На общих полковых построениях я прямо ставил вопрос перед личным составом: «Кто за нас будет благоустраивать нам военный городок? Кто вместо нас будет переустраивать казармы и другие объекты? Кто будет заботиться о том, чтобы мы с вами жили и учились в культурных благоприятных условиях? Только мы! Мы сами должны позаботиться о себе, используя те средства, которые выделяет государство!»
И личный состав, выполняя в основном программу боевой подготовки, активно включился в строительные работы, облагораживая свою жизнь и быт. Что и говорить, все это благотворно сказалось на уровне подготовки полка — из самых последних и «дохлых» в дивизии он стал лучшим.
Вот так проявлялась моя «предприимчивость» на уровне полка. Как я уже говорил, к ней приходилось прибегать, когда мне доверялось командовать дивизией, корпусом, армией. Но я хотел бы, перескочив через эти ступеньки, хотя бы в общих чертах показать, как доводилось обращаться к ней, предприимчивости, на уровне командующего войсками округа, первого заместителя начальника Генерального штаба ВС — начальника Главного оперативного управления Генштаба (у которого вообще в непосредственном подчинении не было войск) и, наконец, на уровне Главнокомандующего Сухопутными войсками— заместителя министра обороны СССР.
Итак об округе. Мне посчастливилось — сразу был назначен на округ первого разряда — Прикарпатский военный округ. Всего 16 дивизий (вместе с Воздушной армией) и приблизительно столько бригад и отдельных полков. Округ считался неплохим, но его не было слышно. Располагался он на западе Украины, его оперативные границы включали 10 из 25 украинских областей: Львовская, Ровенская, Волынская, Ивано-Франковская, Черновицкая, Закарпатская, Тернопольская, Хмельницкая, Житомирская и Винницкая. Округ расположен компактно. Климат прекрасный, условия жизни в целом тоже замечательные. А военные городки — чахлые. Единственно, что вызывало гордость, так это заново отстроенное здание штаба округа и военный городок с двумя новыми казармами для окружного полка связи. В связи с этим все с благодарностью вспоминали командующего войсками округа того времени генерал-полковника Петра Николаевича Лащенко. Остальное размещалось в старых или даже старинных строениях. Изредка можно было найти отдельные казармы, отстроенные уже с претензией на современный вид.
Было ясно: округу надо влить новую кровь. Разумеется, сделать это можно лишь созданием необходимой материальной базы. Но на те средства, которые выделял министр обороны на год (20—24 млн. руб., из них 16 млн. руб. — на жилищное строительство для офицеров), можно было не рассчитывать — этими деньгами «революции» не сделаешь. А ведь хотелось сделать так, чтобы офицер шел в полк как на праздник, а не на каторгу. Чтобы солдат утром, просыпаясь, улыбался, зная, что сегодня опять встретится вместе со своими сослуживцами, со своим любимым командиром взвода и командиром роты и что их ждут интересные и очень нужные занятия.
И мы этого добились в большинстве частей. Взять, к примеру, 7-й мотострелковый полк 24-й Самаро-Ульяновской-Бердичевской Железной мотострелковой дивизии. Бывший командир полка, а ныне генерал-полковник Э.А.Воробьев и бывшие командиры этой дивизии генералы армий вначале К. А. Кочетов, а затем И. Н. Родионов могут подтвердить, как с изменением материальной базы полка, его обустройства менялась и психология всего личного состава. И отношение его к исполнению воинского долга. Как поднимался полк и наконец поднялся до уровня лучшего полка в Сухопутных войсках Вооруженных Сил.
Но как и что мы делали в войсках — это потом. А сейчас — о том, где же мы брали деньги и средства.
Конечно, мощнейшая и конкретная материальная поддержка была со стороны первого секретаря ЦК Компартии Украины В. В. Щербицкого и Председателя Правительства Украины А. И. Ляшко. Неоценимая помощь шла от руководства всех 10 областей, но, в первую очередь, первого секретаря Львовского обкома КПСС В. Ф. Добрика и председателя облисполкома Т. Д. Телишевского. Все они лично очень много сделали для благоустройства округа, выделив для этой цели большие средства.
Но мы находили и другие каналы. Первый и весьма значительный — это союзные министры, интересы которых были представлены в областях Украины, где базировались части округа. И второй канал — это главнокомандующие видами Вооруженных Сил, заместители министра обороны (типа начальника тыла), начальники Главных и Центральных управлений, имеющие производства и предприятия или имеющие просто деньги, как, к примеру, Центральное финансовое управление Минобороны.
О союзных министрах. Я давал задания, чтобы по каждой области у меня была справка — какими крупными предприятиями представлено то или иное министерство СССР и какие у этого предприятия проблемы. Располагая нужной информацией, оценивая ситуацию и прикидывая, как можно было бы помочь этому предприятию и, следовательно, министерству тоже, я одновременно просчитывал, чем и как министерство может взаимно помочь округу. В основном требовались деньги с фондами, потому что просто за деньги в то время ничего купить было нельзя, особенно на строительство. Приведу один пример.
В Виннице находился огромный радиоламповый завод. Директор завода Василий Васильевич Пшеничный — очень деятельный, умный и опытный руководитель. Но завод идет буквально на грани, вот-вот сорвется и завалит план. А это не только моральная травма всему коллективу и, в первую очередь, директору — летят премиальные. И вот в таком напряжении завод пребывает уже не один год. В чем дело? Оказывается, не хватает производственных площадей, а министр на строительство средств не выделяет. На ремонт или переустройство — пожалуйста!
Звоню министру Петру Степановичу Плешакову. Мы уже были с ним в близких отношениях, так как на базе нашего округа проводился ряд испытаний новой техники по его линии, в том числе автоматизированной системы управления войсками «Маневр». Обменявшись приветствиями, я начинаю дипломатично:
— Петр Степанович, уважая вас лично и ценя министерство, как одно из ведущих ведомств, обеспечивающих высокую боевую готовность Вооруженных Сил, я, конечно, интересуюсь, а как выглядят и в чем нуждаются предприятия министерства, расположенные на западе Украины. Вот, в частности, Винницкий радиоламповый завод.
И начинаю ему рассказывать обстановку. Он меня перебивает:
— Директор пожаловался?
— Да нет, — говорю, — рабочие переживают и при разговоре на партактиве или как депутату они прямо заявляют, что может все кончиться плохо. А у меня есть дельное предложение. Сейчас кончается год. У вас значительная сумма денег не освоена. Я готов за небольшую плату отдать вам военный городок в поселке Гайсин. В течение полугода вы могли бы из него создать филиал завода.
— Да нет, наверное, не получится. Это же потянет за собой весь соцкультбыт — а это огромные деньги.
— Какой там еще соцкультбыт? Рабочие будут ездить из Винницы рейсовым автобусом — всего 20 минут. Плюс местное население.
— Это другое дело. А когда можно посмотреть?
— Хоть завтра.
— Завтра во Львов прилетит заместитель, а вы уж там посодействуйте. Это нас устраивает.
Прилетает заместитель министра. Мы с ним детально все оговариваем. Связываемся с директором завода Пшеничным, чтобы он встретил нас на военном аэродроме и никому — в обком, облисполком — о нашем полете ни слова, иначе они нас заарканят и сорвут деловую поездку. Прилетели. Пшеничный встречает на двух машинах. Едем сразу в Гайсин, где наша служба предупреждена о предстоящем смотре — все должно быть открыто.
Что из себя представлял военный городок в Гайсине? До середины 60-х годов здесь были ракетчики-стратеги. Но затем они перешли на новую технику, для которой выгоднее построить новый военный городок, чем переоборудовать старый (затрат меньше в полтора раза). Поэтому им построили все новое, в том числе и шахты, а старые военные городки они передали нашему военному округу на баланс. Что нам с ними делать — никто не знает, но охранять надо.
Поэтому мы в свою очередь готовы были передать его на баланс кому-нибудь, в данном случае Минрадиопрому, но не просто так, а за пять-шесть миллионов с фондами. Городок осмотрели. Всем все понравилось. Заместитель министра сказал, что я замечательный человек, а Пшеничный: «Вечно буду в долгу перед округом». Разъехались. Через неделю приехала группа Минрадиопрома принимать городок. А мы получали желаемые деньги и фонды и сразу пустили их до окончания года в дело.
Но таких ракетных военных городков только в 43-й Ракетной армии по округу было несколько десятков. Наши отдельные небольшие гарнизончики тоже совершенно не могли существовать, их необходимо было ликвидировать, а фонды — реализовать, найдя для этого заинтересованные ведомства.
Теперь — о главнокомандующих видами ВС и других военачальниках.
Например, звоню Главкому ВВС Главному маршалу авиации Павлу Степановичу Кутахову:
— Товарищ главнокомандующий, мы знаем, как много вы уделяете внимания укреплению здоровья летчиков, и, конечно, это приветствуем. В округе есть два желудочных санатория — один в Морщино, второй — в Шкло, плюс туристические базы. Офицеры-авиаторы не только нашей Воздушной армии, но ВВС в целом очень нуждаются в путевках в наш санаторий. Целесообразно расширять их площадь. Но округ такими средствами не располагает, а нам известно, что Главкомат ВВС не осваивает крупную сумму к концу года. Если вы сочтете возможным перевести четыре-пять миллионов на наш округ, да еще и с фондами — мы будем вам очень благодарны. Главком согласен. Деньги округ получает. В итоге мы за год осваивали все то, что определял нам министр обороны, и еще столько же, а иногда и больше. Вот почему уже в первые годы командования округом у нас налицо были и высокие результаты.
А ведь не только то, что мною уже было описано, подтолкнуло меня к активным и очень решительным действиям. Дело в том, что, приняв летом 1973 года Прикарпатский военный округ (ровно через две недели со дня моего появления), я оказался перед фактом необходимости проведения совместного с Болгарской и Венгерской армиями учения на полигонах нашего округа. Руководителем, обеспечивающим все эти учения, назначен командующий Прикарпатского военного округа. Когда я ознакомился с материальными условиями, на которые можно было опереться, то ужаснулся: во Львовском учебном центре было две неготовых к приему даже солдат казармы, солдатская столовая и небольшой клуб. И хотя в учениях от каждой страны принимало участие только по одному мотострелковому полку, но численность свиты, которая ехала от болгар и венгров в качестве представителей и генералов, была почти такая же, как и войска. При этом одна треть — генералы, а остальные полковники и подполковники. Куда их деть, где разместить, как кормить? О каком комфорте может идти речь? Поселить было негде.
Успели только побелить внутри казармы и столовую, вымыть и вычистить все помещения, подмести территорию этого военного городка, на учебном центре и у входа в клуб поставить государственные знамена каждой страны— участницы учения.
Вот и все. В общем, позор. Это тоже подтолкнуло меня к активным действиям. После учения собрал Военный совет округа и заявил:
— Больше такого в округе не будет. Строить будем только то, что утвердит Военный совет.
И строили много, быстро и добротно, за что, кстати говоря, я мог поплатиться партийным билетом. Однажды меня даже вызывали к председателю ЦКК Арвиду Яновичу Пельше — стоял вопрос об исключении меня из КПСС, но об этом позже.
Вот так выглядела предприимчивость на уровне командующего войсками округа. Несколько иначе это было в ранге первого заместителя начальника Генштаба — начальника Главного оперативного управления. Ведь войск в подчинении нет, а только семь управлений и отдельные направления. А это сотни офицеров. И это мозг Воорyжeнныx Сил. Он не должен быть воспаленным и тем более больным. Наоборот, он должен быть здоровым, холодным и максимально дееспособным. А для этого офицерам нужна сила и здоровье Геркулеса. И в это время врач, курирующий ГОУ, докладывает мне о большом количестве военнослужащих с больным сердцем, язвой желудка или кишечника. Причина — сидячий образ работы и курение, отсутствие элементарной физической культуры. Принимаю решение: первое — всем бросить курить (во всяком случае, в стенах Генштаба это было запрещено). Было сделано лишь одно исключение генерал-полковнику И. Г. Николаеву. Второе — интенсивно проводить физическую подготовку. Но для этого нужна спортивная база поблизости к Генштабу. Нахожу основу для нее — конюшни в Хамовниках. Склоняю к этому заместителя министра обороны по строительству маршала инженерных войск Н.Ф.Шестопалова. Лично руковожу работами в субботу и воскресенье, а будни поручаю генералу Евстигнееву. В итоге через полгода приобрели прекрасный спортивный комплекс, который постоянно был занят офицерами Генштаба (а с 1992 года был переведен почему-то в личное пользование министра обороны генерала Грачева). Через год здоровье офицеров резко улучшилось.
Второй пример по Генштабу. Из войск для уточнения оперативных и других планов постоянно приезжали в Москву командующие войсками военных округов, их заместители, ответственные работники штабов и т. д. Каждый раз приходилось организовывать их размещение в гостинице на Мосфильмовской улице. Это было очень неудобно. Во-первых, далеко, во-вторых, она частенько бывала переполненной. Позарез требовалась небольшая гостиница, непосредственно подчиненная Генштабу.
Ищу подходящее здание. Мне доложили обо всех зданиях, находящихся в радиусе трех километров от Генштаба и принадлежащих Министерству обороны. Среди них было и одно прекрасное старинное здание, построенное еще при императрице Елизавете, неподалеку от станции метро «Кропоткинская». Оказалось, занято под склад Военной академией Генерального штаба. Сама академия как раз переходила в новое здание и этот склад должна была освободить. На это здание уже «положило глаз» 10-е Главное управление, приглядевшее его под свой склад. Но, когда узнали о моих намерениях, оно отступило, отпали и все другие поползновения. И здесь нам помог Н. Ф. Шестопалов. Он и не мог не помочь, так как я был назначен председателем Государственной комиссии по приему нового здания для Генерального штаба.
В итоге мы получили прекрасную гостиницу на 64 номера с небольшим буфетом и другими бытовыми услугами. Да еще и вблизи Генштаба!
Наконец, о предприимчивости на уровне Главнокомандующего Сухопутными войсками. Хочу обратить внимание на три основные позиции (хотя были и другие).
Первое — когда возник вопрос о выводе наших войск из Германии, нам не следовало было брать у немцев (у Коля) какие-либо деньги для обустройства войск на территории Отечества. Ведь мы же победители! И пришли мы в Германию не по своему желанию — они нас вынудили! А чего все это стоило? 28 миллионов человеческих жизней ничем не окупятся. И вдруг Горбачев согласился, чтобы Коль дал 13,5 млрд. марок — и дело с концом. Да мы одной только недвижимости оставили в Германии более чем на 90 млрд. марок! Но и это не все. Как только определились в цифрах, немцы заломили такие тарифы на перевозки по их территории, что 50 % от 13,5 млрд. вмиг растаяли как дым. А поляки вообще заявили, что не только все эти деньги должны остаться у них, но мы еще и должны им доплатить.
А ведь мы, военные, логично предлагали (точнее, я буквально внушал это Горбачеву, в том числе во время маневров в Одесском военном округе летом 1990 г.): никаких денег не брать, а обязать немцев — если они хотят объединиться и вывести наши войска, — строить военные городки и жилые дома для офицеров на нашей территории под Западную группу войск (бывшую ГСВГ) и по мере готовности этого строительства выводить наши части. Это было бы и справедливо, и удобно.
Что касается вывода наших войск из Польши, Чехословакии и Венгрии, то надо было поставить другие, менее сложные условия, но такие, которые бы совершенно не ущемляли наших морально-политических и финансово-экономических интересов.
Но всего этого не случилось, потому что Горбачев — холуй для Запада и тиран для своего народа, особенно для Вооруженных Сил, — принял решение, выгодное для Запада и нанесшее ущерб нашей стране.
Второе — о рациональном использовании нашей недвижимости, которая оставалась в странах Восточной Европы. Огромное количество построенных нами почти за пятьдесят лет ремонтных заводов, баз и мастерских, различных хранилищ, арсеналов и складов, военных городков, аэродромов, учебных центров, зданий жилых, общественного и специального пользования позволяло нам (точнее — обязывало нас) правильно и с достоинством распорядиться всем этим богатством. На мой взгляд, надо было твердо провести обоюдовыгодную линию: «Мы уходим, но мы остаемся!» То есть наши войска уходят, но для поддержания нормальных политических и экономических отношений и в интересах эффективного использования нашей недвижимости на этой базе следует организовать совместные предприятия по производству сборных конструкций для строительства жилых домов, казарм и других зданий. Да и вообще для зарабатывания в этих целях денег. Мало того, эти предприятия могли бы со временем создавать дочерние организации у нас, в Советском Союзе, и, наконец, главную базу организовать тоже у нас.
Но программа не должна была ограничиваться этим. Было много других вариантов строительства и развития совместных предприятий. Например, в Венгрии наши военные ремонтные (в том числе автомобильные) заводы могли реально объединиться с венгерской фирмой «Икарус», автомобили которой по экологическим признакам не могли быть использованы в Европе. При этом контрольный пакет мог быть у нас.
Но для всего этого нужна была оперативность и решительность, забота о наших государственных интересах, чего нашему Правительству явно недоставало. Наоборот, оно было неповоротливо и консервативно. Несколько месяцев я потратил на уговоры министра обороны Дмитрия Тимофеевича Язова. Убедив его в важности и целесообразности этого решения и получив наконец добро, я приступил к обработке непосредственно Правительства. Когда Николай Иванович Рыжков «созрел», его вдруг «освобождают» от Правительства, а Совет министров переделывают в Кабинет министров во главе с премьером Валентином Сергеевичем Павловым. Почти полгода «ухлопал» на него, а тут события августа 91-го года. И хоть я основу заложил (получил разрешающие постановления и т. д., а также создал реальное ядро управления, которое все-таки потом заработало), но подавляющее большинство наших возможностей было утрачено и не реализовано. А организация, которая в последующем была названа «Конверсия — жилье» (т. е. в итоге конверсии военных предприятий мы должны были приобрести жилье), обрела менее одного процента от всего того, что могла иметь. И все же и она начала выдавать Вооруженным Силам по 1000 квартир в год.
Третье — участие местных органов власти в размещении выводимых наших войск из-за рубежа.
Руководители в республиках, краях и областях видели и понимали, в каких тяжелейших условиях оказались Вооруженные Силы, а также те войска, которые выводились из-за рубежа к себе на Родину. Они, как и военные, представляли, что руководство страны само в сложном положении и поэтому сами предпринимали меры, чтобы облегчить положение войск и семей офицеров (хотя, как позже выяснилось, — это была преднамеренная предательская линия Горбачева — Шеварднадзе — Яковлева).
Наиболее эффективно помогали Украина, Белоруссия, многие края и области России, особенно Краснодарский край, Волгоградская область, Поволжье, Урал. Слабее — Казахстан.
Но читатель должен представлять, что уже к концу 80-х годов в результате горбачевской перестройки были нарушены многие экономические хозяйственные связи. Поэтому у каждого региона были «свои» проблемы. Кроме того, надо иметь в виду, что и руководители в областях и краях не одинаково относились к нашим бедам: одни, как уже отмечалось, сами, без просьб, предлагали помощь, а других надо было к этому подталкивать, и когда они на что-то соглашались в пользу Вооруженных Сил, то ставили ответные условия о помощи. Чем я и вынужден был заниматься.
Приведу схематично один из примеров. Условно назову своего собеседника — первого секретаря обкома КПСС Иваном Ивановичем (можно было бы назвать и настоящее имя, но это может навредить ему сегодня).
Встретившись с ним, после обоюдных приветствий, я сразу же приступил к деловому разговору, тем более что мы друг друга знали давно.
— Иван Иванович, как известно, на территорию области выводится дивизия одной из групп войск. Воинские части, которые уже сейчас находятся в границах области, максимально уплотнены для размещения органов управления и небольшой части офицерских семей. Мы подобрали около сотни квартир внаем. Но все это обеспечит не более 10—12 процентов офицерских семей. Для солдат мы вынуждены разворачивать лагерные палаточные городки на территории учебных полей. Но ведь семьи в палатки не поселишь! Я очень вас прошу — помогите. Если бы вы временно, на полгода, — максимум на год смогли выделить нам свои фонды, армия была бы вам благодарна. У нас строительство уже началось, основные усилия сосредоточены на жилье. Вам виднее, что именно вы могли бы нам предложить, но знаем, что у вас имеется большой дом отдыха, пансионат, турбаза рядом с городом, да и другие объекты…
— Но дело в том, что эти все объекты на хозрасчете. Притом они же ведомственные и принадлежат заводу-гиганту (мой собеседник называет завод).
— Правда, этот завод, — продолжает Иван Иванович,— сейчас в сложном положении. Если в течение года он не заменит всю сеть центрального отопления, водоснабжения и канализационную систему — он рухнет. Требуется огромное количество труб, причем разного размера. Они бьются два года, но ничего не могут сделать. Завод-поставщик только водит его за нос, сам же еще палец о палец не ударил. Вот если бы вы как народный депутат СССР подтолкнули это дело, глядишь, и наш завод пошел бы навстречу с домом отдыха и турбазой.
Беру основные данные по количеству и виду труб и лечу на завод-изготовитель. Рассказываю директору Семену Семеновичу (имя вымышленное) тяжелейшую историю с военными и о том, что мне обещали при условии, если… Тут подробно описываю условия.
— Мы будем вам, Семен Семенович, вечно благодарны.
— Благодарность — оно-то, конечно дело хорошее. А про историю с трубами для этого завода-гиганта наслышан — давненько она тянется. Я же ему говорил: «Помоги мне с кабелем, я задыхаюсь». Так он, хотя у него есть прямые выходы на кабельный завод, с места не сдвинулся.
— Но ведь этот завод ждет от вас трубы, которые «забиты» в план Госпланом или, точнее, Госснабом!
— Валентин Иванович, дорогой, какой сейчас план действует? Сегодня, хоть президент напишет, смогут найти тысячу причин, чтобы не выполнить. Времена, когда планы еще выполнялись, канули в Лету. А сейчас — эпоха гласности и демократии. Вы слышали, что ваш Горбачев сказал в отношении директоров предприятий, обращаясь к участникам съезда народных депутатов? «Вы, рабочие, давите их снизу, а мы их — сверху! Тогда будет то, что надо! «А что будет? Бардак! Вот он уже три года и длится. Бардак и хаос. Но, Валентин Иванович, — продолжает Семен Семенович, — я за то, чтобы помочь нашим воинам. Это недопустимо, чтобы они так страдали. Помогите мне пробить вопрос с кабелем, тогда и трубы пойдут.
Беру у этого директора все данные по кабелю (а это тоже, оказывается, забито в плане Госснабом) и координаты завода. Лечу далеко, но одно обнадеживает: первый секретарь обкома и председатель облисполкома — толковые руководители, помогут. Рассказываю им обстановку. Первый секретарь при мне вызывает к телефону директора-кабельщика, объясняет ему ситуацию и говорит:
— Этот вопрос надо обязательно решить, а с министерством я сам договорюсь. Сейчас к вам подойдет Валентин Иванович с председателем облисполкома — решите все вопросы!
Мы обнялись, и я уехал на завод. Растолковал все подробно. Директор-кабельщик вызывает по телефону директора-трубача и говорит:
— Вот у меня главком Сухопутных войск Валентин Иванович Варенников с твоим ходатайством. Ты что, сам не мог приехать или хотя бы позвонить? Просто неудобно…
Тот что-то ему бубнит. Но этот, перебивая, решительно заключает:
— Завтра присылай своего снабженца, заказывай вагон. Послезавтра отправим все, что положено. Передаю трубку Валентину Ивановичу.
Я спрашиваю директора-трубача: «Мне к вам еще раз приехать?» Отвечает, что не надо и он благодарен за такую оперативность. Но я прошу его прямо сейчас позвонить на завод-гигант директору и сообщить им, что отгрузка труб начинается. Договорились.
Уже поздно ночью прилетаю в исходный пункт. Мои товарищи не спят, ждут меня. Рассказал им о своем «путешествии» в деталях. А утром — опять в обком, к Ивану Ивановичу, — сообщаю: трубы будут. Секретарь, хоть и первый, но скептик, посмеивается. Я ему:
— Позвоните директору-гиганту.
Звонит. Тот даже без вопроса первого говорит, что на этой неделе уже начнут поступать долгожданные трубы и что он очень благодарен Ивану Ивановичу за такое содействие. Затем мы договариваемся и в обкоме, и на заводе в отношении дома отдыха и турбазы. Оставляю на месте свою оперативную группу, чтобы это дело «добивали», а сам возвращаюсь в Москву.
Вот так мы и выкручивались, вынужденно прибегая к предприимчивости. Приблизительно таким же образом решались проблемы моих избирателей, а это были калмыки, проблем же была тьма.
Все, о чем я рассказал, лишь отдельные примеры из многогранной и многоликой организаторской деятельности. Надеюсь, что они для молодых командиров частей и соединений, да и для уже зрелой категории военачальников, а также просто руководителей послужат определенным подспорьем в отыскании решений. Правда, жизнь сегодня намного усложнилась, но зато нет таких, которые, если проявляешь предприимчивость, постоянно грозили бы тебе пальцем: «Отберем партбилет!»
Но вернемся в Заполярье. Для меня и моей семьи оно уже стало родным. Все-таки за плечами была Кандалакша, а сейчас, вот уже второй год — Мурманск. Наш полк был на высоте. Все показательные, методические и другого типа занятия для дивизии или для армии готовились и проводились на базе нашего полка. А командир дивизии Чайка вообще «заболел» этими показными занятиями. Минимум раз в неделю, обычно в пятницу, звонит и говорит:
— Ну, как?
— Все в порядке. Происшествий нет.
— А что новое вы там придумали?
Это касалось всего, но в первую очередь, конечно, боевой и политической подготовки, поддержания внутреннего порядка, несения караульной службы и т. д. Кстати, на одно из занятий мы пригласили командование дивизии с семьями. Праздник проводили в Доме офицеров — это был и наш полковой клуб. Выступала самодеятельность полка. Ее руководитель, он же и дирижер полкового оркестра, был исключительно одаренным и действительно влюбленным в свое дело человеком. Поэтому самодеятельность была на уровне профессионалов. Наши «артисты» покорили всех.
— Это чьи? — спрашивает меня Федор Васильевич Чайка по окончании концерта.
— Как, чьи? Наши!
— Так это же артисты. Готовь любые показные занятия, а в заключение покажем самодеятельность. Я приглашу командование всех частей с женами. Надо, чтобы они обязательно посмотрели.
— Ну, если вы хотите пригласить с семьями, то тут никакие показные занятия не подходят. Можно часа за полтора-два показать жизнь и быт полка. Затем обед в нашей офицерской столовой, но — из солдатского котла. И в заключение — самодеятельность.
— Вот, вот. Так и сделаем.
Через неделю и провели намеченное. И все хорошо получилось. И цель — распространять передовой опыт — командиром дивизии была достигнута. Однако жизнь сложна, когда полк «под боком» у начальства. Но в то же время приятно, что на наш полк опирались, доверяли.
В зиму с 1957-го на 1958 год по плану командующего войсками Северного военного округа проводилось тактическое учение с 131-й мотострелковой дивизией (к этому времени и наша 67-я стрелковая дивизия перешла на новый штат и именовалась 116-й мотострелковой дивизией). Она дислоцировалась в районе Печенги, т. е. у государственной границы с Норвегией. По замыслу учения, дивизия должна была из этого района перейти в наступление в общем направлении на Мурманск. При этом, используя две дороги: магистральную, действующую — Печенга — Мурманск и вторую — полевую, от Луостари через Большой Кариквайвиш к реке Титовка, а затем к реке Большая Западная Лица. Дивизии ставилась задача: прорвать тактическую зону обороны на рубеже реки Титовки, развить наступление, с ходу овладеть второй полосой обороны на рубеже Большая Западная Лица и далее, применяя обходящие отряды, стремительно выйти к Кольскому заливу — овладеть портом г. Мурманска.
На противоположной стороне в качестве обороняющегося действовал наш 266-й мотострелковый полк, который имел на своем вооружении, кроме всего остального, гусеничные транспортеры северные или ГТС. Они были средством транспортировки, в том числе по бездорожью, стрелковых подразделений и отличными тягачами для полковой артиллерии (в зимнее время орудия и 120-мм минометы ставились на лыжи).
Оборона должна была строиться на широком фронте, поэтому могла быть только очаговой, т. е. с созданием узлов сопротивления на дорожных и на наиболее доступных направлениях, перехватывая дефиле и все командные сопки. При этом имея сильный второй эшелон и резерв, а также заранее подготовленные несколько рубежей в глубине.
У нас было два преимущества.
Первое — чтобы наступающая дивизия не прошла, руководство учениями разрешило применять все (естественно, кроме применения боевого оружия и боеприпасов), особенно различные обманные действия, контратаки на неожиданных направлениях, создание «огневых мешков» и т. п. На всем протяжении или в полосе действий войск были участковые посредники, которые на своих участках могли вынести соответствующий вердикт в пользу той или другой стороны. А во всех подразделениях, начиная от батальона и выше, имелись войсковые посредники, которые давали оценку командирам и личному составу за их действия.
Второе преимущество — к тому времени выпало огромное количество снега. К концу февраля, когда проводилось учение, снег, в связи с резким потеплением, спрессовался, и его можно было буквально резать или пилить. Причем верхний слой сантиметров на 30—50 был всегда свежим и рыхлым (на машине не проедешь), а глубже — это до трех и даже четырех метров — можно проделывать целые тоннели. Чем мы и занимались.
Учитывая, что полку для устройства всех рубежей было дано достаточно времени, мы смогли обстоятельно подготовиться. Как-то руководитель учения — командующий войсками округа генерал-полковник Стученко приехал на наш командно-наблюдательный пункт. Перед этим мне позвонили: «Встречай». Стою на дороге один, а КП у дороги, жду. Подъезжают два автомобиля. Поскольку я был один, да еще в белом маскхалате, машины вполне могли проскочить мимо, не заметив, как я поднял руку. Машины остановились. Подхожу, докладываю командующему войсками, что полк находится в обороне и имеет задачу не допустить прорыва «противника» к Мурманску. Стученко вышел. Посмотрел вокруг — никаких признаков жизни. Была середина дня, поэтому небо было уже светлое, хотя солнце не поднялось. Однако все вокруг было белым-бело.
— Понятно… — медленно произнес командующий, хотя мне совершенно не было понятно, что ему «понятно».
— Ну, куда ехать? Где ваш командно-наблюдательный пункт?
— Никуда ехать не надо. Мы находимся на КНП. Разрешите проводить вас на рабочее место?
И я повел удивленного командующего и не менее удивленных его сопровождающих в снеговой «замок». Буквально в пяти метрах от дороги был вход вниз. Метрах в двух-трех заподлицо было сложено из снежных блоков добротное, с крышей укрытие для парного поста, охраняющего вход на КНП со средствами связи. В амбразуру просматривались глаза часовых. Я сделал пояснение, тем более что с дороги пост можно было и не заметить, и мы спустились по ступенькам (они были деревянными, чтобы не разрушались, а сверху присыпаны снегом) почти на три метра вниз. Потолок был на высоте двух метров. Следовательно, над нами было еще не менее метра снежного покрова. Справа и слева были вырезаны в снегу комнаты, где за столами-раскладушками сидели офицеры и работали. Надо заметить, что и в самом ходе сообщения, особенно там, где были эти комнаты, имелись крепления— подпорки из деревянного бруса (как в шахте), чтобы не было обвала. Для освещения справа-слева были вырублены ниши, там стояли фонари «летучая мышь». Через каждые 15—20 метров вверху были проделаны люки, тоже укрепленные брусом, через которые и поступал свежий воздух и дополнительный свет.
— У вас не КНП, а какой-то сказочный снеговой дворец! А где место, откуда можно наблюдать? — спросил командующий, однако по его тону нельзя было понять — то ли командующий раздражен, то ли приятно удивлен.
— Мы уже подошли, — коротко ответил я.
Ход сообщения кончался Т-образным перекрестком: здесь справа и слева были вырублены в снегу «комнаты» для работы, прямо шли широкие удобные, тоже укрепленные ступеньки, они выводили к площадке для наблюдения за полем «боя». Площадка была широкой и длинной. Она вся была «облицована» брусом, впереди и по сторонам имелись амбразуры, откуда открывался хороший обзор, сверху все было обложено снежными блоками. Здесь стояли стол с картами, стол с телефонами и радиовынос, здесь же была установлена стереотруба. Несколько биноклей лежало прямо на амбразуре.
— Ну, а если надо прямо выйти наружу? — все тем же тоном спросил командующий.
— Пожалуйста! — ответил я и вывел его наверх — у нас был предусмотрен такой выход.
— Теперь доложите мне по порядку: боевую задачу, как вы намерены ее выполнять, что уже сделали для подготовки обороны, что еще должны построить, покажите на местности боевые порядки.
Вначале я это сделал на карте. За моим объяснением внимательно следил начальник штаба Дубин, который специально пришел с КП на КНП по этому случаю. Затем я все представил на местности. Все были предупреждены и готовы к действиям, поэтому я без особого труда смог представить командующему все элементы боевого порядка. По моей команде по телефону обозначить передний край, серия ракет взлетала вдоль первой траншеи каждой роты первого эшелона. Затем представил резервы и вторые эшелоны, артиллерию.
— А вы подготовили какие-нибудь контратаки? — поинтересовались представители командования.
— Разумеется. Вот перед нами 1-й мотострелковый батальон. У него боевой порядок — в два эшелона. Рота второго эшелона расположена на сопке — впереди справа. Склоны сопки, обращенные к противнику, обрывистые, а вот обращенные к дороге, т. е. к нам, — относительно пологие. Учитывая, что противник будет сосредоточивать основные усилия вдоль дороги и может прорваться, предусмотрена контратака этой роты во фланг вероятному противнику.
— Вы можете это продемонстрировать?
Я ответил утвердительно. Командующий дал вводную, что противник вышел на дорогу, и разрешил действовать. Мною были отданы команды артиллерии на подавление прорвавшегося противника и батальону — на проведение контратаки. «О готовности к контратаке — доложить». Подполковник Дубин предложил использовать для контратаки и взвод разведки полка, который находился слева, т. е. на другом фланге. Я приказал его готовить тоже. Через 15 минут все были на старте. Я даю команду о переносе огня артиллерии в глубину — по батарее противника и резервам, а батальону и разведчикам перейти в контратаку. Все получилось удачно. Особенно хорошо «сработала» рота. Она неслась по склонам сопки, как вихрь, ведя огонь на ходу. Именно огонь (конечно, холостыми патронами) выдавал их контратаку. Все были в белых маскхалатах, и вести по ним прицельный огонь противник почти не мог.
Командующий войсками по телефону переговорил с командиром батальона, объявил ему благодарность. Потом ко мне:
— Как комбат?
— Хороший, высокоподготовленный, окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе.
— Так и бери его к себе начальником штаба, а Дубина выталкивай на полк.
Я поблагодарил командующего войсками за внимание и обещал сразу после учения предпринять шаги, но добавил:
— Если нас всех после учения не поснимают.
— Это почему такие мысли?
— А вдруг «противник» прорвется к Мурманску?
Командующий войсками посмеялся и уехал. А мы, вдохновленные неплохим началом, приступили к действиям. Ведя разведку визуально, установили, что противник проводит рекогносцировку — большие группы офицеров появлялись в разных районах вблизи своего передового края. Следовательно, он готовится к активным действиям или к смене войск. Такого рода донесения мы направили в вышестоящий штаб, а на учениях для нас таким вышестоящим штабом был штаб руководства. Получив донесение, он прицепился к нам: «Так все-таки противник будет проводить смену войск или наступать? И чем вы это обосновываете? Доложите».
Конечно, мы в своем кругу посмеялись, прочитав это требование, но решили играть свою роль до конца: «Безошибочно такой вывод может сделать только стратегическая разведка. Что же касается данных разведки полка, то по ним можно сделать только предположения. По тем признакам, которыми располагаем, считаем, что противник перейдет в наступление. Обоснование: во-первых, проводимая им рекогносцировка особое внимание уделяет дорожному направлению, а не распределяет его равномерно по всему переднему краю; во-вторых, если бы он ставил перед собой лишь задачу провести смену войск, то мог бы ограничиться только проводниками, которые вывели бы новые подразделения на свои направления. Здесь же налицо не только рекогносцировка, но и, одновременно, командирская разведка — офицеры противника изучают нашу оборону; в-третьих, на наш взгляд, если противник не намерен наступать, то нет смысла и делать смену войск в целом — с имеющимися войсками годами можно сидеть в обороне, меняя личный состав в целом и группами, но сохраняя при этом преемственность; в-четвертых, что особо важно, противник в светлое время хоть и на большой высоте, но применяет разведывательную авиацию, чего раньше не было».
С учетом всего этого я принял решение: силами разведывательного взвода полка провести глубокую разведку, при благоприятных обстоятельствах захватить «языка», а также провести другие мероприятия, позволяющие подтвердить наши предположения о готовящемся наступлении, и нанести ущерб противнику.
Наш план был утвержден. Еще до начала активных действий кто-то из командования полка предложил — при очередном обсуждении обстановки в узком кругу — смелую, но шальную идею — заслать в тыл противника нашу группу, которой поставить задачу: с наступлением темноты, когда 131-я дивизия начнет выдвижение в исходное положение, снять всех регулировщиков в районе Печенга— Луастари, поставить своих, заменить дорожные указатели населенных пунктов и направить силы, выходящие из Печенги, не на Титовку и Мурманск, а на Луастари и Никель.
Мысль была заманчивая. Провернуть это — значит сорвать наступление в намеченные сроки. Но в то же время дело опасное — это же ведь учение. А за срыв его не похвалят. В общем, риск был большой. Но мы на него пошли.
Конечно, предварительно мы вели самую настоящую разведку в штабе руководства, чтобы знать точную дату и время выхода на занятие 131-й дивизией своего исходного положения и время перехода ее в наступление. Этим занялся лично Дубин с учетом своих знакомств. Конечно, с формальной точки зрения, прием недозволенный. Однако мы себя успокаивали тем, что в действительности (т.е. на войне) стратегическая разведка, конечно, могла располагать такими данными и войска или, во всяком случае, командиры дивизий и полков могли бы получить информацию о возможных действиях противника и сроках таких действий.
Итак, мы пошли, так сказать, ва-банк. Когда посылали разведчиков, все страшно переживали — ведь надо было ночью пройти около 15 километров по пересеченной местности (по бездорожью), не заблудиться среди сопок, выйти на станцию Печенга (это в 5 километрах от самой Печенги), там днем пересидеть, а в следующую ночь — а это была уже ночь начала выдвижения дивизии — действовать.
Принципиально все получилось. Но командир взвода не стал разбивать своих людей на две группы, как мы предполагали (одна действует в районе Печенги, а вторая — в районе Луастари). Командир имел на то санкцию — действовать по обстоятельствам. А погода между тем ухудшилась: температура понизилась, подул ветер, началась пурга. Группы с трудом добрались до станции и, передневав, набрались сил. Для прикрытия (если кто-то поинтересуется: «Кто такие?») представлялись армейской лыжной командой. С приходом на станцию белые маскхалаты сняли и сложили в вещевые мешки, заняли укромное место в углу на вокзале и всласть поспали.
В связи с тем, что они действовали только в районе Печенги, то эффект был процентов на 50—60 от запланированного. Но и это сорвало сроки перехода «противника» в наступление на сутки. Части печенгского гарнизона в основной своей массе ушли не в сторону Титовки и Мурманска, а на Луастари. Всю ночь разбирались, что же произошло? Почему части заблудились?
Обратно разведчики шли в том числе и в светлое время. Но главное — пришли все, целые и невредимые, выполнив задание.
Из штаба руководства ко мне прибыл полковник и спросил:
— Вам что-нибудь известно, что происходит в частях противника?
— Да, но в определенной степени. Получив вот этой телеграммой разрешение штаба на нанесение ущерба замыслу противника, мы послали ему в тыл наш разведывательный взвод, который, во-первых, опросом военнослужащих уточнил сроки возможного перехода в наступление, а во-вторых, в районе Печенги отрегулировал выдвигающиеся части в другое направление.
— А что дальше?
— Разведчики вернулись без потерь, задачу выполнили, а противник, наверное, собирает свои части.
— Это верно — собирает. А как с наступлением?
— Думаю, что завтра вряд ли у него это получится. А вот послезавтра — это реально.
Полковник уехал. Мы все были мрачные, в ожидании чего-то. Но телефоны молчали. И мы — тоже. Уж лучше кто-нибудь отругал нас, что ли, или сказал бы: правильно сделали. Кстати, и на разборе обошли этот вопрос. Только отметили: «По причине неорганизованности дивизия не смогла перейти в наступление в установленные сроки».
Но мы были довольны и тем, что нам эта затея «не вышла боком». А дальше учение развивалось, как было спланировано: дивизия, имея трех-четырехкратное превосходство, прорвала оборону и начала теснить наши подразделения, а полк, несмотря на проведенные контратаки и т.д., вынужден был отходить на последующие, подготовленные в тылу рубежи. Посредники делали свои дела невзирая на решения командиров и действия подразделений.
Однако мысль лихорадочно работала: надо обязательно сделать что-то такое, чтобы если уж не сорвать его наступление, то хотя бы «насолить» ему. И такой случай представился. На дороге от Мурманска до Печенги, между рекой Большая Западная Лица и Мурманск (ближе к реке), стоит небольшой поселок, в котором живут дорожники, обслуживающие эту магистраль. Поселок стоит сразу за длинным озером (если ехать в сторону Печенги). Дорога проходит по самому берегу. Слева — озеро, а справа — огромная, обрывающаяся над дорогой скалистая сопка. В радиусе 15—20 километров это место не объехать.
Я принимаю решение: подорвать скалу и завалить участок дороги валунами и горной породой. Докладываю своему посреднику, тот — в штаб руководства. Оттуда: «Ни в коем случае. Сорвется завершающий этап».
Звоню сам в штаб руководства. Настаиваю на утверждении моего решения. Мне не разрешают, но говорят: придумайте что-нибудь другое, полегче.
Тогда я, ничего больше не докладывая, на самом узком участке дороги, где может пройти только одна машина, ставлю танковый тягач, вместе с экипажем сажаю туда начальника разведки полка и ставлю задачу: стоять насмерть! Уходить с этой точки только с моего разрешения— и так объяснять любому начальнику. Если только тягач возьмут таким же танковым тягачом или танком на буксир — заводите двигатель, включайте заднюю передачу и тяните их к себе!
Экипаж обеспечили хорошим питанием, двумя большими термосами горячего сладкого чая и дополнительной радиостанцией. Чтобы «противник» не обошел по озеру, — взорвали толстый лед поперек, создав огромную полынью. А дороги по тому берегу озера нет.
Когда передовые подразделения наступающих войск прошли по этой узкой дороге почти два километра и уперлись в тягач — начались «концерты». Все и всё встали. Колонна растянулась на дороге в несколько десятков километров. А руководство штаба считало, что если передовые подразделения выйдут к Кольскому заливу, то можно считать — дивизия с задачей справилась и учение надо заканчивать. И вдруг срыв! Все недовольны. Одни мы не знаем, что нам делать, — радоваться или горевать. Все зависело от того, как расценит наши действия руководитель учения.
Из тягача наши ребята постоянно докладывают, что им стучат, угрожают, говорят, что подожгут или сбросят в озеро, если по-хорошему не уйдут сами. Из штаба руководства мне звонят:
— Ну, как?
— Стоим. И они стоят. Хотя через Килп-Явр можно было бы сделать обходной маневр. Но это большой труд и времени требуется не менее суток.
Штаб руководства решений не принимал. А командир 131-й мотострелковой дивизии генерал В. Т. Ягленко считал, что он здесь, на дорожном направлении, имеет достаточно сил, чтобы протаранить нашу оборону. В реальных боевых условиях таран безусловно был бы произведен. Наконец, Виктор Титович Ягленко через узел связи штаба руководства вышел по телефону на меня:
— Слушай, Валентин Иванович, ну убери ты этот ржавый тягач. Ведь на войне так не бывает. Я бы его разнес в прах. А из-за него учение остановлено.
— Товарищ генерал, дорогой Виктор Титович (у нас с ним были добрые отношения), поставьте себя в мое положение. Полку поставлена задача: не допустить прорыва противника (т. е. 131-й дивизии) к Мурманску. Вы правы— на войне тягачом дорогу не закроешь, но я хотел подорвать скалу у озера и завалить дорогу. Вы вообще бы недельку копались, коль уперлись только в дорогу, хотя можно сделать и глубокий обход.
Виктор Титович был эмоциональный и экспансивный.
— Мать-мать-перемать! Убери тягач, или я его утоплю в этом гнилом озере, — потребовал он.
Но я и не думал сдаваться.
— Уберу, но только по приказу штаба руководства, — ответил я на все его грозные тирады.
— Ну, ладно! — чертыхнулся он.
А дальше события развивались банально. Видимо, Ягленко удалось выйти на руководителя учения, по-своему «доказать» ему свою правоту, и тот поручил начальнику штаба руководства передать мне, чтобы злополучный тягач убрали. Что и было сделано. Однако, передав это распоряжение, начальник штаба руководства добавил:
— Руководитель учения сказал, что ваш полк со своими задачами справился.
Мы воспряли духом. Но задолго до этого разговора, а точнее, как только поставили тягач на дороге, мы устроили противнику на последнем рубеже западню. Дорога в одном месте проходит среди сопок, которые образуют как бы естественный, в несколько километров, коридор, а далее она сворачивает направо. За этим поворотом мы и сделали на дороге снеговой завал. А на сопках справа и слева посадили по батальону, которые должны были по сигналу расстрелять колонну противника холостыми патронами и снарядами.
Посреднику при полку я пообещал:
— Сейчас вы увидите, как мы уничтожаем противника.
Когда тягач был убран, все ринулись вперед с радостным чувством: скоро Кольский залив. Но их снова встретила преграда, хотя и не страшная. Тем не менее голова колонны остановилась и, пока принимались меры по расчистке, не могла тронуться с места. А количество машин здесь все увеличивалось и увеличивалось. Когда их стало очень много — я дал команду открыть огонь. Если бы противник оказался в таком огневом мешке, конечно, в настоящем, а не в учебном бою, то от него остались бы только рожки да ножки.
Однако это уже был последний эпизод, правда, весьма эффективный.
На разборе учения 131-я дивизия получила удовлетворительную оценку при условии, что будут устранены все недостатки, отмеченные в его ходе. Наш 266-й полк получил хорошую оценку, но с оговоркой: «Конечно, полк был в более выгодных условиях — сама местность ему способствовала». Правда, все интересные эпизоды, которые мы организовали, в разборе были упомянуты.
После общего анализа учения мы провели и отдельный— с офицерами полка и со всем личным составом, отметили отличившихся и поставили задачи. Вечером того же дня собрались командир и заместители командира полка, а также начальник артиллерии полка, которого я включал в их число, так как сам был в годы войны в этой должности и чувствовал, что он, конечно, должен быть заместителем командира. Всего нас было семь человек — прекрасный дружный коллектив людей, понимающих друг друга не только с полуслова, но и с одного взгляда.
Собрались мы не столько для того, чтобы откровенно поговорить о проведенных учениях и вообще о положении дел в полку, сколько для того, чтобы послушать заместителя командира полка по политической части Сбитнева. Он ездил на Украину хоронить тестя — участника и инвалида войны, а на обратном пути три дня был в Москве, у него полно друзей в ЦК, Главпуре, Генштабе и даже в Совмине. Естественно, привез много новостей, однако капитально «выложить» не успел, так как у нас уже была круговерть с подготовкой к учению. Ну, а сейчас вроде в самый раз.
Алексея Сбитнева я отношу к тому числу офицеров-политработников, которые, выполняя свой долг, трудились действительно самоотверженно и честно. Он всегда до удивления был откровенен, даже наивен.
Когда завязался по обыкновению непринужденный разговор, он перечислил, с кем виделся в Москве, и, еще не передавая сути этих разговоров, сразу сделал вывод:
— Все они друг друга не знают, лично не знакомы, занимают по рангу разные посты, работают в различных ведомствах, а выводы у всех приблизительно одинаковые: Никита Сергеевич Хрущев не способен руководить государством. То, что его допустили до власти, большая ошибка.
И далее Сбитнев говорит, что в Москве все больше и больше растет возмущение Хрущевым. Не успели похоронить Сталина — в том же году, чтобы замести все следы своих деяний, разделался с Берией и всеми его соратниками — Меркуловым, Деканозовым, Кабуловым, Гоглидзе, Машуковым, Владзимерским. А Крым?! Не успел прийти к власти, как уже в январе 1954 года «подарил» Крым Украине, не спросив на то согласия ни у народа, ни у правительства России.
А поскольку у него на пути последователи Сталина, то он их поочередно давит, нанося по ним удары. В январе 1955 года на Пленуме ЦК в прах раскритиковал Маленкова якобы за оппортунизм. Парадокс! Оказывается, не Никита оппортунист, а Маленков, который в интересах улучшения жизни народа сделал некоторое смещение приоритетов между тяжелой и легкой промышленностью.
Но самое главное — народ не может простить Хрущеву ни Сталина, ни Жукова. Ясно видно, что развернутая шумиха по поводу культа личности Сталина фактически имела и имеет цель — отомстить уже мертвому Сталину за свои, личные обиды. Кстати, «демократ» Хрущев почему-то от нас скрыл, что в Тбилиси в марте 1956 года, т. е. сразу после XX съезда, были волнения и против демонстрантов было применено оружие. Не потому ли, что они шли с лозунгами: «Долой Хрущева!», «Молотова — главой страны». Причем выступления трудящихся были дважды.
Учитывая, что Маленков, Молотов и Каганович пользуются большим авторитетом, Хрущев инспирирует дело об антипартийной группировке, вписав их в эту, так сказать, группировку. Смотрите, как нахраписто он действует! Еще и Шепилова туда «примкнул».
А события в Венгрии в 56-м?! Конечно, контрреволюция там подняла голову, но отдавать приказы подавить это выступление танками «демократу» Хрущеву просто не к лицу. Ведь Советский Союз в итоге таких действий выглядел в глазах мировой общественности «душителем свободы». О чем, кстати говоря, трещат до сих пор.
А как Хрущев поступил с Г. К. Жуковым? Тот только начал набирать темпы, вошел капитально в роль министра обороны, как вдруг Хрущев снимает его. За что? «За потерю партийной скромности». Какой скромности? Когда на заседании Президиума ЦК встал вопрос — снимать Хрущева за ошибки или оставлять и все зависело от позиции Жукова, то тот стал на защиту Хрущева. Это, что ли, потеря скромности? Это был просчет Жукова, к сожалению. Вот Никита его и отблагодарил…
— Я не знаю точно, — продолжал выкладывать новости с Большой земли Алексей Сбитнев, — но вроде в июне прошлого, т. е. 1957 года было принято решение Президиума ЦК КПСС о смещении Хрущева с поста первого секретаря. А мы ничего не знаем. Разве может быть так в партии? А сейчас ходят разговоры, что будто уже вынашивается мнение о том, что, кроме поста первого секретаря ЦК, Никите отдадут еще и пост Председателя Совета Министров СССР. А это разве не культ, когда один подгребает под себя все посты? Фактически рождается диктатор. У нас что — война? Это в годы войны все должно быть в одних руках! А он в мирное время все под себя тянет. Вот такие дела творятся, друзья.
Мы сидели молча. Алексей разошелся, и никто его не перебивал. То, что он разошелся, — это не страшно. А вот от того, что он говорил горькую правду, было тяжело. Но что на нашем уровне можно сделать? Я высказал эту мысль, а потом понял, что зря — «подлил масла в огонь». Леонид Дубин взорвался:
— Как — что? У нас есть Программа и Устав партии. Мы перед фактом нарушения и того, и другого. Если действовать в соответствии с Уставом, то мы должны принять решение — осудить завихрения Никиты Сергеевича Хрущева. Естественно, к этому собранию надо хорошо подготовиться, чтобы не было разброда и шатания.
— Леня, — прервал его Сбитнев, — я иногда витаю в облаках, но ты вообще фантазер: сегодня, допустим, проходит собрание, а завтра ты — на Северном полюсе или на Новой Земле, я — на Южном полюсе или в Кушке, Валентин Иванович — на Чукотке, соответственно, и другим найдут место. Надо что-то другое, но что — пока не представляю. Но дальше так продолжаться не может.
Остальные высказались тоже и пришли к выводу: обмен был хороший, нужный, теперь надо всем подумать — а что же конкретно мы можем сделать.
Расстались, однако, с тяжелым осадком. Пошел домой пешком — немного развеяться, подумать. В голову лезли разные мысли, в том числе о том, как сложно проходило мое становление в полку. Мало того, что штаб армии и штаб дивизии (точнее — начальники этих штабов) выступили против моего назначения, так они долгое время не могли успокоиться и еще до приезда на дивизию генерала Ф. В. Чайки меня предложили посланнику Управления кадров Сухопутных войск кандидатом на учебу в Ракетные войска Сухопутных войск. Этот род войск только организовывался. Меня вызвали в отделение кадров дивизии. Подполковник из Москвы начал уламывать меня, чтобы я дал согласие пойти на эти курсы, мол, после них я получу ракетную бригаду.
— Престижно, отвечает духу времени и вашим призваниям, которые были проявлены в годы войны, — подслащивал пилюлю подполковник.
Но я отвечал сухо:
— Каждый из нас должен был защищать страну как мог. А сейчас выбор сделан, я окончил общевойсковую академию, вступил в должность, меня это устраивает, отвечает интересам, да и сразу здесь встретился с такими проблемами, решать которые надо немедленно.
— Валентин Иванович, — не унимался подполковник,— но Ракетные войска — это новый род войск в Сухопутных войсках. Туда подбирают самых лучших. Это же ракетчики! Давайте договоримся так: сейчас вы окончательного решения не объявляйте, подумайте, а затем мы решим.
— Нет! Возвращаться к этому вопросу я не намерен. Решение принято окончательно.
— Ну, все-таки подумайте. Через месяц позвоню.
Я отлично понимал, откуда «дует ветер». Здесь сказывалось не столько то, что я в годы войны командовал артиллерией стрелкового полка, сколько стремление Никитина и Крутских все-таки избавиться от меня. Аргумент о моем прошлом был, конечно, весомый, но и мое настоящее, а самое главное — желание тоже было не последним фактором.
Действительно, через месяц к этому вопросу вернулись снова — из Управления кадров Сухопутных войск пришла телеграмма, из которой следовало, что я должен прибыть на беседу к первому заместителю министра обороны — Главнокомандующему Сухопутными войсками маршалу Р.Я.Малиновскому.
Меня вызвал комдив Чайка и, зачитав телеграмму, спросил:
— Зачем вызывают? Чья это работа?
Я все подробно рассказал, что было и что я предлагаю. Федор Васильевич в сердцах выругался (мне от этой «солидарности» стало даже легче), затем упорно начал названивать всем кадровикам — армейскому, окружному, в Сухопутные войска. Добравшись до начальника Управления кадров Сухопутных войск и поздоровавшись, Федор Васильевич степенно начал докладывать:
— Костя, вот у меня в кабинете командир полка нашей дивизии подполковник Варенников. Человек только принял полк, взялся с охотой за работу и никуда, ни в какие Ракетные войска переходить не намерен, а вы его вызываете к главкому на беседу.
Я, естественно, не слышал, что говорилось на другом конце провода, зато комдив распалялся все больше:
— О каком списке может идти речь, если он не давал никакого согласия? Доложи маршалу, что Варенников не желает…
—?
— Ну, почему я должен ему звонить? Ты же начальник Управления кадров, твои ребята затеяли все эти дела, ты и передоложи.
—?
— Ну, хорошо, хорошо. Где сейчас маршал? У себя? Буду звонить, но тебя прошу поддержать.
Положил трубку, закурил, поворчал на наших общих «друзей» и начал опять звонить. Оказывается, он звонил непосредственно главкому Сухопутных войск Р. Я. Малиновскому.
— Товарищ маршал Советского Союза, докладывает командир 67-й стрелковой дивизии Северного военного округа генерал-майор Чайка…
; —?
— Так точно, Герой Советского Союза. Товарищ маршал, вынужден обратиться непосредственно к вам потому, что кадровики сказали, что решить можете только вы. У меня в дивизии командует одним из полков подполковник Варенников. Всего два месяца, как принял полк и выполняет свой долг отлично. Кадровики беседовали с ним на предмет перехода в Ракетные войска Сухопутных войск. Он категорически отказался. Однако…
—?
— Нет, он окончил Военную академию имени М.В.Фрунзе, а до этого был два года заместителем командира стрелкового полка…
—?
— Да нет, товарищ маршал, он вот у меня в кабинете и никуда не хочет переводиться, просит оставить в полку.
—?
— Спасибо, товарищ маршал.
—?
— До свидания, товарищ маршал Советского Союза.
У меня на протяжении всего этого разговора было напряжение максимальное. Как вы поняли, вопросительным знаком я обозначил в этом диалоге слова главкома, слышать которые я не мог. Только когда Федор Васильевич поблагодарил маршала, я понял, что все решено. Комдив, улыбаясь, довольный разговором, не торопился раскрывать его содержание. Наконец, медленно закурил и, отдаваясь во власть воспоминаний, начал:
— Родион Яковлевич знает меня давно. И по Великой Отечественной, и по войне на Дальнем Востоке, когда японскую Квантунскую армию гоняли по всему Китаю. Человек он внимательный. Видишь, как он рассуждает: «Ну, если офицер не хочет переходить на другую службу, тем более менять профиль своей специальности и просит, чтобы его не трогали, — пусть командует полком, это тоже важно». Так что всем можно успокоиться: и нам, и тем, кто хотел «вытолкать» тебя из дивизии.
Затем Федор Васильевич позвонил еще раз начальнику Управления кадров Сухопутных войск генерал-лейтенанту К. Майорову и передал ему решение главкома. Кстати, тот сообщил, что командир уже получил его. На этом эпопея с моим выживанием меня из этого полка закончилась.
На службе все шло вроде нормально. А вот в целом в стране было как-то тревожно. Хотя в то время «с нашей колокольни» не все было видно и не все можно было понять. Но то, что с Г. К. Жуковым обошлись несправедливо,— это факт! Конечно, сменивший его Малиновский — тоже фигура. Но это — не Г. К. Жуков. Очень важно будет и для нас, военных, и для страны в целом, какую линию поведет Малиновский.
Оказалось, что прогноз Сбитнева оправдался: в марте 1958 года на очередной сессии Верховного Совета СССР Хрущева утверждают Председателем Совета Министров. В том же году Никита Сергеевич едет в США. Но это произошло уже после того, как я оказался по долгу службы на полуострове Рыбачьем.
А случилось это мое назначение довольно интересно. В начале лета я отправил жену с малышами на юг, на море. Как, собственно, и многие другие — все тоже посылали семьи, в основном из-за детей, кто куда мог. Но на этот раз договорились, что моя семья возвращается в начале августа. Во-первых, потому, что во второй половине этого месяца будет сложнее с билетами. Во-вторых, нашему старшему сыну, который уже окончил 1-й класс, надо подготовиться к школе, адаптироваться, да и август в Заполярье, как правило, месяц хороший.
Как-то приезжаю со стрельбища. Уставший, но довольный — стреляли хорошо. А уставший потому, что был день и «ночь» на стрельбах (летом ночи нет). Заходит возбужденный Дубин. У него вообще от природы сильный румянец, сейчас же он полыхает, как помидор. Что-то произошло. Говорю: «Садись, рассказывай», — а сам сделал вид, что мне вроде что-то известно.
— Да чего рассказывать? Плохи мои личные дела. Вызывал меня командарм генерал Лосик. Предлагал должность командира отдельного полка, но на полуострове Рыбачьем. Я отказался. До меня он вызвал еще двух и тоже с выдвижением — отказались. Вот теперь не знаю, какая моя будет дальнейшая судьба. Ведь начальство как может расценить мой отказ? А-а, не захотел? Ну и сиди до увольнения. Или на военкомат запрут.
— Я не думаю. Коль они за вас взялись, то еще поступят предложения. Вы, очевидно, обосновали свой отказ?
— Да, я сказал, что если ехать на полк, то надо на несколько лет. У меня же сын закончил 7-й класс, а на Рыбачьем только семилетка. Значит, придется его держать в Мурманске, в интернате. Но это крайне нежелательно, потому как за ним нужен глаз да глаз. Командующий вроде посочувствовал. «Ну, ладно, — говорит, — идите».
— На мой взгляд, довод убедительный. В общем, Леонид Николаевич, не будем нагонять тучи, лучше надеяться на лучшее.
Уточнили с Дубиным план на завтра, и он ушел. Я разобрал документы и уже собрался домой. Вдруг звонок. Кто бы мог в такой час?
— Слушаю вас.
— Это Чайка. Командующий армии тебе не звонил?
— Нет, звонков от него не было.
— Так вот, он приказал тебе прибыть к нему завтра к девяти часам.
— Товарищ генерал, может, вы сориентируете меня хотя бы в общих чертах?
— К сожалению, не знаю. Сказал, что лично поставит задачу, поговорит. Вообще-то у меня есть предположения, но я не думаю, что вызов по этому поводу.
— Ну, вы меня совсем озадачили. Тогда хоть свою версию скажите.
— Нет. Пока ни о чем не думай, отдыхай — завтра все прояснится. До свидания.
— До свидания.
Я положил трубку, а в голове закружились мысли. Не исключен опять вариант с ракетчиками, а возможно, надо в чем-то помочь городу? Может, подошел срок морского похода полка на Новую Землю (это было как-то высказано в общих чертах), или нас ждет какое-нибудь показное занятие, представление полка солидной делегации и т. д.
Какой уж там сон! Так — в полусне-полудремоте промаялся всю ночь. Утром размялся, принял душ — и в штаб армии. Прибыл за 15 минут до назначенного часа, однако адъютант сразу же говорит:
— Заходите.
— Но…
— Он сказал: чтобы заходили, как только появитесь. Вхожу в кабинет. Генерал Лосик за столом, смотрит документы. Представляюсь. Командующий подошел, поздоровался и внимательно посмотрел в глаза. Спросил, как дела в полку, как настроение у личного состава, у командира полка. Ответил, что все в пределах нормы, оснований для беспокойства нет. Тогда он как выстрелил:
— Вам надо ехать на Рыбачий принимать полк!
— Когда?
Понял, что мой вопрос застал его врасплох больше, чем предложение, которое он высказал мне. Он удивленно поднял брови, немного подумал и ответил:
— Завтра.
— Разрешите послезавтра?
— А почему не завтра?
— Завтра с юга приезжает семья — жена, дети, я их встречу, а послезавтра с утра все вместе отправимся на новое место.
Лосик стал ходить по кабинету, о чем-то думая. Потом остановился передо мной:
— А вам свой полк не жалко?
— Как же не жалко?! Конечно жалко. Вложил в него столько сил… Сейчас командуешь и радуешься — какой коллектив!
— Да, полк хороший. А на Рыбачьем 6-й отдельный пулеметно-артиллерийский полк развалился. Надо его поднять. Надеюсь, что вы это сделаете.
— Постараюсь задачу выполнить.
Мы расстались. Я поехал к командиру дивизии. На душе было и торжественно, и тоскливо: торжественно, потому что оказывалось такое доверие, а тоскливо — не хотелось расставаться со своим детищем — 266-м мотострелковым полком. Ведь каким я его принял и каким он стал за два года! Сколько сил и души вложено, сколько бессонных ночей и до предела заполненных работой будней…
Захожу к командиру дивизии.
— Я уже все знаю. Звонил командующий. То, что не отказался, — это, может быть, и правильно. Но он тебе подсунул такую развальню, что с ней надо возиться капитально. А главное — полк разбросан побатальонно: один батальон на северо-востоке Рыбачьего, второй — на северо-западе, третий — на полуострове Среднем, штаб и полковая школа со спецподразделениями в Озерко, а танковый батальон и артиллерийский дивизион — южнее Озерко. Полк — 3,5 тысячи. Устроен неважно. Одно утешение — штат хороший: все предусмотрено до мелочей. Почему я все это знаю? Да потому, что кое-кому уже предлагали этот полк, но все отказывались, хоть и полк подчиняется армии.
— Товарищ командир, есть еще одно преимущество.
— Какое?
— Далеко от начальства.
Чайка рассмеялся. Смеялся, долго кашляя и вытирая глаза. Потом сказал, что полностью со мной согласен. Мы договорились, что полк я передам сегодня первому заместителю командира полка подполковнику Суетину, а завтрашний день посвящу личным сборам. Командир дивизии разрешил взять легковой газик и грузовую машину. На прощание Чайка сказал мне, что жаль расставаться, поблагодарил за службу, обнял и вздохнул. Мне тоже было грустно. Люди привыкают друг к другу, и потому расставаться трудно, особенно если установились добрые отношения.
День прошел в будничной работе — подчиненные докладывали свои письменные рапорты о состоянии подразделения или службы. Потом собрал офицеров, поблагодарил их за то, что они сделали полк передовым. Перед ужином построил полк и сказал, что командование назначает меня на другой полк, но буду близко — на полуострове Рыбачьем. Попрощался и пожелал успехов. Вечером, так уж повелось, устроил товарищеский ужин с заместителями. Поговорили откровенно. Меня просили не забывать, а я приглашал их на Рыбачий — «Театр военных действий надо изучать». В общем, все прошло хорошо.
Утром встретил семью. Мое сообщение было воспринято нормально, как я и ожидал. И мы рано утром на следующий день уже отправились на Рыбачий к новому месту службы.
Дорога от Мурманска до реки Титовки и одноименного поселка, а далее до Печенги и госграницы с Норвегией, как и до города Никеля, мне была известна отлично. А вот от Титовки на север, вдоль реки, т. е. на Рыбачий, я никогда не ездил. Переехав через мост, мы свернули направо и двинулись, уже с меньшей скоростью, по левому или западному берегу. Дорога постепенно поднималась к перевалу, извиваясь все больше и больше. У водопада, точнее, у огромного, метров в семь-девять, порога, где Титовка падала со скалы в русло, которое проходило по ущелью и уносило воды в море, мы остановились и долго любовались этим чудом природы. Кругом скалы, кое-где небольшие, уже в осенней ярко-желтой или красной листве березки, а также темно-зеленые, тоже карликовые елочки или сосенки. Среди мха виднелись ягоды — брусника, черника, морошка. Но главное — могучий водопад. От мощного удара огромной массы воды внизу, над выбитым в граните бассейном, и далее — над речным потоком стояла водяная дымка, преломляясь в которой солнечные лучи создавали сказочную радугу. На все это можно было смотреть часами, получая не меньшее удовольствие, чем в Петергофе, Эрмитаже или Третьяковке, в Лувре или Версале, Дрезденской галерее или в индийском Тадж-Махале. Картина, созданная природой, просто завораживает.
От водопада дорога уходит в сторону — в скалистые горы, затем, круто извиваясь и даже обвивая одну и ту же скалу двумя кольцами, идет дальше вверх, причем, круто поднимаясь все выше и выше к перевалу через хребет Муста-Тунтури. Здесь нас подстерегали все новые и новые открытия. Например, через каждые 300—500 метров слева или справа от дороги расположились, как на этажерке, небольшие темно-синие и очень глубокие озера, буквально кишевшие редкостной рыбой, о чем мы узнали уже позже. Причем, чем выше, тем дорога все более сужается и, наконец, становится такой, что по ней с трудом проходит только один автомобиль, В связи с этим через каждые 100—200 метров в скале вырублены ниши — площадки или просто сделано расширение дороги, где могут поместиться две-три машины. Как только перекатили перевал — сразу изменилась и обстановка. Во-первых, дорога стала почти нормальной — достаточно широкой и умеренно прямой. Во-вторых, она не имела таких крутых участков, как по другую сторону перевала. В-третьих, перед нами открылась широкая панорама тех таинственных земель, о которых пока мы слышали только в песнях: «Растаял в далеком тумане Рыбачий — родимая наша земля».
Мы сделали еще одну остановку, вышли из машины, и водитель «газика», который здесь бывал уже не один раз, стал степенно и подробно рассказывать, что мы там видели. Оказывается, дорога в начале приведет нас на полуостров Средний, где располагается штаб погранотряда и один пулеметно-артиллерийский батальон нашего полка. Далее дорога шла вдоль берега Мотовского залива и выводила на перешеек, который соединял полуостров Средний с полуостровом Рыбачьим. Рыбачий в сравнении со Средним — это, конечно, огромная земля. На берегу, обращенном к нам, просматривались солидная пристань и какие-то постройки складского типа. Далее в глубине — военный городок. Но это был не Озерко, где располагался штаб полка, — его не было видно.
Подышав уже морским воздухом, мы отправились в путь. Приблизительно через полчаса были уже в Озерко. Кстати, на маршруте нам попался маленький госпиталь (фактически полевой, так как располагался в землянках).
Мы остановились при въезде в поселок, который состоял из одной улицы жилых щитовых домов, которые выстроились справа и слева от дороги и упирались в большой плац. А по периметру плаца располагались три казармы, солдатская столовая, клуб и штаб полка. На некотором удалении — склады и парк стоянки машин, боевой техники и крупного вооружения, различные хозяйственные постройки.
Но самое удивительное и поражающее воображение нового человека было то, что сам поселок и прилегающая к нему округа на сотни метров, а кое-где и до километра состояли из крупной морской гальки. Когда эту гальку видишь на берегу, то в сочетании с водой она воспринимается приятно. Но, когда весь ландшафт, да еще относительно далеко от моря фактически состоит только из этого гладкого, серого камня округлой формы, а вокруг не только ни одного деревца или кустика, но и травинки нет, — становится грустно. Какая-то странная пустыня, и посреди нее — военный городок. Замысел первопроходцев и устроителей этого поселка под названием «Озерко» совершенно нельзя было понять. Проехать буквально 2—2,5 километров или не доехать километр — а там приличная земля, уже что-то растет. Какую цель ставили, когда строили этот военный городок? Найти ответ было невозможно. Галька покрывала землю очень внушительным слоем: у нас было три колодца-сруба, глубина которых достигала 6—7 метров, и стены срубов были пробиты в толще гальки. Откуда она здесь взялась? Что занесло сюда морской камень?
Весь этот серый пейзаж в сочетании с серым небом произвели на меня удручающее впечатление.
Мое унылое настроение передалось и семье. Время было уже послеобеденное, поэтому улица безлюдна и лишь непосредственно у казарм стояли группы солдат.
Я отправился в штаб. По пути мне встретился сержант и как ни в чем не бывало прошел мимо, будто меня и не было. Разумеется, я его остановил и заставил представиться, что он и сделал с явной неохотой.
— Сержант Шевченко.
— Такая знаменитая фамилия, а устав не соблюдаете. Честь-то надо офицеру отдавать. Как вы считаете?
Сержант пожал плечами и тоскливо стал смотреть в сторону. Чувствуя, что здесь дело не только в этом сержанте, я его отпустил, а сам поднялся в здание штаба. Сразу при входе к застекленной двери прибита табличка: «Дежурный по части», хотя на ней должно значиться: «Дежурный по полку». Захожу к дежурному. Тот лениво встает и спрашивает:
— Вы к кому?
— А вы кто?
— Я дежурный по части.
— Во-первых, не дежурный по части, а дежурный по полку, а во-вторых, надо представиться: назвать свое воинское звание, фамилию, а уж потом задавать вопросы.
— Дежурный по шестому отдельному пулеметно-артиллерийскому полку старший лейтенант Герасимов.
— Вот это другое дело. Я — подполковник Варенников. Мне надо увидеться с командиром полка полковником Сергеем Ивановичем Беловым.
— Я сейчас доложу ему. Он дома на обеде.
Звонит Белову на квартиру, тот приказывает передать мне трубку. Я беру ее и слышу:
— Здравствуйте, Валентин Иванович.
— Здравствуй, здравствуй, Сергей Иванович. Вот приехал, как мы с тобой договаривались вчера.
— Сейчас бегу.
Дежурному Белов приказал провести меня в кабинет. Я стоял у окна, откуда, как с наблюдательного пункта, просматривались значительная часть полуострова Рыбачий, Мотовский залив, частично полуостров Средний и хребет Муста-Тунтури, за которым была Большая Земля. Стоял и думал: что меня здесь ждет? Почему Сергея Ивановича Белова перемещают (а фактически снимают с полка)? Я был с ним знаком, как и с другими командирами полков нашей армии, встречался у командарма на совещаниях или занятиях. Он производил хорошее впечатление — общительный, толково рассуждающий, имел многолетний опыт командования полком и уже года три или четыре был полковником (кстати, в этом полку первый заместитель командира, начальник штаба и начальник политотдела полка тоже были полковники; обратите внимание — в полку был положен по штату политотдел). В общем, командир полка — вроде солидная фигура, как и заместители, а дела в полку идут неважно. Мне было известно, а позже, когда уже стал командовать полком, то разобрался в деталях и еще раз убедился, что штатом в полку предусматривалось буквально все. Поэтому за счет боевых подразделений держать где-то никого не надо. Например, есть заведующий складом и у него три кладовщика — солдаты. При этом полк само собой, но и каждый батальон тоже имел все хозяйство в миниатюре: и склады по всем службам, и небольшой клуб, и узел связи, и банно-прачечный комбинат, и столовую, и подсобное хозяйство, и свинарник, и многое другое. Но везде штатом предусматривались лица, которые вели это хозяйство. Это очень большое подспорье. Не надо что-то выкраивать и где-то вне штата кого-то содержать. Единственно — это наряд: в караул, на кухню, в баню, на пристань (когда приходит пароход) и патрули. Плюс дежурное подразделение для решения внезапных непредвиденных задач. Все это, конечно, должно благоприятно сказываться на жизни и деятельности полка. Кроме штата, полк располагал еще небольшим кораблем — посыльным катером (сокращенно — ПОК), который имел уже по своему самостоятельному штату семь человек (командир-мичман, боцман-старшина 2-й статьи, радист, два моториста и два матроса) и мог в двух каютах перевозить 19 человек (с местами для лежания) плюс брал в трюм 25 тонн груза. Так что фактически мы постоянно имели возможность сноситься с Мурманском и Североморском, тем более что с октября и по май включительно перевал был закрыт — заваливало снегом. Это тоже должно было благотворно сказываться на жизни полка.
Не прошло и пяти минут, как появился Сергей Иванович Белов. Встреча оказалась теплой, доброй. Он извинился, что не встретил: по его расчету, я должен был подъехать часа через два-три.
С Сергеем Ивановичем Беловым мы устроились в кабинете, и он начал рассказывать о житье-бытье. Почему-то начал с себя: якобы написал рапорт, чтобы его перевели на любую должность в Московскую область, так как родители его в престарелом возрасте, чувствуют себя плохо, и им нужна его сыновья помощь. Руководство решило его просьбу удовлетворить, и он, сдав полк, едет в распоряжение командующего Московского военного округа.
Потом перешли к полку. Оказывается, полк действительно насчитывал по штату более трех тысяч человек. Все подразделения были полностью укомплектованы.
— Штатная категория командира полка, — продолжал Сергей Иванович, — записана: «Генерал-майор, полковник».
— Так тебе надо было получить генерала, а потом уж ехать.
— На этом полку и в этой дыре могут и «полковника» отобрать.
Я эту тему не стал поддерживать и дал понять, что готов слушать дальше в отношении полка. Сергей Иванович подробно описал обстановку с офицерами. Всем здесь надоело, и каждый под любым предлогом хотел бы уехать. Всех одолевает скука, поэтому кое-кто попивает, даже сделали змеевики и гонят самогон, хотя на службу приходят исправно. Когда я спросил: «Почему же такая рутина вас засосала, почему нет интересной боевой учебы?» — Сергей Иванович сказал, что сама программа подготовки полка не позволяет оживить боевую подготовку. Уточнять я, конечно, не стал, но ведь известно, командир полка вправе вносить любые дополнения.
Конечно, пулеметно-артиллерийский полк проводил свою подготовку в соответствии с оперативным предназначением — оборонять полуострова Рыбачий и Средний, не допустить высадки морских десантов противника на побережье и воздушных — на всей территории. В связи с этим каждый пулеметно-артиллерийский батальон занимал оборону на десантно-опасных направлениях — вдоль берега на широком фронте, имея небольшой резерв. А танковый батальон с полковой школой и артиллерийским дивизионом, составляя полковой резерв, должны были обеспечить уничтожение воздушных десантов или оказать помощь на том направлении и тому батальону, который в этом нуждается.
Исходя из всего сказанного, уже ясно, что тактическая и специальная подготовка полка должна, конечно, вестись с накалом. Так, чтобы подразделения не просто вышли на свои позиции, заняли заранее построенные, мощные, из бетона и металла доты, а также добротные, тоже в бетоне или одетые деревом окопы, и все — сиди, жди. Нет. Давая различные вводные и обозначая противника (за счет других своих подразделений), надо совершать маневр — сбивать и уничтожать противника, проводить контр-атаку на другом направлении, возвращаться на свои позиции, вновь маневрировать в противоположную сторону, где «противнику» удалось захватить плацдарм и т. д. Эта оборона может выглядеть интереснее любого наступления. Но, видно, ничего подобного здесь не проводилось. Вот и кисли офицеры, а вместе с ними и солдаты.
Сергей Иванович жаловался на начальство, мол, оно «ссылает» в полк всех разгильдяев армии. А это, в свою очередь, разлагает остальной личный состав.
— Вот ты встретишься с такой картиной — попадаются солдаты, которые ходят в морской форме, в авиационной, кавалерийской и даже КГБ. И командиры подразделений ничего не могут сделать.
Чем больше я его слушал, тем меньше у меня оставалось сомнений в отношении способностей и возможностей командования полка. Не может быть такого, чтобы все офицеры были забулдыгами и не знали, что делать от скуки. Кроме того, гарнизоны такого характера должны все вместе (офицеры, их семьи, солдаты) позаботиться, в первую очередь, сами о том, чтобы их жизнь била ключом, гейзером, а не затягивалась болотной жижей.
Чувствуя, что основное уже понял, я предложил обсудить порядок приема и сдачи и на том закончить. Сергей Иванович намеревался растянуть это на неделю, в том числе провести командно-штабные учения полка, которые по плану должны состояться через три дня. Кроме того, он любезно хотел проехать со мной по всем батальонам и представить меня личному составу.
— Я думал, что с тобой кто-то приедет от командования или штаба армии и представит, а получилось, что ты сам.
— Да мне не привыкать! Везде в батальонах я представляюсь сам. Предлагаю, как сейчас модно, встречный план: сегодня через час начнем заслушивать всех заместителей и начальников служб полка — они представляют рапорта с описанием состояния дел и их оценкой; завтра к десяти ноль-ноль собираем всех офицеров от командира роты и выше (начальники штабов батальонов останутся на месте), я представлюсь, заслушаем командиров батальонов— они тоже представят рапорта. Затем вы выступите — попрощаетесь. Завтра перед обедом я построю местный гарнизон и представлюсь ему. Если вы желаете что-то ему сказать — тоже будет хорошо. В заключение мы с вами подписываем телеграмму на имя командующего армией о приеме и сдаче полка. Думаю, что завтра после обеда, если это вас устраивает, можно было бы выехать в Мурманск. Или, в крайнем случае, послезавтра утром. Что касается учений, то мы их отложим на недельку, я подготовлюсь и проведу.
— У меня возражений нет. Единственная «поправка» — я хотел бы уехать послезавтра утром, и не на машинах, а на катере.
Мы договорились обо всех деталях, в том числе и о порядке работы сегодня.
Через некоторое время пришел начальник политотдела:
— Валентин Иванович, может, я вам представлю письменную информацию о состоянии полка?
— Почему информацию и почему о состоянии полка? Вы же начальник политотдела тире заместитель командира полка по политической части. Вы должны сделать краткий содоклад о политико-моральном состоянии полка, дать оценку и сориентировать меня, что политотдел намерен предпринимать в перспективе. Послушаем вместе с Сергей Ивановичем. Возможно, у нас будут вопросы — втроем и разберем. Затем оставите мне письменный доклад.
Начальник политотдела согласился, хотя без энтузиазма, но попросил присутствовать при докладе всех остальных. Я, естественно, его поддержал и дал команду, чтобы присутствовали при докладах также первый заместитель командира и начальник штаба полка.
Все прошло организованно. Доклады мной оценивались (без оглашения) по-разному. Такими же были и первые впечатления о докладчиках. Для себя сделал вывод, что наиболее сильными оказались начальник инженерной службы, начальник разведки и начальник тыла полка, которые давали конкретные обстоятельные ответы на все вопросы и, что особо понравилось, видели перспективу, вносили предложения.
Домой вернулся поздновато, но никто спать не ложился — ждали меня на ужин. На столе гора жареной рыбы. Спрашиваю — откуда? Оказывается, принес командир хозвзвода. В полку есть команда, которая постоянно занимается промысловым ловом рыбы, и весь гарнизон «Озерко» каждый день в летнее время обеспечен треской без ограничений. Мы торжественно поужинали. Попили чай с ягодами (соседка принесла) и начали делиться впечатлениями. У ребят уже объявилось много дружков. Старший сын, Валерий, конечно, уже провел разведку, где школа, познакомился с некоторыми учениками, окончившими, как и он, первый класс. А младший, которому шел третий год, приобрел себе приятеля — соседа, такого же, как он. Естественно, жена тоже не дремала и обзавелась не только приятельницами, но многими ценными знаниями, особенно в вопросе, как хорошо подготовиться к зиме. Судя по общему настроению, никто не грустил. Единственно, что тревожило жену, так это тонкие стены дома.
— Ты открой окно и посмотри, какая тонкая стена. В этом доме зимой в Сочи и в Сухуми замерзнешь.
Действительно, стены были в ладонь толщиной. Очевидно, устроители этого поселка рассчитывали в перспективе обложить щитовые дома кирпичом, но все так и заглохло. Что-то надо было предпринимать уже сейчас, до зимы. Мне и моей семье зима особо не угрожала, потому что я перееду в дом, где жил Белов. А он был каменный, как и все казармы, столовая, клуб, три или четыре жилых дома, школа и баня. А вот сборно-щитовые дома надо было утеплять.
На следующий день, проведя все намеченные мероприятия, мы в обед подписали телеграмму, письменный доклад о приеме и сдаче полка и послали его фельдъегерской почтой.
— Думаю, что сейчас надо позвонить командующему и доложить ему о сдаче-приемке полка, тем более что ты завтра утром намерен отправиться катером в Мурманск,— предложил я Белову.
Сергей Иванович согласился. Звоню по ЗАС (закрытая связь министерства обороны). Соединили немедленно. Доложил генерал-лейтенанту Лосику о том, что полк принят и письменные донесения с актом направлены в штаб армии. Командующий армией задал множество вопросов из различных областей жизни, быта и деятельности полка. Судя по реакции на ответы, был удовлетворен. Затем он взялся за Сергея Ивановича. Причем говорил только командующий, а Белов отвечал: «Так точно!» или «Никак нет!» Когда этот своеобразный интересный доклад Сергея Ивановича закончился, командующий опять переключился на меня:
— Вы, товарищ Варенников, постарайтесь максимально укрепить полк. Вы уже опытный командир, а полк стоит на очень важном направлении. Поэтому он напрямую и подчиняется армии. Надо, чтобы это хорошо усвоили все офицеры.
В этом духе он продолжал еще минут десять. Я все это время помалкивал, наверное, поэтому в трубке посыпались тревожные возгласы:
— Алло, алло! Вы меня слышите?
— Товарищ командующий я вас прекрасно слышу и делаю себе пометки.
— Это правильно. Это очень хорошо. Так вот…
И он опять начал растолковывать мне важность задач, которые возложены на полк. Когда, наконец, разговор закончился и Белов получил «добро» на выезд в Мурманск, мы облегченно вздохнули, уселись за стол и поговорили еще немного. Меня особо интересовала характеристика старшего звена офицеров.
А на следующий день утром при большой воде (т. е. во время полного прилива) с оркестром на пирсе и множеством офицеров и их семей мы проводили Сергея Ивановича Белова на Большую землю. Прощание было торжественным. На море, точнее в заливе, стоял штиль, над всей местностью небо раскинуло свой голубой купол, яркое солнце слепило глаза. Получился какой-то праздник, а в честь чего — никто понять не мог. Но то, что мы по-доброму распрощались с Беловым, — это факт.
Конечно, о жизни и службе на Рыбачьем можно писать долго, много, и все будет интересным. Но я этого делать не стану, и по всей остальной службе «пройдусь» так, чтобы осветить те события и факты, которые оставили след в моей судьбе и которые, на мой взгляд, будут интересны читателю любой категории и любых взглядов на жизнь военных.
Проведя знакомство, а точнее, смотры всех подразделений полка до тыла включительно, я предупредил, что командно-штабное учение полка, запланированное на следующую неделю, будет мною проводиться обязательно — с обозначенными войсками; подразделения будут подниматься внезапно по тревоге и включаться в учения.
А перед этим после приказа по полку о том, что я вступил в командование полком, последовал приказ: «О наведении порядка в соблюдении формы одежды и выполнении личным составом требований уставов Советской Армии».
Для меня этот приказ означал то же самое, что приказ Сталина «Ни шагу назад», но — в масштабе полка. Нам нельзя было делать ни одного шага в то болото, в которое засасывается личный состав. Действительно, как и говорил Сергей Иванович, солдаты носили такую форму одежды, которая им нравилась, а ротные и взводные командиры с этими матерыми нарушителями не хотели портить отношения. Никто никому не отдавал чести. Наиболее агрессивные могли организовать столкновения. Утром на подъеме поднимались не все, многие не выходили на физическую зарядку. Вечером, после сигнала «отбой», можно было встретить много праздно болтающихся.
Даже гражданский человек, а военный тем более, может представить, что это за войско. Изменить обстановку без резкого поворота офицеров в сторону выполнения уставов было, конечно, невозможно. Поэтому, накануне выхода приказа, я проводил работу с офицерами каждого гарнизона (батальона), где прямо заявил, что буду максимально поддерживать, поощрять, выдвигать по службе каждого, кто с рвением будет наводить порядок и поддерживать командира полка. Я объявил: «Дальше мы так жить не должны! Мы часть Вооруженных Сил, а не вооруженный анархический сброд». Пообещал также, что особо нуждающихся в замене в течение августа — сентября заменим. В то же время предупредил, что, если мне станут известны факты нейтрального отношения к моим требованиям или тем более саботажа, — приму к этим лицам самые суровые меры, вплоть до снижения в должности и отправки по замене на Большую землю — в районы, которые значительно хуже Рыбачьего.
Через штаб армии попросил, и мне прислали группу следователей, которые начали вести разбирательство по уже зафиксированным преступлениям.
Видно, мои обращения к офицерам возымели действие, тем более что в приказе было прямо записано: начальнику тыла полка полностью обеспечить весь личный состав установленной формой одежды взамен одежды с нарушениями (последнюю либо распустить на ветошь, либо сжечь). Для насаждения четкого распорядка дня всему офицерскому составу, командиру полка включительно, помочь личному составу выполнять необходимые процедуры в утреннее (с подъема) и в вечернее время, в том числе под руководством офицеров проводить физическую зарядку и самоподготовку. Всех нарушителей дисциплины разбирать перед строем батальона, а отличившихся — поощрять, в том числе представлением краткосрочного отпуска.
Было также дано указание, что с получением приказа командира полка командирам подразделений и особенно заместителям по политической части широко разъяснить всему личному составу значение приказа для решительного изменения жизни полка. Это многократно делалось и на политинформациях, и на политзанятиях, и на занятиях по изучению уставов, на что, как и на строевую подготовку (на последнюю выделялся ежедневно один час), было специально отведено в эти дни значительно больше времени. Теперь в каждой роте с помощью музыкантов раздавалась строевая песня. В выходные дни проводились спортивные праздники. Каждый гарнизон построил себе хорошие спортивные городки, материалы для которых мы получили в отделе фондового имущества Северного флота.
Между прочим, в приказе также было записано, что, в дополнение к Уставу, как временная мера, все военнослужащие, независимо от ранга, отдают друг другу честь и каждый из них обязан первым проявить эту инициативу. Кстати, я этим методом пользовался все 50 лет службы, а на Рыбачьем — с первого своего шага. Солдаты, да и офицеры, которым я при встрече первым отдавал честь, уверен, думали вначале, что к ним прибыл командир полка с какими-нибудь отклонениями (это по меньшей мере). Но со временем все встало на свое место — солдат еще издалека, наблюдая, что навстречу идет командир полка, приводил себя в порядок, поправляя головной убор, подтягивался и, перейдя на строевой шаг, четко отдавал честь. Может, кому-то покажется, что это мелочь и даже солдафонство, фактически же это рождало у воина высокие чувства благородства, уважения к воинским устоям, а следовательно, и к Вооруженным Силам и стране.
В целом положение стало со временем меняться. Правда, не обошлось и без тяжелых последствий. Дважды приезжал суд военного трибунала и проводил показательный процесс над лицами, грубо нарушающими дисциплину, не выполняющими Устав и оказавшими командирам физическое сопротивление. В обоих случаях нарушители получили значительные сроки. Судом офицерской чести судили трех офицеров. Процедура тяжелая, но отступать было нельзя. Правда, двум объявили только выговор, а третьего решили понизить в воинском звании от старшего лейтенанта до лейтенанта.
Одновременно офицеры, у которых положение явно улучшалось, и это видели все, конечно, широко поощрялись. Мне удалось добиться, чтобы несколько командиров рот и заместителей командиров батальонов могли уехать к новому месту службы. Вместо них замену не прислали. Это позволило нам в полку сразу выдвинуть целую группу офицеров на вышестоящие должности.
Но вернусь к командно-штабному учению. Заручившись поддержкой нового начальника штаба армии генерал-майора И. И. Белецкого, я практически смог на учении «подвигать» все подразделения полка, привлекая их на различных этапах отработки многих учебных вопросов. А что касается танкового батальона, то он выходил в центр Рыбачьего и совместно с полковой школой уничтожал «воздушный десант противника». Мало того, учебная группа танков выходила на полуостров Средний и отстрелялась там боевыми снарядами по мишеням, которые, по моей просьбе, были выставлены моряками из базы в Лиинахамари.
Учение прошло динамично, очень интересно. Все могли себя проявить. Фактически под «шумок» и под видом командно-штабного у меня получилось войсковое полковое учение, да еще и со стрельбами. Немного помешал нам поднявшийся сильный ветер, который продолжался целые сутки. К счастью, никаких бед он нам не принес, если не считать, что кое-где сорвало крышу и несколько лодок унесло в море. Были и неудобства: во время сильных порывов ветра нельзя было двигаться никакому виду транспорта.
Не обошлось и без домашних «картинок»: во время штормового ветра звонит мне жена по телефону на учение и говорит сквозь слезы, что у нас разваливается дом, что все скрипит, стонет и дом вот-вот рухнет. Я, естественно, как мог, успокоил ее и, перезвонив дежурному по полку, попросил его разобраться с обстановкой и передоложить. Через полчаса звонит и докладывает, что действительно дом сильно скрипит, но развалиться не должен — все щитовые дома скрипят. Конечно, с отъездом Белова можно было переехать в квартиру командира полка, но там затеяли перекладывать печи (одна стояла на кухне, а вторая — на две комнаты) и развезли этот ремонт на неделю. Вернувшись с учения, первое, что услышал от жены, было неожиданное заявление:
— Вон видишь гору Ракопахту? Так вот, если я здесь, на Рыбачьем, помру — похоронишь меня на этой горе.
Причем все это было сказано серьезно, сквозь слезы. Но ничего, все обошлось. А после этого ей пришлось увидеть и пережить столько всяких трудностей, значительно более тяжелых, чем на Рыбачьем.
Прожили мы август, сентябрь, октябрь. Дела стали заметно поправляться. Улучшили быт солдатам и офицерам. Тем офицерским семьям, которые жили в сборно-щитовых домах, помогли обить стены снаружи толстым слоем пакли, а сверху — вагонкой. Несколько десятков кубометров ее я привез из Мурманска — с того заводика, который организовал в 266-м мотострелковом полку. Правда, это пошло в обмен на несколько огромных прожекторов и большое количество кабеля, что я взял, конечно, у моряков.
Еще в августе вместе с начальником тыла я поехал осмотреть низменность, простиравшуюся от Озерка — поселка, где размещался штаб полка, до горы Ракопахта — это на юго-восточной оконечности полуострова. Оказалось, что там такие сочные травы, что не сыскать и в средней полосе страны. А у нас в каждом батальоне было по две коровы.
Спрашиваю:
— Почему вы не заготавливаете сено для коров?
— На то количество коров, что есть, мы заготавливаем. Да и нам еще сюда забрасывают.
— А почему вы не держите стадо?
— Да зачем? Нам присылают осенью мороженое мясо, у нас хороший естественный холодильник-ледник, и всего этого хватает до следующей осени.
— Думаю, что это не лучший вариант. Переговорите с тыловиками армии и округа и скажите, что есть такое мнение, чтобы с весны следующего года нам завезли телят. Они на этих выгонах за лето нагуляют столько, что мы по первому виду (финансов) будем иметь огромные накопления, которые в свою очередь сможем использовать в социальных интересах личного состава.
Забегая вперед, должен сказать, что к нашей идее отнеслись очень внимательно и оперативно. Тем более что мы обосновали ее предложениями и примерами из прошлого — финны на Рыбачьем откармливали скот. И действительно, в мае 1959 года нам большим сухогрузом завезли 500 телят, в основном бычков, килограммов на 150—200 каждый. А к ноябрю они весили уже около полутонны. Правда, мы подкупали и комбикорма. Фактически мы обеспечивали полк свежим мясом весь год. К тому же вылавливали большое количество трески. Рыба давалась солдатам и офицерам без ограничения. Так что продовольственное обеспечение личного состава было на высоком уровне.
Жизнь полка изменялась к лучшему. Чувствовалось, что появилась заинтересованность совершенствовать наши условия и понимание, что никто за нас этого не сделает. Многие осознали, что образ жизни, ее уют или дискомфорт — в наших руках. И это радовало.
И тут, как гром с ясного неба, прозвучало для нас совершенно неожиданное решение командования. Кстати, в унисон этому решению случилось странное явление природы, о чем, конечно, я обязан рассказать.
Но — все по порядку.
Итак, прожили мы август, сентябрь, октябрь. И вдруг звонит мне командующий армией генерал-лейтенант О.А.Лосик:
— Товарищ Варенников, хочу сообщить вам решение командования, имеющее исключительно важное и особое значение.
Должен заметить, что Олег Александрович вообще любил практически в любом разговоре, на любую тему использовать такие слова и так излагать свои мысли, чтобы максимально заострить внимание подчиненного. Как и другие, я уже привык к таким оборотам и первоначально не придал началу его тирады особого значения, как того требовал Олег Александрович. Однако, когда он сказал, что пока я не должен об этом говорить даже заместителям командира полка, а готовиться к этому событию лично,— я невольно насторожился.
Наконец, командующий объявил главное, причем мне показалось, голосом и методом Левитана, когда тот передавал в годы войны сообщения Совинформбюро:
— В соответствии с директивой Генерального штаба Вооруженных Сил Советского Союза командующий войсками Северного военного округа издал приказ, по которому 6-й отдельный пулеметно-артиллерийский полк должен быть в течение ноября этого года расформирован.
Сказал и замолчал. Видно, от такой неожиданности он сам еще не мог прийти в моральное и духовное равновесие. Я в свою очередь никак не мог поверить тому, что слышу. Спрашивается, зачем тогда послали меня на этот полк? Вообще с какой целью решили поднять полк? Для чего нужны были те затраты и те усилия, которые мы применили для достижения этой цели? Ведь прошло всего несколько месяцев, как мне было сказано: «Надо сделать все, чтобы полк был хорошей воинской частью». И вот теперь полк расформировывают…
Я не нашел ничего другого, как спросить:
— Товарищ командующий, а чем это вызвано? Ведь полк сейчас на подъеме?!
— Это решение руководства, и мы обязаны его выполнять. Вы сейчас пока продумайте все лично, а затем я вам еще позвоню. Но учтите: времени для расформирования полка у вас будет очень мало. Кстати, затронут не только ваш полк.
— Так если к тому же для этого дается мало времени, то позвольте мне ввести в курс дела командование полка— пусть хоть они к этому готовятся. Зачем же делать из этого секрет? Тем более что есть приказ, есть сроки…
— Хорошо, — перебил меня командующий, — но пока проинформируйте заместителей, не более. Я дополнительно еще дам вам указание. Письменное распоряжение сегодня высылаем. До свидания.
Я все еще не мог прийти в себя. Словно оглушенный, сидел я и думал: вот так, трах-бах — и нет полка! Но думал и о другом: неужели до старших начальников не могло дойти, что глядя на зиму не следует предпринимать такие шаги? Ведь, если даже заглянуть в недалекую перспективу, можно же было еще летом это решить? Можно. Или, допустим, отнести все до весны. Нет, именно зимой, да еще и в Заполярье.
Конечно, с моей «колокольни» видно не было, что творится в высших эшелонах власти. Это потом уже стали известны определенные подробности той колоссальной работы, какую приходилось проводить Генеральному штабу по реформированию армии после войны. А затем, с приходом к власти Хрущева, все стало меняться. Известно, что поставленный еще Сталиным на должность начальника Генерального штаба маршал Советского Союза Василий Данилович Соколовский на протяжении восьми лет очень умно, осторожно, без потрясений реформировал армию и флот, делая их более совершенными и в то же время не нанося ущерба обороне страны. Еще более внимательно и мягко шла реформа в области сокращения в целом и особенно офицерского корпуса. В. Д. Соколовскому приходилось решать эту задачу с разными министрами обороны, от которых, несомненно, зависело очень многое. И если министры Василевский (до 1953 года), Булганин (до 1955 года) и Жуков (до 1957 года) полностью разделяли взгляды и поддерживали Соколовского, то с приходом на пост министра Р. Я. Малиновского появились трудности.
Дело в том, что Василевский, поддерживая начальника Генерального штаба в вопросах реформирования ряда соединений Вооруженных Сил, конечно, проводил генеральную линию Сталина. В период, когда министром был Булганин, последний, мало что понимая в военном деле, полностью полагался на Генштаб и умело уговаривал Хрущева не предпринимать в армии революционных преобразований. Этому, кстати, способствовал и Жуков, будучи у Булганина первым заместителем. Когда же у руля руководства Вооруженных Сил встал Жуков, то Хрущев вообще практически прекратил проявлять свои инициативы по армии и флоту. И вот Жукова в Министерстве обороны не стало. Хрущев назначает министром обороны Р. Я. Малиновского — человека умного, весьма подготовленного, имеющего богатейший опыт, но… очень податливого. Поэтому линия по проведению сокращения Вооруженных Сил под давлением Хрущева все сильнее переходила от плавной к все более жесткой. Вот и наш полк попал уже в струю ужесточенного курса сокращения, о чем свидетельствовало даже то, что не считаются ни с временем года, ни с местом пребывания части, ни с возможностями обеспечения увольняемых всем необходимым, в том числе квартирами. А когда Хрущев объявил об одновременном сокращении Вооруженных Сил на 1 миллион 200 тысяч человек и Малиновский безропотно согласился, — Соколовский выступил категорически против. Тогда натянутая до предела в руководстве Министерства обороны струна взаимоотношений лопнула, и Соколовский «хлопнул дверью» — в знак протеста ушел в отставку.
Конечно, Василий Данилович принципиально не был против сокращения. Однако он правильно полагал, что этого нельзя делать «одним махом» — ведь за этими цифрами и планами люди, десятки тысяч офицеров. Но если бы шла речь только об офицере, который не имеет гражданской специальности! А ведь у него семья. Куда ему деваться с детьми и женой, тем более если нет родственников? Это Хрущева не интересовало. Он протащил закон от 14 января 1960 года об одностороннем сокращении Вооруженных Сил на миллион 200 тысяч — и точка! А там хоть трава не расти. Ему лично надо проявиться, чтобы о нем лично заговорили. А люди? Что люди? Перемелется.
Но что делать? Мы — военные, и приказы надо выполнять.
Пригласил я заместителей командира полка и, исходя из разговора с О. А. Лосиком, дал им ориентацию. После горячих споров, когда все «выпустили пар», мы договорились, что начальник штаба составит лично план расформирования полка, определили его основные разделы и решили, что завтра к утру каждый из нас даст письменно свои предложения во все разделы плана. Председателем комиссии по расформированию полка назначался командир полка.
Позвонил командующему армии и обо всем этом ему подробно доложил (Лосик любил подробные доклады, а еще больше — если ему докладываешь несколько вариантов). Он подумал и сказал:
— Все правильно. Вы на верном пути, но надо поиметь в виду следующее: во-первых, вы сами лично никуда не уезжаете, а остаетесь на месте. Мы вам пришлем другой полк — я позаботился (?), чтобы вас не дергали. Во-вторых, мы вам присылаем 266-й мотострелковый полк 116-й мотострелковой (бывшей 67-й стрелковой) дивизии, и вы вступаете в командование этим полком. В-третьих, мы пришлем вам завтра штат и табели, в соответствии с которыми вы рассчитаете, сколько надо оставить вам оружия и материально-технических средств, а все остальное отправите судном на Мурманск с соответствующей комиссией. Чтобы не возить одно и то же туда и обратно. Главное, конечно, это расформирование артиллерийского дивизиона и танкового батальона, отправка их техники и вооружения на центральные склады. Вот это поимейте в виду.
Я ответил, что все понял. Вначале «подмывало» поблагодарить за проявленную заботу и за то, что я остаюсь на Рыбачьем, но передумал. Однако я с ходу задал ему несколько вопросов, разрешение которых отразится на составлении планов.
Первое — разрешается ли мне из ликвидируемого полка оставить 20—25 офицеров-специалистов для преемственности — штабных, технических работников, связистов, тыловиков, в том числе начальника тыла?
Второе — разрешается ли оставлять также 300—400 солдат и сержантов, а также сверхсрочнослужащих, тоже в основном специалистов?
Третье — в скольких гарнизонах будет базироваться новый полк? Если предполагается ликвидировать гарнизоны отдельно стоящих пулеметно-артиллерийских батальонов, то можно было бы разместиться в двух военных городках — в Озерко и там, где сейчас стоит танковый батальон, плюс хозяйственная зона у берега. Все высвобождавшиеся городки — законсервировать.
Четвертое. Желательно оставить для обеспечения жизнедеятельности полка имеющийся посыльный катер с экипажем семь человек, а также полевой госпиталь (фактически это медрота), который дислоцируется на полуострове Среднем.
Пятое. Сохранить прежний режим движения судов из Мурманска на Рыбачий (летом — два раза в неделю, а зимой — один раз). А для вызова личного состава, техники и имущества — снарядить специальные судна.
Командующий со всеми просьбами и предложениями согласился и сказал, что предварительно это можно закладывать в основу планирования. Снова я собрал руководящий состав полка — на этот раз до командира батальона и отдельной роты, без ведома штаба армии, иначе вообще все завалили бы. Всем поставил конкретные задачи, и «машина» завертелась.
Как уже было сказано, будто в унисон этому тяжелому для нас решению и как предвестник ему, неожиданно разразилось настоящее чудо природы.
Еще в сентябре все завалило снегом, придавил небольшой морозец. И такая обстановка наблюдалась в течение месяца, даже несколько больше. За это время, естественно, всё и все адаптировались. Люди перешли на зимнюю одежду, военные — на зимнюю форму одежды, а животные и птицы соответственно тоже позаботились о своем внешнем виде: куропатки сменили свои перышки с ржаво-серого цвета на чисто белый, заяц-беляк сбросил свой летний пух и оделся в белую шубку. То есть все, как и требуется, приведено к зимней норме. Но вдруг во второй половине октября резко потеплело, а на Рыбачьем прошли проливные дожди. За три-четыре дня снега — как не бывало. Людям проще: переоделись — и все. А живности? Зайца-беляка и белую куропатку на темно-сером фоне видно за километры. Когда к ним приближаешься, они, бедняжки, не знают, куда спрятать свое тело.
На Рыбачьем была всего лишь одна гражданская бездетная семья. Глава семьи — Тимофей, а его жену мы звали Тимофеевна. Жила эта семья в избушке недалеко от пристани, находились они на службе в Мурманском пароходстве, и в их обязанности входило вести нехитрое навигационное хозяйство: створные знаки должны быть в исправности и ярко-белыми летом, а зимой Тимофей и Тимофеевна должны зажигать оранжевые створные огни. Особенно это касалось Мотовского залива, куда постоянно к нам, в Озерко, ходили суда, а иногда по большой воде заходили и небольшие военные корабли.
Приходил Тимофей ко мне редко, но всегда по делу и с каким-нибудь сообщением. Обычно он имел дело с начальником тыла полка, которому я поручил обеспечивать эту семью всем необходимым (продовольствием, солдатскими вещами, мебелью и т. д.). Они были очень довольны, но и взаимно чем могли, тем и помогали.
Когда пошли дожди и растаял снег, а куропатки и зайцы оказались как на ладони, Тимофей пришел и коротко обронил:
— Это не к добру. Что-то будет. Гляди, командир!
Вот я и догляделся, пока не грянул гром — приказ о расформировании. Через два дня пришла телеграмма, чтобы я прибыл в штаб армии с планом расформирования полка и необходимыми справочными документами. Я уточнил у начальника штаба армии генерала Белецкого, какие брать справки, и отправился на ПОКе в Мурманск. У нас в порту уже было постоянное место и портовики нас принимали в любое время. На «газ ике» добрался до штаба. Предварительно обошел важнейших начальников и понял, что на расформирование 6-го отдельного пулеметно-артиллерийского полка и на переброску на Рыбачий 266-го мотострелкового полка 116-й мотострелковой дивизии дано всего десять дней. Эти сроки меня просто озадачили — столько проблем, причем одна тяжелей другой, и такой дефицит времени! Не скрою, клял я в душе всех начальников, которые совершенно не представляют, как это все будет выполняться на практике. Получив из штаба армии штат и табели на новый, 266-й, полк, я первым делом произвел все необходимые расчеты: кого, сколько и что мы должны вывезти, что и сколько мы получаем и кого и что мы оставляем от старого полка.
Заседание проводилось в зале Военного совета армии. Вел заседание командующий, рядом с ним находился начальник штаба армии с пухлыми папками.
Командующий начал с вопроса:
— Все прибыли? — хотя с его появлением начальник штаба отрапортовал ему, что все вызванные на совещание прибыли.
— А товарищ Варенников здесь?
Я поднялся и представился.
— Хорошо. Наша задача, как вам уже известно, — детально разобрать все вопросы, связанные с расформированием 6-го отдельного пулеметно-артиллерийского полка и переброской на Рыбачий полка 116-й мотострелковой дивизии. Вы, товарищ Варенников, подробно все записывайте и, если возникнут вопросы, обязательно задавайте их, чтобы никаких неясностей ни у нас, ни у вас не было. Итак, приступаем к разбору плана по разделам.
И дальше, на протяжении всего дня до вечера, с небольшим перерывом на обед, подробно, но очень нудно тянулось это разбирательство. Однако когда я по ходу разбирательства попытался несколько раз задать вопросы, то мне было сказано, чтобы я все вопросы систематизировал и по окончании разбора плана задал их по каждому из разделов. Меня особенно беспокоило два обстоятельства: первое — это то, что мы, во всяком случае я, теряем на ненужное обсуждение много времени, и второе — никому нет дела до меня, хотя у меня по некоторым вопросам было принципиально другое мнение.
Вот один из примеров (думаю, что он читателя заинтересует).
Начали обсуждать вопрос, как судами вывозить с Рыбачьего танки. Около двух часов затратили на то, чтобы отобрать из имеющегося перечня именно то судно, которое имеет кран грузоподъемностью 40 тонн, может взять в трюм несколько машин. Потом обсуждали, как их крепить, особенно на верхней палубе. А вдруг шторм, а в Баренцевом море он возникает быстро. Обсуждали с теми, кто не будет этим заниматься. Зачем?
Когда покончили с танковым батальоном (а этот вопрос командующий считал центральным и потому оставил его на конец нашей работы), командарм, довольный собой и своими подчиненными, спросил:
— Надеюсь, всем ясно?
— Нет, не ясно!
Все в изумлении повернулись ко мне (я сидел в последнем ряду).
— То есть как — не ясно? Что конкретно, товарищ подполковник, вам непонятно?
— Товарищ командующий, мне непонятно, как судами вы намерены вывозить танки.
— Так вы же слышали, как именно все это будет делаться.
— Дело в том, что грузоподъемность нашего пирса рассчитана максимально на 10 тонн. А предполагается, что танк должен подойти к концу пирса, где пришвартовано судно, и затем судовым краном его станут устанавливать в трюме или на палубе. Это не получится.
Лосик растерянно посмотрел на начальника штаба, затем на всех присутствующих и уже резко ко мне:
— Так чего же вы сидели и молчали? Вас для чего сюда вызвали?
— Товарищ командующий, я просил вас, поднимая руку, выслушать меня, однако вы не замечали…
Лосик походил туда-сюда вдоль стола, затем, не обращаясь конкретно ни к кому, вдруг спрашивает:
— Что вы предлагаете? Есть выход?
Все молчат.
— Есть четыре варианта, — начал я. — Первый — строить новый пирс, но это три-четыре месяца и зима. Второй— просить в порту большой морской кран, но я не уверен, что он сможет взять с берега 40-тонную махину и забросить ее на судно, хотя стрела у него и большая. Третий вариант — танковому батальону идти с Рыбачьего в Мурманск своим ходом, несмотря на то что перевал закрыт. Четвертый — танки законсервировать до лета, а затем перегнать.
Опять наступила тишина. Лосик, потирая лоб, сказал задумчиво:
— Да, одно другого хуже. Но танки оставлять нельзя. Приказ надо выполнять.
Вмешался Белецкий:
— Может, у командира полка есть предложение — на какой вариант сделать ставку? Вы как считаете, товарищ Варенников?
— Думаю, что самый верный способ — это вывести танки своим ходом сейчас или летом.
— Летом нельзя — мы нарушим приказ. А сейчас — закрыт перевал.
— Будем пробиваться.
Лосик опять заходил, раздумывая, потом произнес:
— Хорошо. Я утверждаю ваше предложение. Но смотрите — только без ЧП. Делайте все продуманно, осторожно, чтобы танк не сорвался в пропасть. Я же летом ездил по этой дороге и знаю, что это такое. А сейчас зима…
— Разрешите идти?
— А вы куда собрались?
— Так я же пришел катером и хочу сегодня отправиться обратно. А это только по морю два часа. К тому же поднимается ветерок. Отпустите меня.
— Но еще вопросы есть?
— Никаких вопросов нет.
— Если есть — останьтесь и разберите их с начальником штаба армии. Иван Ильич, — обратился Лосик к генералу Белецкому, — разберите с командиром полка все вопросы. Совещание объявляется закрытым, — заключил командующий и с озабоченным видом вышел из зала.
Все задвигались, зашумели. Некоторые на меня косились, иные, похлопывая по плечу, приговаривали: «Ну, ты даешь?!»
Я пробился к Белецкому. Он усадил меня рядом и сразу приступили к делу:
— Ты как намерен действовать?
— Мы разработали детальный план. В него я внес некоторые поправки, в основном касающиеся сроков, с учетом тех указаний, которые были даны командующим. Хочу предложить утвердить план моих действий. Один экземпляр я оставлю вам. Вы посмотрите, и я буду действовать. Я фактически уже действую. Если будут какие-то замечания — можно уточнить по телефону.
— Но в отношении танкового батальона все-таки не ясно. Как ты намерен его перетащить через закрытый перевал?
— В обеденный перерыв я позвонил к себе и приказал снарядить группу для инженерной разведки перевала. Она должна быть готова после моего инструктажа выйти и провести изучение условий на месте. Одновременно готовится мощный, из нескольких самостоятельных групп, отряд обеспечения движения. Каждая группа будет на ГТСах выходить на самые опасные участки и, подрывая лед и расчищая полотно дороги, создавать условия для прохождения танков. На всем маршруте до Мурманска у нас будет комендантская служба.
— Все, договорились. Счастливо!
Мы распрощались, и я уехал с тяжелыми раздумьями, сожалея, что пропал день. Домой вернулся ночью: нас все-таки прихватил шторм, и катерок покидало на волнах изрядно. Все обледенело. Видимость плохая. Без конца летели снежные заряды, встречный ветер швырял наше суденышко по волнам. Лишь когда зашли в Мотовский залив, стало полегче. Во время швартовки матрос экипажа поскользнулся и упал за борт. Хорошо, что здесь была широкая полоса воды — мы смогли его выхватить. А ведь была большая опасность того, что человека могло раздавить между пирсом и бортом катера. Но все обошлось. В общем, домой добрались часа в три ночи.
Медлить было нельзя, особенно с танковым батальоном, тем более он готов выступить в поход через два часа после команды. Все эти дни мы без указаний все уже проделали и практически подготовились к маршу.
Как я и предполагал, перевал не был сильно заснежен— сказались потепление и дожди. Ряд участков нуждались в капитальной работе по подрыву наледи. А кое-где пришлось ставить танковые тягачи, закрепленные анкерами и лебедками, — они тянули очередной танк на себя. А он еле-еле проползал на первой передаче отдельные участки. Контрольный трос не позволял ему соскользнуть в обрыв.
Эпопея преодоления перевала и сосредоточения батальона у моста через реку Титовка заняла у нас ровно 12 часов. Мы сделали часовой перерыв: отдохнули, поели, напились крепкого чая и двинулись дальше. Но оказалось, что вся дорога на Мурманск была покрыта сплошным льдом. Поэтому двигаться можно было только на второй передаче, на подъеме же и уклонах переходили и на первую. Можете представить танк на катке — малейший поворот, и его корму заносит. Приходилось механиков-водителей периодически подменять хорошо подготовленными для вождения командирами танков или даже офицерами.
Я видел, что напряжение было не меньше, чем в боевых условиях. Бесспорно, присутствие мое и других офицеров командования полка подбадривало личный состав. Перемещаясь по маршруту и лично пропуская колонну на наиболее опасных участках, постоянно будучи в поле зрения танкистов, освещенные фарами в кромешной тьме полярной ночи, мы только этим и вливали силы подчиненным. Я это хорошо понимал, вспоминая годы войны.
Ледово-дорожная битва на марше закончилась только утром в населенном пункте Кола, который находился на берегу Кольского залива, фактически в пригороде Мурманска, куда нам было предписано прибыть. Здесь располагался отдельный учебно-танковый батальон армейского подчинения. Еще до совершения этого «марш-броска» мы договорились с командиром учебного батальона, что он приготовит нам завтрак и место для отдыха, возьмет под охрану танки, которые будут построены прямо на площади, а передачу мы проведем уже после обеда, отдохнув.
Все было сделано, как договорились. Но меня поразило полнейшее равнодушие армейских представителей к этому сложнейшему испытанию. Они лишь посчитали танки, поинтересовались — весь ли прибыл личный состав и, не сказав ни здравствуйте, ни до свидания, — уехали. Я позвонил начальнику штаба армии генералу Белецкому и доложил, что батальон прибыл в полном составе и без происшествий. Тот похвалил и сказал, что доложит командующему армией. Я спросил:
— Мне можно отправляться на Рыбачий?
— А кто будет передавать батальон?
— Заместитель командира полка по технической части с офицерами штаба полка. Они все полномочия имеют.
— В таком случае отправляйтесь. До свидания.
Удивительное дело! Когда искали решение задачи переброски танков, то весь день просиживали всем штабом с начальниками служб армии, «нащупывая» пути и способы наиболее удачного разрешения этой проблемы, и, не найдя его, остановились на варианте, предложенном полком. А когда проблема была решена, а она действительно была тяжелейшей, то это было воспринято как само собой разумеющееся.
Возможно, командующий и штаб армии заняты более сложными делами, но ведь политотдел армии мог бы приехать с корреспондентами, посмотреть, поговорить. Нет, их тоже не оказалось. Ехал я в порт и думал: посадить бы каждого в танк за рычаги вместо механика-водителя и прогнать его хотя бы пару часов по ледовой дороге, вот тогда мозги бы просветлели, да и сердце стало бы человеческим. Вспомнил при этом курсы, на которых командиры стрелковых полков готовились на танкистов.
В порту я намеревался проверить готовность нашего ПОКа, который должен был уже утром пришвартоваться в Мурманском порту и загружаться кое-каким имуществом. А вечером мы отправимся на полуостров Рыбачий. Первым делом зашел к начальнику порта и выразил ему соболезнование в связи с потерей судна «Акоп Акопян», которое много лет ходило к нам на Рыбачий. На днях в Кольском заливе в условиях плохой видимости его протаранило другое судно, и «Акоп» затонул в течение нескольких минут. Хорошо хоть спасли весь экипаж. Теперь вместо «Акопа» к нам будет ходить «Вологда». Это более солидный сухогруз с современными средствами навигации и управления.
На обратном пути в Колу, где я хотел попрощаться с личным составом батальона, я заехал в 266-й мотострелковый полк, днями убывающий на Рыбачий. Все были рады моему появлению, отчего и у меня потеплело на сердце. Полком временно командовал Дубин, но и его судьба уже была предрешена — он назначался командиром полка в 131-ю мотострелковую дивизию, которая дислоцировалась вокруг Печенги. Мы договорились, чтобы они всех слабеньких, неспособных служить на Рыбачьем, всяческими путями постарались оставить в Мурманске. Пожелал им хорошо подготовиться, рассказал про жизнь и службу на Рыбачьем и уехал в свой батальон в Колу, прихватив в полку несколько десятков грамот для награждения командиров танков и механиков-водителей за совершенный подвиг.
В учебном батальоне первая смена уже пообедала, готовились к приему пищи наши танкисты. Они уже посвежели, появились улыбки. Я обошел их всех, предупредив, что после обеда состоится построение. В это время наши офицеры подготовили грамоты с печатью местного батальона, но за моей подписью.
Так и сделали. Сразу после обеда весь наш танковый батальон и три батареи САУ были построены. Я выступил и подробно рассказал, какая перед нами стояла задача, какие исключительные трудности необходимо было преодолеть, и мы их успешно преодолели благодаря мужеству и высокой профессиональной подготовке всего личного состава. Объявил всем благодарность, вручил грамоты и объявил, что весь офицерский состав будет представлен к поощрению командующему армией. А в конце познакомил с новым командиром отдельного армейского учебного танкового батальона — начальника гарнизона населенного пункта Кола. Объявил, что с этого момента весь личный состав нашего батальона и батарей САУ поступает в его подчинение.
Расстались тепло, даже трогательно. Ведь уже сроднились, стали своими. Отдельно поговорил с офицерами — относительно их судьбы. Пообещал проявить всяческую заботу о их назначении, (что и было сделано в течение месяца).
Но вот все слова сказаны. Снова еду в порт. Наш ПОК отчалил и взял курс на Рыбачий уже в полной темноте. Мы устроились в каютах и каждый занимался своим делом. Я снял сапоги и, поскольку ходу всего два часа, лег, не раздеваясь, — немного подремать. Но меня одолевали одни и те же думы — о заботе, справедливости и доброте к солдату — в смысле, к военному вообще. Обязанности солдата, записанные в присяге — переносить все тяготы и невзгоды воинской службы… а если потребуется, то, не щадя своей крови и самой жизни и т. д. — это все правильно. Но надо, чтобы и государство несло ответные обязательства перед солдатом. То есть если солдат должен не щадить своей жизни во имя интересов государства, то и государство обязано… Если солдат должен за службу обучиться главному — многотерпению и выносливости, то офицер к этому еще должен выработать в своей душе железную стойкость — не взрываться даже тогда, когда, по всем канонам логики, надо было давно взорваться. Не взрываться, а спокойно разобраться, принять решение и добиться полного и точного его выполнения, применяя для этого все дозволенное уставом. Однако и государство должно отвечать ему взаимностью. Точнее, оно должно действовать упреждающе, создавая условия для четкого исполнения воинского долга. Оно, государство, в Вооруженных Силах должно проявить себя через заботу старшего о младшем, начальника — о подчиненном, и не формально, лишь потому, что записано в Уставе, а искренне, с душой.
Конечно, было обидно, что из армейских руководителей никто не приехал в Колу и не встретился с личным составом. Ведь любой начальник всегда должен быть там, где сложнее всего. Его присутствие вдохновляет людей, даже если он ничего лично не сделает и даже ничего не скажет. Помню, под Сталинградом — молва, как молния, разносила весть: «Жуков и Василевский у нас, с нами!» или на Одере: «Жуков на переправе». А в это время немцы бросали на переправу самолеты-снаряды. Конечно, одно его бесстрашное присутствие вдохновляло саперов и помогло, собрав все силы и волю, быстро восстановить плавучий мост, разрушенный мощным взрывом.
…На Рыбачий пришли в полночь при самой низкой воде, так что от нашего катера выше пирса была только верхушка мачты, даже рубки не было видно. Но мы уже имели богатый опыт загружаться и выгружаться при полном отливе и полном приливе. Машину выгрузить не смогли, поэтому все пошли пешком в Озерко. Не успел появиться — дежурный бежит навстречу: «Вас искал командующий армией!» Звоню оперативному дежурному штаба армии и спрашиваю — по какому поводу меня искали. А сам подумал: наверное, спохватились и хотели бы как-то подчеркнуть эпизод с переходом, но не угадал. Дежурный штаба сказал, чтобы я утром позвонил командующему: «Он, кажется, интересовался, когда вы сможете принять 266-й мотострелковый полк!»
Утром позвонил. Умышленно очень подробно доложил, что и как было сделано с танковым батальоном и тремя батареями САУ. Попросил также разрешения представить ему список офицеров для поощрения и лишь в конце в общих чертах доложил обстановку о ходе расформирования полка.
Генерал О. А. Лосик, являясь танкистом, вопросам подготовки, обеспечения танковых частей и подразделений всегда уделял исключительное внимание. Однако на этот раз только одобрил проведенные мероприятия и разрешил представить офицеров на поощрение (думаю, что командование все-таки осознало, что надо было с их стороны кое-что предпринять). После чего стал детально разбирать, как я буду встречать, размещать и включать в боевую службу 266-й мотострелковый полк, когда я мог бы его принять и что надо еще сделать, чтобы доподготовиться. Но когда я сказал, что уже через 5—6 дней готов полк принять и нужен только приказ на офицеров, которые переводятся из 6-го отдельного пулеметно-артиллерийского полка в 266-й мотострелковый полк (список мною представлен), то командующий не сразу отреагировал так, как я бы хотел. А я хотел бы так: «Решено! Через 5 дней полк будет на Рыбачьем!» Нет, он начал издалека:
— А вы все продумали по офицерам? Уж слишком большой список вы представили на перевод из полка в полк… Какая в этом целесообразность? Ведь в 266-м полку хорошие офицеры, сколочен коллектив, у вас все готовое. Вы же предлагаете целые службы переводить.
— Товарищ командующий, действительно, офицеры, которые приедут с полком, очень хорошие. Но и те, которые здесь остаются, не хуже. Дело в том, что местные офицеры прекрасно знают все условия жизни, быта и учебы, имеют навык и им ничего изобретать не надо. Есть такие области, где требуется преемственность, например, инженерная служба, особенно поддержание в рабочем состоянии пирса круглый год, связь, службы тыла. Если говорить о службе тыла, то оставленные мною начальники еще и материально ответственные за запасы, а их от 6-го отдельного пулеметно-артиллерийского полка переходит огромное количество.
— Вы все о службах обеспечения, — перебивает командующий, — и ничего о боевой учебе и боевой готовности.
— Так если мы обеспечим нормальную жизнь, то будет и боевая подготовка, и должная боевая готовность, и боеспособность полка. Меня беспокоит, что кадровики подзатянут с назначением офицеров, а это может отразиться на состоянии дел. — Кивая в сторону кадровиков, я, конечно, имел в виду, в первую очередь, самого командующего, потому что он, задавая вопрос офицерам, сам давал понять, что решение еще окончательно не принято.
— Хорошо, разберемся. Значит, через неделю полк можно присылать. Мы же должны зафрахтовать судно.
— Так точно! Я подтверждаю, что к приему готовы.
— Комиссию присылать надо, чтобы проверить готовность?
— Нам никакая комиссия не нужна. Она будет только отвлекать нас от дела. А если командующий считает, что нас надо проверить, то это другое дело.
— Хорошо. Я вам верю. Никакой комиссии не будет. Желаю вам успеха, до свидания.
Неделя пролетела как один день. Всех, кто был предназначен к переводу в другие части, мы отправили. Отдельные военные городки, как и оборонительные сооружения, законсервировали, жилые дома для офицеров и казарменный фонд держали на подогреве, все системы жизнеобеспечения работали нормально.
К тому дню, когда прибывал полк, мы подготовили торжественную встречу. «Вологда» пришла при большой воде, так что разгружаться было легко, поскольку борт парохода на много метров возвышался над пирсом. Мы сделали дополнительное освещение и района пристани, и самого поселка, и ведущей к нему дороги. С приходом «Вологды» я с пирса по громкоговорящей связи обратился с приветственным словом ко всем, кто приехал на Рыбачий жить и служить, пожелал им счастья и успехов. Оркестр, который мы тоже оставили себе, постарался на славу, так что встреча получилась торжественной и сердечной.
Вначале мы приняли офицеров с семьями и отвезли их в Озерко к клубу, где размещалась оперативная группа с проводниками. У них уже все было расписано. Прибывший называл свою фамилию, и проводник сразу вел семью в дом, где она будет жить. Там было тепло, светло, имелись необходимая мебель, постельные принадлежности, посуда и даже горячий чай в огромном солдатском чайнике. Вот только цветов не оказалось в нашем Заполярье.
Затем разгружались подразделения. В каждом как минимум был один офицер (на роту). Они подвозились к штабу полка, а там уже другая оперативная группа разводила их по казармам и указывала место, которое отведено этому подразделению.
Вечером всех ожидал торжественный ужин. Гвоздем программы была рыба в разных видах и даже в пирожках. Блюда украшала зелень-лучок, свежие огурцы, соления (полк имел парник). Как говорят солдаты, всего было до отвала, без нормы. Мы такую возможность имели.
В общем, получилось весьма удачно. Все угнездились, переночевали, а с утра начали обустраиваться, как было расписано по планам. К непрерывным звонкам штаба армии теперь еще добавились и звонки 116-й мотострелковой дивизии, которой продолжал командовать генерал-майор Ф. В. Чайка. Правда, сам комдив позвонил лишь один раз и, убедившись, что все идет нормально, оставил нас в покое. А дня через два-три я сам вынужден был связаться с Чайкой и, опираясь на прежние наши добрые отношения, сказать ему, что звонки замучили, не дают нормально работать. В связи с этим желательно, чтобы хотя бы месяц штаб и службы дивизии не беспокоили полк. Хорошо бы это подсказать и командарму. Буквально в тот же день мы почувствовали совершенно другой режим. Все ожили. Однако через пару дней вдруг звонит мне из Печенги командир 131-й мотострелковой дивизии генерал-майор Виктор Титович Ягленко:
— Валентин Иванович, дорогой! Ну, кого ты прислал мне в дивизию? Ведь половина из них — мочуны. Чем вы их там кормили-поили, что у них ничего не держится?
— Товарищ генерал, видимо, вам недостаточно точно доложили либо значительно преувеличили. Не исключено, что штаб армии под шумок сплавил вам людей из частей армейского подчинения. А наши солдаты в основном выглядят нормально.
— Да я не исключаю этого. И, кроме того, достоверно знаю, что они всех твоих пересортировали и самый низкий уровень сбагрили к нам, в Печенгу. Правда, надо отдать должное — стреляют хорошо. А вот на лыжах не только не могут ходить — стоять не могут: валятся, как снопы.
— Ну, зима-то только началась, все впереди. И на лыжах будут бегать — олень не догонит.
В общем, Ягленко отвел душу, и не больше. Такое правило: что получил — то твое, и изволь заниматься, как положено.
А наш теперь уже сводный полк набирал силу. Даже сейчас, вспоминая то время, благодарю судьбу, что она покидала меня в разные края, в том числе на Рыбачий. Это было просто уникальное место. Две трети года перевал закрыт, а морем добираться к нам в осенне-зимне-весенний период удовольствия мало — штормит. Поэтому мы жили по народной поговорке — «как у Бога за пазухой». Никто не мешал. И это самое главное: все, что наметил, обязательно сделаешь. А поскольку материальное обеспечение было отличным, то и темпы повышения уровня подготовки были высокие.
Конец 1958 года для меня был знаменателен двумя событиями: получением досрочно воинского звания «полковник» и хирургической операцией.
Совершенно неожиданно для меня состоялся приказ министра обороны СССР маршала Советского Союза Малиновского о присвоении мне воинского звания «полковник» досрочно. Не скрою, я был очень рад этому шагу со стороны нашего командования. Это, конечно, постарались и командир дивизии Ф. В. Чайка, и командующий армией О. А. Лосик, и командующий войсками округа А. Т. Стученко, и главнокомандующий Сухопутными войсками В. И. Чуйков. В то время получение звания досрочно вообще, а тем более — полковника — было крайне редким событием. И я не могу припомнить еще такого примера за всю длительную службу на Севере. А если учесть, что армия сокращалась, то это вообще было просто невероятно. Вместе со мной радовались все — и семья, и друзья, и весь полк. Это было искренне. Мы все считали, что такой шаг командования — это не только признание моих личных заслуг, но и оценка труда всего коллектива полка.
Но жизнь устроена так, что, хотим мы этого или нет, однако равновесие в состоянии чувств всегда поддерживается. Так было на этот раз и у меня. Вдруг я почувствовал боли в нижней части живота. Не придавая этому значения, ставил на ночь грелки (а это было вопреки процессу), пил различные обезболивающие средства. Однако состояние ухудшалось, и я вынужден был пригласить полкового врача. После беглого осмотра он установил, что у меня аппендицит. Несмотря на наступившую ночь и начавшуюся пургу мы отправились на двух ГТС (транспортерах) в госпиталь, куда предварительно позвонили, чтобы там готовились к операции.
Начальник госпиталя подполковник медслужбы Шахкильдян с группой своих работников был в отъезде, на Большой земле, но сотрудники меня встретили, быстро подготовили к операции, посвятив меня при этом, как и что будет делаться. На операционном столе я лежал под огромным круглым зеркалом с лампой. В этом зеркале хоть и с трудом я мог видеть часть своего тела, в том числе именно ту, которая попала под скальпель.
Операцию делал молодой старший лейтенант. Ему помогали две операционные сестры. Одна из них вместе с хирургом копалась в моих кишках (аппендикс оказался где-то внизу и плюс к тому образовались спайки) и подавала ему необходимый инструмент, вторая забирала ненужный инструмент и постоянно промокала хирургу лоб, который был в крупных каплях пота.
Когда мне сделали местную анестезию и немного распороли живот, я чувствовал себя прекрасно, даже пытался шутить, но врач одернул меня, сказав, чтобы я не мешал. Кстати, он отослал и нашего полкового старшего врача, чтобы тот не отвлекал, да еще у входа в землянку (а хирургическая располагалась, как и многие другие службы, в землянке), поставили часового, чтобы тот без разрешения хирурга никого не пускал.
Операция длилась более двух часов. Врач и обе сестры замучились. Чтобы у меня оперируемый участок не болел, они дополнительно вливали мне необходимые средства. Но самое главное было в другом. Как и везде, на полуостровах Рыбачьем и Среднем в каждом военном городке было автономное электрическое освещение от своего движка (их было, как правило, два — основной и запасной). Кроме того, в каждом помещении были керосиновые лампы — на всякий случай.
Во время операции поначалу электроосвещение было в пределах нормы. Однако накал электролампочек то немного усиливался, то спадал. Это у нас считалось нормальным. Приблизительно через час этот накал и затухание стали обозначаться более резко. Врач заволновался и сказал одной из сестер, чтобы та дала распоряжение запустить запасной движок, а сам продолжал копаться во мне. Через небольшое время сестра вернулась и сказала, что второй движок неисправен. Хирург невозмутимо скомандовал: «Зажечь все керосиновые лампы». И это оказалось как нельзя кстати, потому что через минут десять электрический свет погас. Хирург был невозмутим:
— Все нормально, Аня, вы одну лампу пододвиньте, а двумя другими подсвечивайте нам.
— Хорошо.
Аня встала у моего изголовья с двумя лампами.
Я не выдержал:
— Дайте мне одну лампу, а другой маневрируйте и помогайте доктору.
Хирург промолчал. Сестра передала мне в левую руку лампу, сама же второй светила хирургу, продолжая еще и вытирать лоб врачу. Наконец, старший лейтенант победоносно провозгласил:
— Все, нашел! Сейчас мы его прихватим.
Мы повеселели. Врач начал действовать быстро и решительно. Это меня приободрило, хотя в се тело было в напряжении. Когда все, что надо, было вырезано и очищено — начался процесс укладывания всего моего «имущества», вывернутого наружу, на свое место, после чего хирург приступил к накладыванию швов. Я еще раз вмешался и на полном серьезе сказал:
— Доктор, только ничего не забудьте из своих инструментов у меня в животе.
— Нет, нет. Я проверил — все нормально.
Через неделю я уже был в полку. Все зажило и никаких последствий. Позже я шутя говорил Шахкильдяну, что он, предчувствуя мою операцию, умышленно уехал в Мурманск. К сожалению, Шахкильдян воспринимал это всерьез. Протирая свои толстые очки, он принимался убеждать меня, что это было случайное совпадение. Я же настаивал на своем и даже припомнил ему неисправный запасной электродвижок. Но потом, я, конечно, сознавался, что все это шутка и что его подчиненные — мастера высшего класса. И действительно, это так. Я не представляю современного хирурга в тех условиях. Близкие к ним были в Афганистане и Чечне, но в том и другом случае — не с керосиновой лампой.
Жизнь в полку бурлила. Но она бурлила и в стране. 2 января 1959 года в сторону Луны была запущена первая многоступенчатая космическая ракета. А в конце января открылся внеочередной XXI съезд КПСС, который утвердил контрольные цифры развития народного хозяйства до 1965 года включительно, т. е. на семь лет. А летом в том же году открылась Выставка достижений народного хозяйства.
С учетом того, что 266-й мотострелковый полк прибыл в новые условия, боевая и политическая подготовка велась интенсивно. Мы для очистки от снега сделали навесное оборудование на автомобили, и к пробуждению полка каждое утро они активно расчищали все дороги, которыми мы пользовались, и, конечно, полностью приводили полковой плац в порядок. Дежурной службе у казармы или каждой семье у своего крыльца оставалось только расчистить входы в помещение. Правда, бывали такие заносы, что дверь на улицу открыть было нельзя и хозяину надо было вылезать через чердак и слуховое окно на крышу и с лопатой спрыгивать вниз для того, чтобы расчистить крылечко. В зимнее время кое-где мы натягивали веревки между зданиями, к колодцу, к школе. Так называемый «заряд» налетал мгновенно, и пешеходу, застигнутому им в темное время (а зимнее время — это сплошная полярная ночь) на полпути (т. е. вышел из дома или казармы и не дошел до складов), ничего иного не оставалось, как присесть и переждать. Натянутая веревка — путеводитель выведет куда надо, когда спадет вьюга. «Заряд» — это разновидность вьюги, сопровождаемой очень интенсивным снегопадом и ветром с огромной скоростью. Случалось, хозяйка вышла из дома по воду, и ее застал «заряд». Она переворачивает ведро вверх дном, садится и сидит закутавшись, пока не утихнет вьюга. Иначе можно пропасть.
Снег из «заряда» мог вывалить и за час, а ветер — продолжался. После снежной атаки сразу же начинался поиск человека. И все обходилось благополучно. Однако бывали и печальные случаи — с гибелью людей. Это касалось в основном команд Северного флота, которые были разбросаны по периметру полуострова: посты — наблюдательные, акустические, связи, специальные. Там находилось от нескольких человек до 20—30. Летом им завозили продовольствие, горючее, дополнительную аппаратуру, запчасти и т. д. А мы, т. е. полк, раз в неделю (а если не было погоды, то и реже) на вездеходах ГТС доставляли газеты, почту. Связь со всеми с ними у нас была надежная: проводная, а с некоторыми и по радио. Кстати, телефонные столбы сопровождали все наши дороги, и если в зимнее время все покрывалось многометровым снеговым покровом (а в низинах до 5—6 метров), то верхушки телефонных столбов все равно торчали и по ним можно было ориентироваться, где проходит дорога.
Так вот, существовал приказ начальника гарнизона полуостровов Рыбачий и Средний (а таким начальником был я), который запрещал в течение ноября, декабря, января, февраля и марта ходить на лыжах от этих постов до Озерко — «столицы» полуострова. В другое время совершать такие вылазки можно было только с разрешения штаба гарнизона. Но в таком случае этот лыжник или лыжники брались на контроль, и в случае ненастья навстречу им высылался ГТС. Некоторые же храбрецы, желая проявить себя в глазах товарищей, ходили в Озерко за почтой и в запретные месяцы. Это был большой и неоправданный риск. Частенько лыжник попадал под «заряд», в пургу и с трудом вырывался из этого капкана. Но иногда такие храбрецы и погибали. Этих несчастных мы обнаруживали, только когда сойдет снег. Иногда трупы были обезображены россомахами, которые хоть и в небольшом количестве, но на Рыбачьем водятся.
Весной 1959 года, по окончании зимнего периода обучения, в полк нагрянула окружная комиссия. Первоначально мыслилось, что полку дадут возможность самому подвести итоги — все-таки недавно переехал, условия — новые и т. д. Но, очевидно, из-за того, что шли доклады о благополучном состоянии дел, командующий войсками решил лично убедиться, а что же там на Рыбачьем за часть?
Подготовились к «экзамену» мы хорошо. Опыт у всех был достаточный. Командиры батальонов, особенно Прокопенко и Красивский, вообще были на уровне профессора, прежде всего по тактике и огневой подготовке. Поэтому хоть в какой-то степени мы волновались, но в целом считали, что как минимум на «государственную» оценку, т. е. на «удочку», мы, конечно, сдадим.
И вот наконец комиссия прибыла. Мы представили свой вариант графика проверки с учетом полученных предварительных данных и условий. Все было отвергнуто и сделано по-своему. Разумеется, это внесло определенную нервозность, но мы постарались воспринять все как должное. Лишь деликатно предложили заменить ночные стрельбы дневными, так как в конце апреля у нас ночью фактически уже светло, а в мае, июне, июле и августе солнце вообще не заходит полностью. Проверяющие вначале оторопели, но потом вынуждены были с нами согласиться.
Конечно, во время проверки было много интересного. Но самое интересное нас ждало впереди. Полк отчитался уверенно, хорошо. Итоги подвели и доложили по инстанции. Оценки вроде были утверждены. Мы собрали офицерский состав, председатель комиссии выступил и в очень удобной для нас форме сделал сообщение, показал положительные и негативные стороны работы, отметил, над чем надо особенно поработать летом, в общем, все было так, как это делалось всегда.
С разрешения председателя комиссии построили полк. Я выступил и, повторив принципиальные выводы комиссии, отметил лучшие роты и взводы полка, поставил задачи. В заключение, хотя с самого начала проверки строевой смотр и торжественное прохождение уже было, полк вновь прошел под оркестр торжественным маршем. Видно, я перебрал — не надо было эту заключительную часть делать в присутствии комиссии. Но кто не ошибается? Однако эта ошибка вышла нам боком.
Комиссия уехала. Все были довольны. Комдив и командарм звонили и поздравляли. И вдруг на пятый день после проверки мне звонит командующий армией Лосик:
— Товарищ Варенников…
Я насторожился: когда он так начинает, значит, последуют какие-то плохие вести, и они не замедлили.
— Командующий войсками нашего округа, — продолжал Лосик, — генерал-полковник Стученко не утвердил те оценки, которые были ему доложены, распустил ту комиссию и создал новую во главе с заместителем командующего округом по боевой подготовке. Послезавтра они выезжают, и через три—четыре дня будут у вас.
— Товарищ командующий, это что — перепроверка?
— Командующий войсками округа хочет убедиться, что полк подготовлен хорошо, — Лосик никогда не мог позволить, чтобы в его словах была хоть малейшая тень в адрес старших.
— Коль решение принято — будем его выполнять, — говорю я.
— Вот и правильно. И офицерам своим разъясните.
Да, уж я своим офицерам разъясню, как надо, т. е. как оно есть: не верят тем оценкам, а следовательно, и нам. Наша задача — доказать, что выставленные оценки соответствуют действительности.
Минут через десять звонит Чайка:
— Ты слышал? Эти петрозаводские… доложили Стученке, что будто ты устроил в честь комиссии парад и проводил их с музыкой. В связи с этим командующий войсками сказал, что им втерли очки и надо полк перепроверить. Ты понимаешь, что творится?
— Понимаю. И приступил к подготовке повторной проверки.
— Правильно. Желаю удачи!
Через час по моей команде собрался весь офицерский состав. Я коротко проинформировал заместителей командира полка. Начальнику же штаба и заместителю по техчасти приказал составить график пользования батальонами и отдельными ротами, объектами учебной материальной базы (стрельбищем, танкодромом, автодромом и т. д.), явиться к концу совещания и объявить этот график, чтобы уже завтра с утра приступить к подготовке по ускоренной программе. Что они и сделали.
— Мы, несомненно, обязаны подтвердить свои оценки, а кое-где и приумножить, — сказал я в конце совещания. — Особо необходимо сосредоточить усилия на огневой, тактической и политической подготовке, на вождении боевых машин, изучении материальной части, содержании техники и вооружения. В связи с этим расход боеприпасов, моторесурсов и горючего — не ограничивается. Личному составу следует разъяснить, что занятия проводятся с целью распространения передового опыта, а поэтому всем надо выложиться капитально.
После объявления графика пользования учебной базой офицеры разошлись, а командование полка собралось у меня. Немного почертыхались, чтобы выпустить пар. Затем договорились, кто за что отвечает. Все отношения с комиссией только официально и по уставу, никаких пререканий и поводов для взвинчивания обстановки.
Нам выпало на всю подготовку ровно четверо суток. Стреляли и водили боевые машины день и ночь, хотя ночи не было. К обеду четвертого дня я дал команду занятия прекратить, личный состав привести в порядок к строевому смотру и дать отдохнуть. К исходу дня прибыла комиссия на нашей ПОКе, поскольку рейсового парохода в этот день не было. Члены комиссии сумрачные, чем-то недовольные. Ни одного из прошлого состава не заметил. Я доложил генералу, что полк готов к проверке. Генерал поздоровался, вяло пожал мне руку и, больше ничего не сказав, начал вместе с прибывшими разглядывать с пирса, что находится вокруг. Какой-то «знаток» из их команды пояснял. Я не вмешивался, но, отозвав в сторону мичмана — командира катера, спросил:
— Как шли?
— Неважно. Только вышли из Кольского залива, как поднялся ветерок баллов пять и боковая волна, а штормового предупреждения не было. Вот нас и пошвыряло. Все лежали в лежку, еле дыша. Только когда в Матовский залив вошли, то будто в рай попали. Все очухались, умылись. Я им чайку горячего — не отказались. Вот поэтому они, как мякина.
У пирса стояли газик и два автобуса. Председатель комиссии, уже окончательно адаптировавшись, зычным голосом, который соответствовал его званию, служебному положению и упитанной фигуре, повелительно бросил:
— Командир полка, нам надо ехать в штаб. Хватит прохлаждаться.
— Все готово. Но, прежде чем двигаться, предлагаю поехать и устроиться со своим временным жильем, а затем через полчаса-час, как прикажете, — всем собраться в офицерском классе штаба полка. Размещение предлагается в двух помещениях. В гостинице со всеми удобствами на три человека — это у штаба полка. Остальные, по одному-два человека в комнате, разместятся в школе.
— Утверждаю, — сухо молвил генерал.
Мы отправились в поселок. Через час собрались в штабе. Генерал спросил своих подчиненных, как они устроились. Все сказали: всё хорошо, проблем нет. Затем я приступил к графику. Все однозначно сказали, что расписание оставить то, что было, а один из проверяющих полковников добавил:
— Коль мы перепроверяем, то надо не просто оставить прежнее расписание проверки, но и во всех подразделениях должны по соответствующим упражнениям проверяться именно те солдаты, сержанты и офицеры, которые были на прошлой проверке.
Все согласились. Генерал утвердил. Мы, естественно, обрадовались такому обороту дела. На завтра у нас с утра значились строевой смотр и строевая подготовка, а затем, уже в обед, стрельба, вождение и политподготовка. Одно беспокоило: дул ветерок. Пока он был умеренный и на стрельбище дул в затылок. Это неплохо. Однако нет гарантий, что он не перерастет в штормовой. Тогда возникнут большие опасности.
Прошло несколько дней. Главные показатели уже были получены, в том числе и по огневой подготовке. В ходе проверки дело доходило до диковинных поступков.
Например, при проверке одиночных стрельб в 1-й мотострелковой роте, которой командовал капитан Киселев, произошел интересный случай. Ефрейтор Славин выполнял третье упражнение, где требовалось поразить три цели из трех появляющихся неожиданно мишеней на разных рубежах в ходе наступления. В этом случае давалась оценка «отлично». Славин поражает первую цель, наступает дальше — поражает вторую, продолжает наступление— сбивает третью. Но вслед за этим проверяющий полковник со своего пульта управления дает электросигнал и появляется четвертая цель. Солдат, еще не израсходовавший патроны полностью, сделав несколько шагов вперед, поражает четвертую цель. Полковник поднимает ему еще одну, уже пятую цель. Но у солдата кончились патроны. Однако он не растерялся: примкнув к стволу автомата штык-нож, он с криком «Ур-ра!» бросился на «врага» и заколол его!
Этот случай покорил полковника. Он прекращает стрельбы, строит роту, выводит Славина из строя и минут пятнадцать рассказывает, что значит в бою быть отличным и умным стрелком и как действовал на контрольных стрельбах ефрейтор Славин. Он прямо сказал: «Я больше двадцати лет служу в армии, но впервые встречаю такого замечательного солдата. Славин является прекрасным примером для всех». И завершил тем, что объявил ему благодарность.
Эта весть, конечно, облетела весь полк. Мы старались не особенно явно для проверяющих, но максимально эффектно довести этот случай до подразделений и с помощью этого вдохновляющего примера мобилизовать весь личный состав на дальнейшие действия.
Однако к концу проверки все-таки разразилась пурга. То усиливаясь, то затухая, она длилась четверо суток. Казалось бы, всему оставшемуся снегу надо бы уже растаять, но получилось наоборот — все замерзло. Хорошо, что на последние дни у нас была спланирована проверка знания материальной части оружия и боевой техники, их состояния и т. п. То есть в основном эти занятия проводились в помещении.
Но на этом наши испытания не закончились. Так как проверка по расписанию подошла к финишу, а выехать с Рыбачьего было невозможно, председатель комиссии принял решение дополнительно проверить все подразделения по всем уставам, послушать полковую самодеятельность и досконально изучить состояние всех складов.
Когда подвели итог, оказалось, что проверок проведено значительно больше, чем предусматривалось программой, а результаты оказались выше предыдущих. Мы внутренне ликовали, но вида проверяющим не показывали. Оценки, доложенные в Петрозаводск в штаб округа, на этот раз лично утвердил командующий войсками округа. Были довольны все — и личный состав полка, и командование дивизии, и командование округа. Но, на мой взгляд, тем, что оценки утверждены командующим, больше всего была довольна комиссия. Генерал-полковник А. Т. Стученко был очень требовательным и своенравным человеком. От него можно было ожидать всего.
Проверяющий генерал названивал в штаб армии и допытывался — нет ли там штормового предупреждения. Наконец ветер утих, за ночь море успокоилось и мы благополучно отправили комиссию в Мурманск. Мы помахали многострадальной комиссии и отправились в полк заниматься своими насущными делами.
В эти дни у нас, не умолкая, звонил телефон. Было, конечно, приятно слушать теплые слова поздравлений различных начальников. Но особо звучали, конечно, тирады таких же, как и я, командиров полков. Например, позвонил командир 284-го мотострелкового полка нашей же дивизии полковник Соловьев:
— Слушай, Валентин Иванович, ну ты нас всех заморил. Мы уже ничего не делали, а только ждали вестей с Рыбачьего. Это как в войну — все внимание Сталинграду! Никто не дышал — ни друзья, ни враги. Ну, и молодцы же вы все там, на Малой земле — показали им кузькину мать.
А нам эти слова — что бальзам на сердце…
Прошли дожди — и снега как не бывало. А через несколько дней появилась и трава. Кстати, через день после отъезда комиссии пришло судно и привезло нам, по нашей заявке, телят. Естественно, пришлось около двух недель держать их на сене и комбикорме, заготовленных заранее. А уж потом, как весна у нас вступила в свои права, для них началось раздолье — вольная трава, простор, солнце…
Лето выдалось теплое. Но мы все равно отправляли семьи на юг, чтобы детишки подзакрепились. Отправляли с южного берега Баренцева моря на северный берег моря Черного. Многие уезжали в центральные районы России, на Украину, в Белоруссию. А вся наша забота была сосредоточена на солдатах и на разрешении житейских проблем, подготовке к зиме. В Заполярье настоящий хозяин готовится к зиме сразу, как растает снег. А где он не тает с появлением на горизонте первого в этом году солнца!
Прошло лето, наступила осень. Мы времени даром не теряли: заготовили много грибов, ягод, завезли с Большой земли овощей, солений. Позаботились и о сене. Стадо у нас было уже огромное. Бычки за лето вымахали капитально.
Завезли также некоторые виды боеприпасов, горючее, кое-какие запчасти.
Несколько дней у нас гостил командир дивизии генерал Ф. В. Чайка. В порядке ознакомления объехали с ним по береговому периметру весь Рыбачий. Его особо заинтересовали бухты на севере полуострова. Нам повезло: мы дважды наблюдали стада нерп (кольчатых). Это небольшое морское животное, разновидность тюленей. Они достигают одного-полутора метра и весят в пределах 50—70 килограммов. Когда смотришь на залив, складывается впечатление, что кто-то высыпал на воду футбольные мячи. И вот эти мячи периодически исчезают, а затем появляются вновь. Это и есть нерпы.
Кстати, мы наблюдали забавный случай с ними. Мирно качавшееся на плавной волне стадо нерп вдруг одновременно рвануло к берегу и выбросилось на пляж. Мы находились приблизительно в километре на высокой части берега, куда обычно подступает вода только в период полного прилива (а сейчас была малая вода), и поэтому вначале ничего не поняли. А когда внимательно пригляделись и разобрались, оказалось, что в залив вошла стая акул и, словно волки, набросилась на добычу. Первым их заметил водитель с машины: «Так это же акулы! Смотрите— плавники торчат». Действительно, стая в пять-шесть акул, нагрянув в залив, а затем рассыпавшись по нему, стала бороздить его вдоль и поперек, как торпеды. «Это, видно, колючая акула, есть такое название, — продолжал просвещать нас водитель. — Онa небольшая, но хищная. А вот когда приходит гренландская акула — так та в несколько метров. Но у них у всех один прием — нападая на нерпу, они стараются отхватить у нее плавники или хвост, после чего нерпа становится беспомощной. Тогда все налетают, и от жертвы остается лишь пятно. Оказалось, отец водителя — рыбак, ходит в море на несколько месяцев. Один год и его сын работал вместе с отцом матросом, потому и знает многое об обитателях моря.
Из поездки по полуострову вернулись к ужину. Чайка вышел из машины, потянулся, посмотрел на спокойный Мотовский залив, залитый лучами бронзового солнца, на огромную долину-пастбище, где гулял наш скот, на бакланов (чаек), которые гнездились на скале Ракопахта, и медленно произнес:
— Идиллия…
— Почему идиллия?
— Ну, посмотри вокруг — какая прелесть! Ты вообще живешь, как Бог в Одессе до революции.
Мы рассмеялись. Непонятно, почему Бог, да еще в Одессе, плюс до революции? Он никак не мог мне этого объяснить. Но родня его жены была из Одессы, да и он семьей туда частенько наведывался в летнее время. Естественно, увлечение одесским жаргоном не могло не сказаться.
Зимой на торпедном катере (видно, «одолжил» Северный флот) прибыл к нам в хорошую погоду, но, естественно, уже в темноте командующий армией генерал-лейтенант О. А. Лосик. Он уже получил «лейтенанта». О том, что командующий отбывает к нам, мы были извещены заблаговременно. У нас все в полном порядке. Я сижу в штабе, в своем кабинете, готовлюсь к докладу. Вдруг залетает заместитель по тылу с выпученными глазами и орет:
— Прачечная горит! — И снял шапку. Вроде конец света.
Я выскакиваю из штаба. Действительно, полыхает так, будто горит большой завод. Пламя — до самого неба. Кругом зеваки.
Приказал немедленно всем разойтись. Пожарная команда с бульдозером и машины с навесным оборудованием уже прибыли. Я уточнил задачу, и они приступили к действиям. А задача состояла в том, чтобы со всех сторон нагрести на эту землянку, где размещалась прачечная, возможно больше снега и погасить пламя. Вызвали танковый тягач и привели в готовность медпункт. Последний, к счастью, не потребовался. Танковый тягач, периодически наезжая на собранный снег, наконец раздавил эту землянку — и пламя погасло. Подгребли еще как можно больше снега, чтобы не вспыхнуло, и поехали на пирс встречать командующего. Над военным городком включили прожектора.
Мы особенно не горевали, что прачечная сгорела. По нашим планам, она уже в следующем месяце должна была прекратить свою работу. Все переносилось в новое помещение, которое уже было готово во втором городке — там, где раньше дислоцировался танковый батальон. Но сам факт пожара был малоприятный.
Встретили командующего хорошо. Командир торпедного катера — мастер экстра-класса: подходил к пирсу на большой скорости, затем дал задний ход с такими оборотами, что за кормой катера образовался бурун. И пирса борт коснулся ювелирно точно. Командующий торжественно спустился по трапу, и мы отправились в полк. Остановились у штаба полка, где была и гостиница. Ярко горели прожектора: одни освещали небо, другие — прилегающие к городку сопки и местность. Сплошные лучи отражались от снега, как от зеркала, и создавали весьма комфортную обстановку. Командующий помолчал, потом говорит:
— Когда мы входили в Мотовский залив, моряки мне сказали, что у вас в Озерко что-то горит, и показали мне пламя. У вас что, был пожар?
Зная дотошный характер командующего и не желая, чтобы он с первого шага занялся ненужным делом, а лучше бы познакомился с полком, я ответил дипломатично:
— Товарищ командующий, было так, кое-что по мелочи. Оно не заслуживает внимания.
Начальник тыла Гривко, видя, что командующий продолжает смотреть на меня вопросительно, решил пояснить:
— У нас была старая прачечная в землянке. Мы сделали новую, а старую сожгли.
Как и следовало ожидать, началось разбирательство:
— То есть как это «сожгли»? Она же на балансе!
— Да на каком балансе, — возмущался Гривко, — эта землянка со времен войны.
— Э, это вы мне бросьте! При чем здесь война и землянка? — И пошло-поехало! Минут двадцать Лосик втолковывал начальнику тыла, что он бесхозяйственный работник, что он безответственный человек, не бережет государственное имущество, что для него «плевое дело — сгорела прачечная, ну и что?!», что надо в корне перестроиться и т. д.
Когда я, наконец, понял, что уже пора мне вмешаться, пришлось задать вопрос из другой области:
— Товарищ командующий, мы с этим разберемся, но я хотел бы уточнить ваш план действий. В первую очередь — на какое время вы приехали? Торпедный катер стоит у причала — очевидно, он будет ожидать вас?
— Да. Я хотел бы познакомиться с полком в новых условиях, разобрать проблемы, повстречаться с офицерами, поговорить с личным составом.
— Сколько у вас времени?
— Ну, часа три-четыре.
Исходя из этого, я предложил программу, которую он утвердил. Командующий побывал на стрельбище, где проводились занятия по огневой подготовке и боевой стрельбе, на танкодроме и автодроме. Здесь же и побеседовал с солдатами. Вспомнил с благодарностью и о тех проверках, которые были весной. Осмотрел расположение полка — казармы, классы, столовую, клуб и т. д. Когда шли от столовой к клубу, то слева в 400—500 метрах еще интенсивно парило то место, где была прачечная. У меня это вызвало опасение, что опять отвлечемся на эту проклятую землянку. Но пронесло. В клубе уже ждали офицеры. Командующий выступил хорошо — подробно рассказал о стоящих задачах, а потом, не оставшись на обед, уехал. Я доложил о визите комдиву. Тот на следующий день звонит и говорит:
— Командующий провел совещание. Вызвал и командиров дивизий. Уточнил задачи. Когда коснулся вашего полка — похвалил. Но он сказал что-то в отношении тебя лично. Я ничего не понял. После совещания подошел к начальнику отдела кадров армии и спросил: «Что сказал Лосик?» Тот уточнил, что Варенников уже давно на Рыбачьем. Это что-то значит. Возможно, у него какие-то планы:
— Поживем — увидим.
— Это верно. Но ты должен иметь в виду.
И действительно, в декабре, приблизительно через две-три недели после посещения полка, звонит мне Лосик и говорит:
— Товарищ Варенников, командующий войсками округа, положительно оценивая ваш труд на Рыбачьем, принял решение в порядке поощрения перевести вас на материк, как вы говорите, на Большую землю. Приказ уже состоялся, так что можете временно полк передать заместителю командира полка, а самому отправляться к новому месту службы.
— А новое место службы — это где?
— Это 61-й мотострелковый полк 131-й мотострелковой дивизии, что в Печенге. А полк стоит на 112-м километре по дороге от Мурманска в Печенгу. На магистральной дороге. Буквально в нескольких километрах от полка железнодорожная станция. Вы уже не будете чувствовать себя так оторванными от всего, как это, наверное, было на Рыбачьем.
— Спасибо, товарищ командующий, за заботу. Когда я должен принять 61-й полк?
— Пару дней на сдачу и на сборы, а на третий день утром своим катером доберетесь в Мурманск. Здесь вас встретят и отвезут в Печенгу.
— Задача ясна.
Позвонил генералу Чайке и доложил обстановку. Он минут пять чертыхался, перебирая косточки всем начальникам, а в заключение сказал:
— 61-й полк это же дыра! Рыбачий — рай по сравнению со 112-м километром.
Вот так я «в порядке поощрения» попал фактически на четвертый полк.
Сборы были недолгими, но мрачными. Начальник штаба полка подполковник Н. Сологуб подготовил акт о передаче с приложениями. Сели вдвоем с заместителем командира полка подполковником Э. Гринбергом, которому передаю полк, и спрашиваю:
— Вопросы есть?
— Есть.
— Выкладывай.
— Что все это значит — вот эта возня с вами? Вы же могли, наверное, и отказаться. Это же ведь провальный полк!
— Во-первых, меня никто не спрашивал. Командующий объявил, что я назначен, и все. Во-вторых, если бы и спросили, то я не отказался бы. Просто не мог бы это сделать, хотя знал, что 61-й мотострелковый полк очень слабый.
— Там же командир полка фактически сбежал. Разными путями добился, чтобы его взяли в штаб армии.
— Не будем об этом. Вопросы по службе есть?
Какие могут быть вопросы у заместителя командира полка, с кем решал вместе, как и с другими заместителями, все проблемы. Мы подписали акт и договорились, что через час я встречаюсь с офицерами, а через два — он построит весь полк. Как решили, так и сделали. На офицерской встрече я принципиально и тепло высказался о нашей совместной работе и об их труде, который обеспечивал нам победы, пожал каждому руку, пожелал всем хорошей службы и продвижения. Солдат поблагодарил за все то, что они сделали в полку, за высокий уровень боевой и политической подготовки, за постоянную надежную боевую готовность, за сплоченность, подтянутость и отличную воинскую дисциплину. На мое: «До свидания, товарищи!» — полк дружно ответил: «До свидания, товарищ полковник».
Вот так мы распрощались. А сердце опять щемит — опять его частица остается с полком. Прощание с самыми близкими, в основном заместителями командира полка, было за столом в гостинице. Выпили всего лишь по одной чарке и спели гимн моряков Северного флота — он по традиции остался и нашим гимном: «Прощайте, скалистые горы!» Действительно, Рыбачий и Средний — оба эти полуострова были скалистыми. И лишь в низине имелся грунт и там вольготно чувствовала себя буйная растительность — кустарник, травы. Все остальное — это гранитная скала, покрытая местами мхом. Особенно тяжелой и мрачной была гора-скала Ракопахта.
«Прощайте, скалистые горы!» — с особым чувством пел я в тот вечер. В этой песне, слова которой написал Николай Букин, а музыку Евгений Жарковский (оба служили и воевали в рядах североморцев), проникновенно все — и слова, и мелодия. Поэтому мы часто ее пели, хоть и не были моряками, но считали, что сам Рыбачий — тоже корабль.
Я должен был переехать из Озерко в мурманский порт на ПОКе, поэтому эта песня тем более была кстати. В ней есть такие слова:
Прощайте, скалистые горы!
На подвиг Отчизна зовет!
Мы вышли в открытое море,
В суровый и дальний поход.
А волны и стонут, и плачут,
И плещут о борт корабля…
Растаял в далеком тумане Рыбачий —
Родимая наша земля.
Утром пораньше на ПОКе отправился в Мурманск. Хоть погода в целом и была спокойной, но с выходом в открытое море нас, конечно, изрядно покачало. Добрались к своему причалу только к 11 часам. Никто нас не встречал. Я отвел семью к дежурному — ПОК качало, а на пирсе холодно, мороз под 30 градусов и «ветерок» пробирает до костей.
Начал дозваниваться до штаба армии. Дежурный ответил, что ему ничего не известно. Я бросил звонить в штаб армии и добрался до своего прежнего командира — генерала Чайки. Он моему звонку обрадовался, но когда я рассказал ему, где нахожусь, то, естественно, проклял всю бюрократию и бюрократов и пообещал через два часа прислать грузовую и легковую машину для поездки в Печенгу.
Действительно, вскоре пришел легковой «газик» и крытый грузовик, куда мы сложили вещи. Сопровождал нас старшина-сверхсрочник, который многократно бывал в Печенге, так что можно было не беспокоиться. Мы тронулись в долгий путь. Зимой дороги хоть и расчищали хорошо, в том числе от Мурманска до Печенги, но двигаться можно было со скоростью 40—50 километров. Поэтому до своего 112-го километра мы добрались лишь вечером.
У въезда в полк стояла будка, снятая с машины. Ни забора, ни ворот. Все это напомнило мне 56-й стрелковый полк. В окне будки просматривался слабый свет. Очевидно, от керосиновой лампы. Постучал — дверь открыл солдат. Я спросил его: «Где дежурный по полку?» Кто-то ответил: «Здесь». Я, конечно, удивился, но тут вошел среднего роста, но крепкого сложения капитан и четко представился:
— Дежурный капитан Сидоренко.
— Не дежурный, а дежурный по полку. А вообще-то, если по уставу — то: «Товарищ полковник, дежурный по полку капитан Сидоренко».
— Так точно, товарищ полковник. А вы к кому?
— Я — к вам.
— К нам в полк или ко мне лично? — заулыбался капитан.
— В полк, конечно. Я назначен командиром этого полка.
— Извините…
— Да за что извинять-то? Вы меня видите впервые, я вас — тоже. Лучше помогите разобраться с жильем. Я приехал с семьей, и, видимо, где-то мне отвели место для расположения.
— Я не в курсе, но сейчас быстро разберемся.
Он послал солдата за каким-то старшиной, а мы присели и хорошо поговорили о полковых делах. Оказывается, он командир мотострелковой роты. Служит здесь два года — прибыл по замене с Украины. Дела в полку не блестящие. Замучили всех ЧП. Главная беда — плохое устройство.
Подошел старшина. Мы познакомились. Он оказался командиром хозвзвода и знал, где для меня отведена квартира, но никаких команд о ее подготовке не получал. Я посадил старшину третьим в кабину грузовой машины и сказал, чтобы он ехал к дому, где мы будем жить, а «газик» последует за ним.
Проехали по краю военного городка, свернули влево к жилым домам. Они состояли из нескольких двух- и одноэтажных домов, но все были сборно-щитовыми. В них все печи должны быть раскаленными, тогда тепло будет держаться. В одном из двухэтажных домов на первом этаже была отведена мне двухкомнатная квартира. Вошли, включили свет и, уже ко всему привычные, не могли удержать удивление. На окнах не только иней, а лед, который расплылся по подоконникам толстым слоем, как на улице. Разница лишь в том, что здесь не дует. В комнатах — шаром покати, нет даже табуретки. Только огромная нетопленая печь на обе комнаты.
— Здесь что, никто не жил? — спрашиваю старшину.
— Да. Мы их используем только летом — для комиссий. Эту квартиру и на втором этаже. Зимой здесь холодно.
— А зимой что, комиссии не может быть?
— Нет, к нам зимой никто не приезжает.
Мы занесли вещи. Постель (а она у нас большая) бросили в угол второй комнаты и укутали детей. У них поднялась температура, видно, простудились еще в Мурманске — был сильный ветер. Приказал старшине немедленно принести колотых дров, угля, керосина, солдатский чайник с горячим чаем и вызвать ко мне начальника тыла полка.
Машины, которые привезли меня из Мурманска, отправил обратно, поблагодарив и приказав дежурному по полку накормить водителей.
Пока старшина копался с дровами и прочим, подошел начальник тыла — заместитель командира полка по тылу подполковник Г. А. Терьян.
— Хорошо же вы встречаете у себя новых офицеров, — сердито бросил я.
— Товарищ полковник, мы не знали, что вы приедете именно сегодня, — извиняющимся тоном сказал он.
— Я не намерен заниматься разбирательством, но в этой берлоге даже собака не сможет жить. Квартиру надо неделю отогревать. При чем здесь сроки? Ваша задача — не позже чем через час здесь должны быть: четыре солдатских кровати с полным комплектом постельных принадлежностей, два стола, стулья, шкаф для одежды. Пришлите также врача с жаропонижающими таблетками и солдата с шваброй, чтобы он мог смести с потолков и стен иней. Кроме того, передайте начальнику штаба полка, чтобы он сейчас же зашел ко мне.
Пришел старшина с солдатами, которые привезли на санях дрова, керосин, уголь и паклю.
— А паклю зачем?
— Хорошо горит.
Начали растапливать печь. Оказалось, это целая проблема: совершенно не было тяги. Думали, что на втором этаже перекрыта наша труба. Открыли верхнюю квартиру, но там свои дымоходы. Решили и там затопить печь.
Тепла не прибавилось, зато дыма было полным-полно. Лишь часа через полтора-два началась тяга. Все разъяснилось: просто в дымоходе образовалась пробка из морозного воздуха, и она давила вниз, не позволяя подняться теплу. Между тем нам принесли мебель. Солдатскими матрацами мы закрыли окна и прихватили вверху гвоздями, а сверху покрыли одеялами и прибили их по периметру. Чтобы вытянуло верхний дым, распахнули дверь. Печь была уже горячей, поленья полыхали. Нам принесли горячий чай, подошел доктор — майор медицинской службы Б. Дворкин. Жена поила детей чаем. Доктор мог осмотреть их только внешне, после чего дал аспирин. Потом, подумав, сказал, что всей семье лучше сейчас переехать в его медпункт — там тепло и уютно, в стационаре всего три солдата, а мест — на двенадцать человек. Я поблагодарил, но воздержался, хотя малышам в таких диких условиях, да еще с температурой, было не сладко.
Наконец, появился начальник штаба — подполковник Д. Песков, представился. Я многозначительно посмотрел на часы, давая ему понять, что жду его слишком долго, а затем дал задание.
— Чтобы через полчаса у меня здесь был установлен телефон, по которому я мог бы говорить и с командиром дивизии, и со штабом армии в Мурманске, и, естественно, с каждым командиром батальона, и со всеми службами полка.
— Со штабом армии нас соединяет только Печенгский узел связи, — вставил подполковник.
— Второе, — продолжаю я, не обращая внимания на пояснение, — через час чтобы были телефонограммы в адрес командира 131-й мотострелковой дивизии и командующего 6-й армией, что я, в соответствии с приказом командующего войсками Северного военного округа (продиктовал номер и дату издания приказа), вступил в командование 61-м мотострелковым полком.
— Но я должен доложить, у нас в полку пока нет никаких официальных документов. Так… один разговор на уровне второстепенных лиц.
— Третье — завтра в 9.00 вы должны построить весь полк и доложить мне. Я выйду к полку и представлюсь в качестве их командира.
— Товарищ полковник, но у нас полк всегда строит заместитель командира полка.
— А вы что, не умеете этого делать? Заместитель командира полка болен. Поэтому вы строите полк, объявляете всем мое воинское звание, фамилию и что я вступил в командование полком. Ясно?
— Так точно, ясно!
— Четвертое. В 11.00 собрать весь офицерский состав в клубе. В это время старшинам с сержантами один час заниматься с личным составом изучением устава внутренней службы, первой главы.
— Пятое. В 12.00 в клубе должны быть собраны заместители командира полка, начальники служб полка, командиры батальонов и отдельных рот, готовые доложить о своем участке, и представить на этот счет письменные доклады. Очередность заслушивания: командиры батальонов, командиры отдельных рот, начальники служб полка. По мере принятия докладов офицеры могут уходить. Затем останется командование полка, и мы обсудим состояние дел.
Шестое. Сегодня договориться с начальником штаба дивизии, когда командир дивизии сможет меня принять завтра во второй половине дня. Желательно часов в 16.00—17.00.
И седьмое. Послезавтра с утра разбираем подробно два документа: план боевой готовности и план боевой подготовки. После этого едем и смотрим основной и запасный район сосредоточения. Все. Вопросы есть?
— Пока вопросов нет.
— Но если появятся, то я готов их выслушать сегодня. А сейчас мне нужен телефон.
Начальник штаба ушел. Кстати, он уже сидел за столом, который принесли солдаты, и записывал мои указания. В квартире становилось тепло, можно было снимать шинель и шапку. Присутствовавший при моем разговоре с начальником штаба полка начальник тыла неуверенно спросил:
— Какие-нибудь указания будут?
— Никаких. Готовьтесь завтра к докладу. Скажите командиру хозвзвода, чтобы мне принесли месячный продовольственный паек (в Заполярье давали продпайки), так как в связи с болезнью детей жена на склад пока ходить не может. И, естественно, в коридоре постоянно должно быть достаточно дров и угля. Одновременно надо протапливать квартиру на втором этаже. Вот все.
Терьян ушел. Все вроде нормализовалось. Принесли и установили телефон. Я позвонил — работает. Наконец мы с семьей остались одни. Детишки после горячего чая и аспирина уснули. Постелив постель, мы перенесли их на свои кровати. Немного прибрались и сами сели поужинать. В квартире уже было тепло, хотя от пола все еще сильно несло холодом. Жена немного поворчала по поводу «заботы», которую о нас проявили полковые начальники, но потом успокоилась.
Было уже за полночь.
Однако я, попивая чай, сидел и думал. Вот сменил я двух Беловых — на Рыбачьем Белова Сергея Ивановича, а здесь — Белова Михаила Ивановича (ирония судьбы — менять Беловых). Но Сергей Иванович, хоть и командовал слабо, зато был нормальным человеком, добрым и порядочным. Подготовил жилье, продукты, поручил заняться семьей. При этом там все происходило летом, условия были более благоприятные. А здесь — полярная противоположность. Мало того, что стоит трескучий мороз и ветер, так еще — никто палец о палец не ударил, чтобы хоть чуть-чуть проявить внимание. И вроде у Михаила Ивановича ко мне лично не было никаких претензий, нигде вместе не служили. Единственно, где мы «пересеклись», так это на двухмесячных курсах танкистов в Медвежьегорске, но и там все было в норме. Откуда здесь такое бескультурье? Приехал в полк такой же, как он, человек с края света, в разгар зимы. Неужели нельзя было хотя бы формально отдать необходимые распоряжения (если личное барское положение не позволяет)?
Хорош и заместитель командира полка подполковник А. Фомичев — второе лицо в полку. Ну, если у Белова чего-то там не хватало, чтобы сделать благородный шаг, то заместитель командира, которому в последующем вместе со мной служить, должен проявить такт и уважение. Но он сам даже не соизволил появиться. Оказывается, Михаил Иванович Белов гарантированно обещал Фомичеву, что именно он остается командовать полком, что все уже готово и т. д. Однако если даже и так, то разве можно вести себя подобным образом по отношению к офицеру, которого назначили сюда приказом. Эти действия свидетельствуют о том, что понятия о чести у них капитально размыты.
Забегая вперед, хотел бы кратко описать дальнейшую судьбу этих двух моих «благожелателей».
Михаил Иванович Белов, вырвавшись со 112-го километра, попал в штаб армии на должность заместителя начальника какого-то отдела. Со временем его выдвинули на пост начальника отдела. Через несколько лет он добивается, чтобы его послали в Группу Советских войск в Германии по замене. Попадает он в штаб 3-й Ударной армии в Магдебурге — самую большую армию в ГСВГ. В 1969 году я получаю назначение на должность командующего этой армии. Буквально на 3-й или 4-й день моего вступления в должность, как обычно, приезжаю на службу, выхожу из машины, смотрю — перед входом в здание, куда никого не пускали, кроме членов Военного совета и офицеров оперативного отдела штаба армии, прохаживается нарядная солидная дама. Увидев меня, она энергично приблизилась и, широко улыбаясь, заговорила так, будто мы с ней были знакомы тысячу лет:
— Здравствуйте, дорогой Валентин Иванович.
Я вопросительно смотрю на неожиданную визитершу, которая продолжала громко щебетать:
— Мы так рады, мы так рады, что именно вас назначили в нашу Группу войск. Заполярника! Кто не был в Заполярье, тот и службы-то настоящей не знает…
— У вас какие-то ко мне есть вопросы или просьбы? — Я вынужден был прервать ее.
— Да, нет, нет! Я просто хотела от нашей семьи Беловых выразить вам чувства глубокого уважения, как это было всегда. Вы же помните Михаила Ивановича Белова…
Я все так же вопросительно-непонимающе смотрел на сию весьма экспансивную особу, которая продолжала играть роль старинной доброй знакомой.
— Ну, Белова Михаила Ивановича, которого вы сменяли на полку? 112-й километр в конце 1959 года — помните?
— Да, ну как же, как же!
— Так вот он, бедняжка, дослужился только до начальника отдела и засох. Затирают! А ведь способный человек. Да вы лучше знаете. С вашим приходом мы воспряли. Появилась надежда. Ему бы на генеральскую должность, он оправдает. А, Валентин Иванович?
— Извините, вы же знаете, я только что приступил к руководству армией. Со временем разберусь, в том числе и с Михаилом Ивановичем. Желаю вам всяческих благ и всего хорошего. К сожалению, меня ждут. До свидания.
Поднимаясь к себе, я вспоминал, как после отъезда Михаила Ивановича из полка его же соратники занимались россказнями о том, что полком командовал не Михаил Иванович, а его жена. Я хоть и пресекал эти разговоры, но в душе разделял мнение тех, кто презирал мужиков, позволявших вмешиваться женам в свои служебные дела. Естественно, это не означало, что жена должна жить своим миром, а ты — своим. Нет. Но есть рамки, границы службы, которые должны быть неприкосновенными.
Как правило, такие чересчур «активные» жены в итоге приводят своего муженька в тупик или даже к краху, как это случилось с Горбачевым, хотя на пути к трону было все гладко!
Со временем на одном из совещаний офицеров управления армии мы встретились с Михаилом Ивановичем. В перерыве заговорили о Заполярье. Полк он не вспоминал, а так, в общих чертах… Потом попросился на прием. Перед этой беседой я переговорил с начальником штаба армии генералом Николаем Васильевичем Сторчем — прозондировал, что Белов может просить.
Николай Васильевич очень резко отозвался о Белове, как о слабом и ленивом работнике. Кроме того, он сказал, что срок его службы в ГСВГ подходит к концу, он должен в этом году уехать по замене. Соглашаясь со Сторчем во всем, я все-таки попробовал склонить его к тому, чтобы создать Белову какие-то условия пусть к небольшому продвижению, хотя это было и против моих принципов и у Белова не было объективных показателей для такого ходатайства. Но я подробно рассказал Николаю Васильевичу все о 61-м мотострелковом полку и выразил убеждение, что мое бездействие может быть расценено отместкой за прошлое. Он согласился и пообещал переговорить по этому вопросу с начальником штаба Группы войск. И решение было найдено: Белова отправили из ГСВГ, но не по прямой замене, а с повышением. Михаил Иванович звонил, прощался и благодарил. После этого все его следы я утерял.
Что касается Алексея Алексеевича Фомичева, то мы с ним, как и со всеми другими, работали хорошо. И не просто вытянули полк из болота, а сделали его передовым в дивизии. А когда меня ставили заместителем командира дивизии, я ходатайствовал, чтобы его назначили на полк, что и было сделано. Затем он уехал по замене. Через много лет, когда я уже командовал Прикарпатским военным округом, вдруг получаю письмо от полковника Алексея Алексеевича Фомичева. Он сообщал, что служит в Южной Группе войск начальником штаба дивизии, служба его подходит к концу, он будет увольняться. Но хотел бы обосноваться во Львове, где живут родственники его жены. Однако сложно с квартирой: «Помогите».
Мне удалось помочь — ему выделили хорошую большую квартиру с учетом состава семьи и в престижном районе. Он был доволен. Однако ни разу ко мне так и не зашел, хотя я командовал округом много лет.
Считаю, что в обоих случаях поступил правильно, хотя горечь обиды за их необдуманные поступки осталась. А сколько еще после этого было случаев разочарования в тех, в ком видел достойного, порядочного человека? Мы ведь привыкли верить людям, верить и доверять. И очень часто о других судим по себе и ждем, что если к кому-то относиться по законам чести, то и он ответит тебе тем же. Увы, жизнь не раз преподносила мне удары.
Но вернемся в 61-й мотострелковый полк. Все, что спланировали с начальником штаба, так и провели. Бывший командир полка полковник Белов не появился, а заместитель командира полка стоял в строю. Командовал начальник штаба. И хотя дисциплина строя была низкой, а прохождение торжественным маршем было очень далеким от устава и ничего торжественного в нем не было, я все-таки был доволен. Полк с этого часа знал, кто их командир.
Несколько мрачной получилась беседа с офицерами полка. Чувствовалось, что у них накопилось немало вопросов, и я пообещал буквально в течение недели рассмотреть все проблемы. Значительно лучше прошла встреча отдельно с командирами подразделений и начальниками служб. Возможно, на них повлияло мое вступительное слово. Я же сказал им откровенно, как своим товарищам по службе:
— Товарищи офицеры! Мне довелось служить и командовать полками, которые находились приблизительно в таких условиях, как наш 61-й мотострелковый. Никто к нам не приходил и никто не создавал необходимых условий. Это мы все делали сами, своими руками. Но чтобы принимать какие-то решения, конечно, необходимо знать истинную картину, причины такой тяжелой обстановки, в какую попал полк.
Поэтому всех, кто будет докладывать за свой участок, я прошу представить обстановку честно и оценить ее так, как считаете именно вы. Прошу иметь в виду, что, во-первых, за пределы нашего полка этот разговор не выйдет, и, во-вторых, никто не должен опасаться каких-то последствий. Только мы и все вместе решительно изменим обстановку в полку. Я вам обещаю это.
И доклады пошли резкие, откровенные, даже с некоторым выпадом в сторону командования полка. А командир 1-го мотострелкового батальона прямо заявил: «Батальон по огневой подготовке оценивается удовлетворительно. Но ведь мы искусственно натягиваем эту оценку. Фактически солдаты стреляют плохо. Почему? Да вы посмотрите, какое у нас стрельбище? Его фактически нет. Так же, как и классов по огневой подготовке».
Очень много говорили о материально-бытовых условиях. Мне стало ясно, что из перечисленного почти все может быть решено на месте, в полку. Поэтому договорились, что по ряду вопросов меры будут приняты уже сейчас, а по остальным — позже. А чтобы учесть все мнения и пожелания, решили провести через неделю офицерское собрание (не совещание, а именно собрание), к которому каждый должен основательно подготовиться и выступить открыто, не опасаясь последствий. Но к такому откровенному разговору офицеров, конечно, надо было готовить. И со временем он состоялся. Сверх моих ожиданий собрание офицеров оказалось чистым и честным. Истинно офицерским. А почему сверх моего ожидания? Да потому, что первоначально офицеры полка произвели на меня впечатление затурканных служак и молчунов.
Сразу после построения полка и короткой моей речи, а также после торжественного прохождения я позвонил командиру дивизии генералу Ягленко. Телефонистка ответила, что комдив в штаб еще не прибыл. Тогда я попросил соединить меня с начальником штаба полковником Анатолием Николаевичем Прутовых. У нас состоялся разговор по поводу моего прибытия и вступления в должность. Оказалось, он мою телеграмму получил и доложил генералу о том, что я уже представился полку и приступил к работе. Что касается личной встречи, то генерал готов принять в 16.00. А если что-то изменится, он мне сообщит.
Сбоев в намеченном плане не произошло. Я смог дозвониться в Лиинахамари (это морская база Северного флота, расположенная за Печенгой) и договориться с командиром о встрече в 18.00 — 19.00 часов сегодня — я хотел от него переговорить с начальником штаба флота.
Перед поездкой в Печенгу заскочил домой, переговорил с женой, «посчитал детей», перекусил и помчался к командиру дивизии, прихватив с собой начальника штаба полка. Дорогой он докладывал различные вопросы, что позволяло мне еще больше «врастать» в обстановку.
Ровно в 16.00 я доложил командиру дивизии, что в командование полком вступил. Сорокалетний генерал Ягленко оказался ниже среднего роста, грузный, с большим, немного одутловатым лицом, глаза навыкате, говорил мягким басом, подвижный. В беседе быстро располагал к себе. Иногда взрывался, но быстро отходил и зла не держал.
— Здравствуй, здравствуй, дорогой Валентин Иванович! Хорошо, что ты наконец приехал к нам. Вообще ты как ткачиха Валентина Гаганова — та все на отстающие участки и ты тоже. Придется тебя называть Валентиной Ивановной. Ну, ладно, рассказывай.
Я подробно доложил обо всем, начиная с момента прибытия, естественно, опустив недоразумения со встречей и жильем. А вот о встрече с офицерами и о решении провести собрание рассказал в деталях, проанализировал доклады командиров подразделений и представил выводы и свои решения. Видно, комдиву все это понравилось, потому что слушал внимательно и ни разу меня не перебил (а я знаю его давно, и его манеру перебивать собеседника, кто бы это ни был). Все действия он одобрил, а затем начал рассказывать о дивизии, ее предназначении, задачах, условиях жизни и учебы, проблемах. Фактически дивизия закрывала весь Норвежский участок (около 200 километров). Самый южный полк — это 257-й мотострелковый, стоит в Ахмалахти на реке Патса-йоки. «Там командует твой приятель Дубин, — пояснил Ягленко, затем добавил: «Пока с переменным успехом». Наш разговор закончил напутствием: «Будем считать твоей главной заслугой, если уменьшишь количество ЧП».
Ровно в 18.00 комдив отпустил меня, и мы с Песковым поехали к морякам в Лиинахамари. Быстро отыскали штаб, встретились с командиром. Вообще-то заочно, по телефону, я был с ним знаком — переговаривались, когда бывал на Рыбачьем. А теперь вот личная встреча. Я сразу с дела:
— Очень прошу организовать мне разговор с начальником штаба флота.
— Все будет сделано.
Через пять минут я уже разговаривал с вице-адмиралом Рассохой. Он тепло поздоровался со мной (вообще адмирал был исключительно внимательным и высококультурным человеком), после чего я рассказал, что приехал с Рыбачьего на Большую землю, командую полком поблизости от их военно-морской базы, полк бедствует, и если бы командование Северным флотом сочло бы возможным помочь по линии отдела фондового имущества, то наш личный состав был бы очень благодарен. Рассоха воспринял это нормально и порекомендовал, чтобы я «порылся» на месте в Лиинахамари, чтобы не ехать за тридевять земель из Печенги в Североморск. По его указанию я передал трубку командиру, который под конец разговора сказал: «Есть, все будет исполнено!» — и опять отдал телефонную трубку мне.
— Все распоряжения командир получил, — сказал адмирал, — вы на месте посмотрите, что у него уже накопилось для сдачи, и затем, отобрав все, что требуется вашему полку, включите в акт о передаче — и дело с концом. Желаю успеха. Звоните.
Я искренне поблагодарил. Конечно, флотские начальники хорошо нас поддерживали. Забегая вперед, не могу исключить, что впоследствии это в какой-то степени повлияло на передачу 61-го мотострелкового полка в состав Северного флота и переименование его в 61-ю бригаду морской пехоты.
Командир базы сразу насел на меня:
— Товарищ полковник, пойдемте посмотрите.
— Ну, сейчас-то, наверное, уже поздно.
— Да нет, ничего. У меня этот начальник всегда на подогреве. А вам надо глянуть и хотя бы в общих чертах оценить обстановку. Завтра вице-адмирал обязательно будет звонить и интересоваться.
Я согласился. Это было недалеко от штаба. Когда мы вошли в огромное, ангарного типа, хранилище и мой спутник включил свет, у меня перехватило дыхание. Капитан 1-го ранга, видя мое состояние, улыбнулся и, не торопясь, сказал:
— Только вы не подумайте, что вам можно из всего этого отбирать. То, что подлежит списанию и отправке, сосредоточено вдоль левой стены. Подойдемте туда.
Что ж, пошли, куда он указал. Но и там чего только нет! Огромные катушки-барабаны с электрическим и телефонным кабелем различного сечения, просто провод в катушках, телефонные корабельные аппараты, генераторы, электромоторы разных видов и мощностей, различный инструментарий. А когда мы подошли к прожекторам различного калибра и фонарикам, то командир сказал:
— У нас есть три громадных пэвэошных прожектора, смонтированных на машинах вместе с электростанцией. Может быть, вас это тоже заинтересует? Машины исправны и на ходу.
Поблагодарив командира за любезность, я сказал, что послезавтра приеду с двумя специалистами.
Итак, лед тронулся. Мы могли полностью приобрести все оборудование не только для электрификации и механизации стрельбища, согласно последним требованиям, но и для освещения и телефонизации военного городка. Кроме того, мы могли кое-чем запастись для обмена. А когда я через бывшего военнопленного, попавшего к немцам еще в 41-м и отработавшего в каменоломнях три года, узнал о целых горах заготовленной щебенки, то у меня работа закипела.
Как и в Мурманске, мы приобрели пилораму и один строгальный станок (лес возили из района Ахмалахти). В будущий город Заполярный, по договоренности со строителями, направил взвод из саперной роты, который из их леса (мы его приобретали в обмен на щебенку) делал заготовки из бруса для строительства двухэтажного штаба, КПП, КТП, вышки, других помещений на стрельбищеи т. д. Кроме того, в обмен на щебень к нам «потекло» из Заполярного многое из того, в чем позарез нуждалась стройка — все, вплоть до оконных переплетов, дверей, гвоздей, красок и т. д. А для ограждения, т. е. забора, и нужд боевой подготовки и хозяйства доску делали уже на своей пиле.
Мы электрифицировали весь военный городок и все дорожки, которые вели к медико-санитарному батальону дивизии и в жилой городок. А там была школа, магазин, почта и т. д. Конечно, до Лужников было далеко, но все же стало посветлее и настроение у всех сразу поднялось. Представьте всего на один миг, читатель, поселок в заполярную ночь — кромешная тьма, человек часто идет, руководимый одной интуицией («где-то здесь должно быть…»), в лучшем случае, если тускло светятся окна, можно ориентироваться по этим редким огонькам. И вдруг все освещено прожекторами и другими электрическими установками так, что не только весь поселок как на «ладони», но все видно и далеко за его пределами. А когда возвращаешься из далекой поездки, то уже за 5—7 километров видишь в небе зарево, ореол над поселком, хотя сам поселок еще скрывают окружающие сопки.
Уже только это сразу изменило настроение всего личного состава. Но когда переоборудовали клуб, построили КПП и лицевую часть ограждения полка — отношение солдат и тем более офицеров к службе заметно улучшилось. Затем мы улучшили казарменный быт, переоборудовали стрельбище на современный лад. Поставили казарму — учебный корпус. А с наступлением тепла на толстой щебенчатой «подушке» забетонировали въездную дорогу и часть строевого плаца (цемент, естественно, «добыли» в Заполярном в обмен на щебенку).
Особо мы гордились зданием штаба полка. Двухэтажное, с центральным отоплением, широким парадным входом, вестибюлем, широкой свободной лестницей, ведущей на второй этаж, с большими светлыми окнами, просторными кабинетами и залом заседаний. В общем, штаб был роскошный, даже с некоторыми излишествами. Когда мы обставили его новой мебелью (опять же за счет Заполярного) и переехали в новое здание, я пригласил командира и начальника штаба дивизии — посмотреть. Они откликнулись. Ягленко начал обходить вместе со мной здание, тщательно осматривая все своими выпученными глазами и, покашливая, приговаривал: «Вот дают, вот дают ребята». Закончив «экскурсию», вдруг «набросился» на начальника штаба дивизии полковника Прутовых:
— Анатолий Николаевич, а почему штаб дивизии не осуществляет должного контроля не только за войсками, но даже за штабами? Почему в полку штаб занимает два этажа? Это, считай, на голову выше штаба дивизии? У нас-то одноэтажное здание. Кто разрешил?
— Недосмотрели, товарищ генерал.
— Вот так у вас всегда — то недосмотрели, то упустили. Что теперь делать? Разбирать второй этаж или нам надстраивать? Если нам, то надо еще два, чтобы всего было три этажа. Это справедливо. Ладно, посмотрим дальше и на втором этаже примем решение.
Смотреть было на что — все было новенькое, чистое, светлое, мебель прекрасная. А главное — личный состав штаба выглядел блестяще: отутюженный, сияющий. Ягленко ходил, все ощупывал руками и искоса посматривал на меня. Затем поднялись на второй этаж, обошли несколько кабинетов. В кабинете командира полка (а перед этим — просторная приемная) Ягленко закурил, пригласил всех сесть и, сощурив глаза, спросил:
— Валентин Иванович, а за какие денежки весь этот рай сделан?
— Мир не без добрых людей, — скромно ответствовал я.
— Это верно. Но, вообразим, приезжает прокурор и говорит: «Товарищ полковник, представьте все документы на это здание, в том числе кто и как профинансировал это строительство, откуда фондовые материалы». Ну, что ты скажешь?
— Во-первых, считаю, что командир дивизии оградит полк от таких нападений (Ягленко в это время дернул головой и процедил: «Ишь ты!»). Во-вторых, все документы имеются. Естественно, некоторые нарушения инструкций есть, но — без крупных криминалов. В-третьих, в полку совершенно не было помещения для штаба. Сейчас можно посмотреть эти полуразрушенные землянки.
Тут Ягленко, выслушав меня, обращается к Прутовых:
— Анатолий Николаевич, а может, мы попросим Валентина Ивановича и нам надстроить хоть один этаж? Все равно ему отвечать!
Все рассмеялись. Принесли чай. Командир и начальник штаба дивизии были не просто довольны, а шокированы. Они слышали, что у нас идет возня с благоустройством, но такого не ожидали: военный городок обнесен прекрасным ограждением, при выезде огромный КПП и механически открывающиеся ворота, широкая бетонированная дорога и через 10—12 метров, слева, — прекрасное здание штаба. Конечно, нам было чем гордиться. Тем более что все преобразования происходили на общем фоне улучшения дисциплины и повышения уровня боевой подготовки. Учтите, читатель, ведь это все делалось более 40 лет назад.
Были у нас и огорчения.
14 января 1960 года Верховный Совет СССР с подачи Хрущева принял закон о сокращении Вооруженных Сил страны в одностороннем порядке на 1,2 миллиона человек. Старшее звено офицеров знало, конечно, что в армии и на флоте ожидается сокращение, но чтобы это делалось так резко и в таких масштабах, — никто не ожидал. Разумеется, по линии ЦК через политорганы проводилась разъяснительная работа. Было рекомендовано в каждом полку и отдельном батальоне провести митинги в поддержку этой политики.
Проводили митинги и мы. Открывал и первым выступал, как водится, командир полка. Я так же, как и остальные, говорил: «Мы целиком и полностью поддерживаем политику нашей партии и правительства. Считаем, что решение о сокращении Вооруженных Сил на миллион двести тысяч человек принято своевременно и крайне необходимо. Чтобы наша боеспособность не снижалась, мы обязаны еще лучше проводить занятия по боевой и политической подготовке, неустанно укреплять воинскую дисциплину и повышать уровень боевой готовности». И так далее в том же духе.
На митинг приехало много начальства из дивизии, в первую очередь, из политотдела вместе с начальником полковником Толочко. Был офицер из особого отдела. Никто из них не выступал, но все внимательно следили за тем, что и как происходит. Закончился митинг, подразделения развели на занятия, разошлись остальные. Ни у кого не было не только приподнятого, но и нормального настроения.
Я подошел к Толочко и спрашиваю:
— Ну, что — все?
— Да, наверное, все. Вот только на занятиях надо бы организовать разъяснение…
— А что разъяснять? — перебил его начальник штаба полка Песков. — А главное — как объяснить людям все это?
Песков всегда был прямолинейный, но честный и добросовестный офицер. Чтобы выйти из сложившейся ситуации, я бросаю Толочко «спасательный круг»:
— Очевидно, сегодня-завтра политотдел дивизии разошлет в части методическое пособие по этому вопросу?
— Да, да, конечно. Завтра вы получите.
Наконец, все разъехались и разошлись. Прежде чем идти в штаб, где у меня были дела, я отправился в клуб «на стройку века», как ее окрестили солдаты, потому что он капитально переоборудовался, работы шли форсированными темпами — полк не мог жить без клуба. Захожу в помещение и вижу Дворкина — нашего начальника медслужбы.
— Доктор, а вы-то чего здесь?
— Жду вас. Я знал, что вы сюда придете.
— Что-то случилось?
— Нет, я просто хотел поговорить с вами в той манере, как вы всегда мне разрешаете, то есть откровенно. Я уже понял, что вам в полку даже не с кем поделиться мыслями: наш замполит — пустое место, начальник штаба — весь в бумагах, первый заместитель — в своих личных проблемах, другие тоже не близки.
— Так чего же доктор хочет на этот раз?
— Доктор хочет, чтобы вы облегченно вздохнули, что митинг проведен, и все. И больше к этой проблеме можно не возвращаться.
— Почему?
— Потому что и школьнику ясно, что это удар по Вооруженным Силам. Чтобы снять напряжение, я проведу маленькую аналогию между вашим выступлением на митинге и моим разговором с Феликсом (Феликс — его сын лет шести-семи, очень развитый мальчишка). Так вот, он мне как-то говорит: «Папа, а почему когда ты разговариваешь с командиром полка, то весь меняешься и голос у тебя другой и ты через два-три слова все время повторяешь: товарищ полковник, товарищ полковник? А когда ты говоришь с другими, то становишься обычным». А я ему отвечаю: «Ты что же хотел, чтобы я с тобой говорил как с командиром полка?» А он мне ответил: «А что? Было бы неплохо! Ну если уж не со мной, то с подчиненными или такими же майорами. Но ты, как артист, сыграл свою роль и опять стал самим собой».
— Здорово он вас, доктор, причесал!
— Это верно. Но я к чему клоню? Только вы не обижайтесь. Ведь и я, и вы, и все остальные свою роль могут играть так, чтобы все выглядело естественно. Я, наверное, перехватываю через край, когда оказываю долг вежливости вам и другим начальникам. Вы это видите, но мне, по определенным соображениям, не говорите. А сын мне это говорит. Вот и я вижу, что вы на митинге перехватили через край и сами чувствуете это. Особенно вот это: «Мы целиком и полностью поддерживаем…» Хотя можно было бы просто: «Мы поддерживаем…» Суть та же, но этой ложной страсти, псевдопафоса уже нет. Ведь в душе люди думают о другом. Или еще: «Решение своевременное и крайне необходимое…». Ведь ни то, ни другое не соответствует действительности. И вы это знаете. Мы просто обязаны выполнять решение партии и правительства. Но что сказано, то сказано. Я только хочу вас попросить: выбросьте все это из головы, делайте свое любимое дело — и вам станет легче.
— Хорошо, доктор. Только я думаю, что ни вам, ни мне нет смысла касаться этой области.
— Согласен. Но я завел разговор лишь для того, чтобы у вас на сердце полегчало.
Мы с Дворкиным расстались. Он пошел к себе, а я, дав необходимые распоряжения строителям, отправился в штаб. Шел и думал. Конечно, доктор прав: можно было выступить сдержаннее. Солдаты еще воспримут, а офицеры задумаются. И без этого Никита уже наломал дров, а теперь рубанул Вооруженные Силы. Да, сам факт того, что майор Дворкин заговорил на эту тему, — уже показатель настроения офицеров. С этой «своевременностью» и «крайней необходимостью» я явно «вляпался». Надо в пропаганде сосредоточить внимание на другом — коль Вооруженные Силы сокращаются, то оставшаяся часть должна повысить свой уровень подготовки. Но я был доволен тем, что у нас присутствует дух откровенности, что продемонстрировал Дворкин.
Думал также и о том, как странно иногда распоряжается судьба человеком. Вот взять майора Дворкина. Прекрасный врач-терапевт, делает и несложные операции, замечательный психолог, незаменимый администратор и организатор, любит людей — постоянно бродит по казармам, беседует с солдатами. Умный, хороший человек. А его начальник, дивизионный врач, подполковник мед-службы Финкель, — полная противоположность. Тупой, как пуговица, вообще ничего не смыслит в медицине, нулевой организатор. Народ над ним смеется. Но они одинакового возраста, одновременно кончали мединститут, затем прошли военную переподготовку, оба евреи, однако дурак ходит в начальниках, а умница — у него в подчинении.
Да, Дворкин молодец, что сказал все. Надо мне быть более осмотрительным.
Вторым огорчением в это же время был раздор между мной и заместителем командира дивизии полковником Пащенко, у которого я в свое время в Мурманске принимал 56-й стрелковый полк. Он нагрянул на наше полковое стрельбище в самый разгар работ по его электрификации. Фактически стрельбище было разворочено, а конца работам не видно. Мы договорились с соседним 10-м мотострелковым полком, что он будет выдавать нам два дня (пятницу и субботу) на период ремонта нашей учебной базы. Кроме того, у нас был стометровый тир, где постоянно стреляли из малокалиберного оружия. То есть навык не утрачивался. Но продолжать боевую учебу с таким стрельбищем, как у нас, нельзя. Представление мишени по старинке показывали солдаты из блиндажа, как говорится, дальше некуда.
В то же время на дивизионном складе уже с год лежит огромное количество подъемников мишеней. Не было только кабельного хозяйства и пультов управления. Последние мы изготавливали сами, а кабель и провод нам дали моряки. Пащенко приехал и ахнул:
— Вы что натворили? Кто дал вам право прекращать огневую подготовку? В самый разгар боевой учебы вы прекратили все стрельбы, и, когда они возобновятся, совершенно неизвестно! Вы меня игнорируете, но у командира дивизии вы спрашивали разрешение на переоборудование стрельбища?
— Нет, не спрашивал. Это действительно моя ошибка. Но огневая подготовка в полку не прекращена.
И я рассказал, как организована учеба и что примерно через полмесяца мы намерены стрельбище запустить. Пащенко схватился за голову:
— А если нагрянет инспекция? Да и вообще, стрельбище не работает целый месяц! Где это видано?! Нет, к вам надо принимать меры. Только приступил руководить полком — и столько уже наворочал.
Пащенко уехал, даже не попрощавшись. А я думал — звонить или не звонить командиру дивизии о скандале? Решил не звонить, но через два-три дня узнал от Анатолия Николаевича Прутовых, что Пащенко докладывал комдиву о нашем стрельбище. Прутовых ответил ему, что в отношении стрельбища ему действительно никто ничего не докладывал. Тогда Пащенко стал склонять комдива к решению проверить ход боевой подготовки в полку, но поддержки не получил. Комдив якобы сказал: «Рано. Тем более что по вопросам боевой готовности полк недавно проверила армия».
Действительно, на пятый-седьмой день моего пребывания в полку нас поднимали по тревоге, и мы выдвигались в запасный район сосредоточения, где получали боевую задачу. Руководил всем этим первый заместитель командующего армией генерал-майор Василий Иванович Давиденко, который когда-то в Мурманске командовал 67-й стрелковой дивизией, а сейчас, после окончания Военной академии Генерального штаба ВС, вернулся в Заполярье и выступал уже в новом качестве. Опытный военачальник, глаз у него «набитый», сам быстро разбирается в обстановке и особенно в кадрах. Может «зажать» капитально вопросами и сложными задачами. Но если видит, что подчиненный старается решить эти задачи и не расползается, как парафин в жидком состоянии, то его поддерживает и даже помогает. Хорошее, но, к сожалению, редко встречающееся у начальства качество.
Так вот, по тревоге мы вышли в назначенный район, однако много техники осталось и в парке, и по пути в район сосредоточения. Причин было много: неисправность двигателей и ходовой части, аккумуляторов, слабая подготовка механиков-водителей. Были и другие «грехи». А все это важнейший показатель. Мы его не выполнили, следовательно, не могли претендовать на положительную оценку. Это, конечно, было большим огорчением. Но мы сделали все, чтобы вытянуть и собрать технику в полевых условиях: натянув палатки, организовали ремонт техники, как на войне.
Все это оказало влияние на проверяющих, и генерал Давиденко, делая разбор и подводя итоги, сказал, что фактически в оценку мы не вошли, но у комиссии сложилось твердое убеждение, что полк в ближайшее время подтянется. Конечно, не уложиться в оценку, а по существу получить двойку, радости мало. Но то, что нам верят и на нас надеются, на нашем моральном состоянии сказалось положительно.
Однако вернемся к тому, что произошло у нас с Пащенко. К сожалению, вместо того чтобы помочь нам в реконструкции стрельбища, он старался при каждом случае «лягнуть» полк. Это не могло продолжаться бесконечно, и я вынужден был на первом же партактиве выступить и «влить» ему так, как он это заслужил. Внутренне я чувствовал, что делаю, наверное, не то — не следует затевать склоки и разбирательства, надо быть выше всего этого. Но если бы он касался лично меня — можно было бы молчать. Но когда огульно охаивается весь полк, причем постоянно, то терпеть этого было нельзя.
Как бы то ни было, но время шло, и наши дела продвигались. Полк «заболел» борьбой за хороший быт и образцовый порядок. Кстати, обходя вечерами казармы (это было у меня правилом), я повстречал всех своих «субчиков», как их называл генерал Ягленко, которых при расформировании пулеметно-артиллерийского полка на Рыбачьем я отправил в 131-ю мотострелковую дивизию. Виктор Титович Ягленко как-то мне говорит:
— Ну, вот, Валентин Иванович, собрал ты всех «отпетых» и сунул нам в дивизию. А я возьми — да всех в 61-й полк. Кругом сопки, не сбегут. Это же не Печенга. А теперь вот ты и сам к нам пожаловал, и тоже в 61-й. Как же иначе? Надо к своим, их уже знаешь и работать легче.
— Да ладно уж товарищ генерал.
— Чего — ладно? Знаешь поговорку: «Не плюй в колодец…»? Вот так-то.
Хорошо, Прутовых поддержал:
— Валентин Иванович поправит дела. А мы ему поможем.
Так вот, обходя вечерами казармы и встречая знакомые лица, я чувствовал, что они тянутся ко мне, как к родному. Конечно, я подолгу с ними беседовал, мы вспоминали Рыбачий, говорили о том, как сделать, чтобы легко служилось и весело жилось. Находил у них поддержку, а это очень важно получить поддержку тех, кто когда-то нарушал порядок.
Вдруг в апреле 1960 года мы получаем известие — сокращается ряд управлений военных округов, в том числе и наш Северный военный округ. Войска округа в полном составе передаются в Ленинградский военный округ (ЛенВО). Естественно, приезжают приемные комиссии. На нашу 6-ю армию старшим приехал первый заместитель ЛенВО генерал-полковник Михаил Петрович Казаков и начал работу по приему войск с нашей 131-й мотострелковой дивизии. В программу входила и проверка боевой готовности.
В начале мая 1960 года среди дня подняли дивизию и приказали вывести в запасный район. Казаков приехал к нам только с двумя офицерами — своим и из штаба дивизии, который знал дислокацию войск. Полк поднялся хорошо и полностью вышел из военного городка. Генерал обошел весь парк — ни одной боевой машины не было обнаружено. Это, конечно, показатель. Затем приказал отвезти его в запасный район. Я следовал впереди, он, тоже на «газике», — за мной. Свернули с основной магистрали и, проехав 100—150 метров, остановились на сопке с плоской верхушкой (в виде площадки). Отсюда практически просматривался весь район полка, и я подробно доложил генерал-полковнику Казакову, где расположено каждое подразделение, и подсказал, что штаб полка рядом с нами, у подножия этой сопки. Но, чтобы туда попасть, надо проехать вперед, потом по этой же полевой дороге сделать петлю, и тогда мы окажемся внизу.
— А зачем ехать? Спустимся здесь прямо вниз и будем в штабе. Я вижу людей и блиндажи.
— Товарищ генерал, это не безопасно — уклон большой, около 40—45 градусов, да к тому же наст очень скользкий. Лучше проехать. Это минутное дело, — попробовал я отговорить его от затеи, но он был неумолим:
— Что вы за кисейные барышни? Ведь вот он штаб, рукой подать! Под самым носом, а вы предлагаете делать крюк, объезжать.
— Но, понимаете, слишком уж крутой склон. Здесь невозможно благополучно спуститься…
— А, ну вас! — махнул генерал рукой и решительно сошел с дороги. Не успели мы что-то предпринять, как он уже сделал несколько шагов по склону, разумеется, сразу поскользнулся, свалился, как сноп, и, выставив вперед ноги, помчался вниз со скоростью звука. При этом полы шинели задрались и во время спуска развевались сзади, как шлейф у длинного старомодного женского платья, а черные сапоги и синие брюки с ярко-красными генеральскими лампасами расчищали путь. Папаха, естественно, свалилась и катилась за ним. А он, как на митинге, размахивая руками, кричал:
— Не турки — турки, а вы — турки!!!
Естественно, мы все, не раздумывая, в тот же миг бросились вниз и кубарем полетели следом за генералом. Внизу помогли ему привести себя в порядок, а он, топая ногами, требовал, чтобы его немедленно отвели к начальнику штаба полка. Я предложил ему идти за мной.
Можете себе представить: прошло лишь несколько минут, как штаб уже втянулся в свой район. Еще не только не расставили в блиндаже полевую мебель, не растопили печки и не наладили освещение, но кое-где еще даже не очистили от снега сам вход в блиндаж, а штаб уже действовал.
Начальник штаба полка подполковник Песков, встретив нас, доложил генералу, что штаб прибыл в район в полном составе и размещается. Радиовыносы из боевых машин (точнее, из ГТС) делаются, проводная связь проверяется.
Генерал сурово и коротко:
— Карту! Буду ставить задачу.
Песков попросил разрешения поставить стол прямо у блиндажа, развернуть карту и приступить к работе.
— Нет, все это будем делать в блиндаже, — сказал Казаков и двинулся вперед. Все за ним. В блиндаже темнота, лишь с трудом можно различить солдата у печки, который безуспешно пытался ее разжечь. Наконец наладили свет, генерала усадили за стол и развернули перед ним карту. Песков дал команду:
— Пробить дымоход.
Солдаты завозились. Двое выскочили из блиндажа. Видно, всем хотелось, чтобы в блиндаже было тепло, поэтому никто не обращал внимания на карту, все наблюдали за действиями солдат. Генерал изредка задавал вопросы, а Песков пояснял. Оказывается, солдаты, очистив вокруг трубы снег, должны были шестом, который имеется в каждом блиндаже, прочистить от снега дымоход, а затем в него бросить сверху вниз обильно политые бензином клочки подожженной пакли или ветоши. Эти «заряды» быстро ликвидировали в трубе пробку холодного воздуха, и тяга стала налаживаться. Через пять-семь минут печка уже испускала долгожданное тепло.
— Приступим к работе, — сказал Казаков. — Начальник штаба, доложите, куда должен был выйти полк, в какие сроки и как в действительности это выглядит.
Пока Песков докладывал по карте задачу, которая стояла перед полком (фактически это план подъема и выхода полка по тревоге), в это время два офицера штаба обзванивали подразделения и уточняли обстановку. Затем заместитель начальника штаба доложил, что все подразделения в полном составе вышли в район сосредоточения, через час будет выдана горячая пища (нас подняли по тревоге до завтрака). Вижу, что генерал уже малость «отошел», сменив грозный вид на милость.
— Понятно, понятно. Я поеду в штаб дивизии, а вы, — обратился он к своим полковникам, — здесь все посчитайте — и в середине дня чтобы были у меня с докладом.
В целом все прошло нормально. И если бы не этот эпизод с генеральским «полетом» по склону сопки, то вполне можно было бы считать, что никаких происшествий не случилось.
Наши войска были приняты в состав Ленинградского военного округа с принципиальным заключением: «Боеготовы». А через несколько дней командиры дивизий уехали на сборы, которые проводились в Бобочино, под Ленинградом, командующим войсками Ленинградского военного округа генералом армии Н. И. Крыловым.
Николай Иванович Крылов — поистине легендарная личность. Он приблизительно ровесник Чуйкову и Гречко, но об этих полководцах пишут достаточно много и они этого заслужили (кстати, все — дважды Герои Советского Союза), а вот о Николае Ивановиче сказано мало. Однако под Сталинградом он был начальником штаба 62-й армии (позже она стала 8-й Гвардейской) и даже несколько месяцев, до прихода В. И. Чуйкова, исполнял обязанности командующего армии. Затем в ходе Великой Отечественной войны успешно командовал 21-й и 5-й армией. Его войска отличились при форсировании Березины и в Восточно-Прусской операции, за что он получил Золотую Звезду Героя. А вторую такую звезду ему вручили за классическую операцию по разгрому Квантунской армии милитаристской Японии на Дальнем Востоке. После войны командовал Дальневосточным, Уральским, Ленинградским и Московским военными округами. Но самое главное — он родоначальник Ракетных войск стратегического назначения. Прокомандовал ими почти 10 лет, являясь главнокомандующим РВСН — заместителем министра обороны СССР. События 1937—1938 годов в отношении военачальников обожгли и его жизнь. В личной беседе он рассказывал, как работал грузчиком на Волге — носил четырех-пятипудовые мешки. «Вот поэтому у меня и такие ноги,» — говорил он. А ноги у него действительно были мощные. Да и вся фигура — внушительная, сильная, лицо с крупными чертами, очень внимательные глаза, — все производило ощущение большой силы. Это был самородок — крепкий и духом, и телом. Имея за плечами высшее образование (окончил институт), он военную подготовку прошел только на курсах «Выстрел» и все. Однако много работал самостоятельно и в оперативном искусстве был незаурядной личностью. Неспроста Малиновский, являясь министром обороны СССР, в одной из характеристик на Крылова сделал такую запись: «Военных академий не кончал и в них не нуждается».
Личная встреча у нас произошла летом 1960 года. Мы уже привыкли к своему новому положению — к тому, что находились в составе Ленинградского военного округа (ЛенВО). Как-то звонит комдив и говорит, что в Мурманск в штаб армии приехал командующий войсками ЛенВО и намеревается поехать к нам в Печенгу.
— Смотри, будь начеку. Ты же знаешь машину командарма — черный ЗИМ. Ну, вот эта машина и, я думаю, еще пара «Волг» за ним будут мчаться. Как увидишь «кавалькаду» — значит, он. Однако вам позвонят, когда выедут.
Естественно, я обошел все свое «хозяйство», дал необходимые указания. Побывал на стрельбище (а это буквально через дорогу), вижу — занятия организованы хорошо. Успокоился, поднялся к себе в кабинет и, ожидая звонка, стал готовиться к возможному докладу. И хотя знал обстановку хорошо, детали все-таки уточнял — командующий войсками все может спросить. Вдруг — звонок. Беру трубку:
— Слушай, — говорит Ягленко, — там у них в Мурманске чудеса: говорят, что потеряли командующего войсками округа. Мотор забарахлил, и, пока ремонтировали ЗИМ, генерал армии Крылов исчез, и никто не знает, где он.
— Я этого не представляю. Там же есть служба? Не мог же он выйти незамеченным!
— Я тоже так думаю. В общем, начало его поездки хреновое, не в нашу пользу.
Это меня взвинтило: как можно потерять командующего? Что он вообще подумает о войсках, если даже в штабе армии такой базар?! Человек первый раз к нам приехал, а мы — как пошехонцы. Сидел, чертыхался, никакие мысли о докладе вложить в голову было уже невозможно.
Как потом выяснилось, все произошло весьма прозаично. Все начальники бросились на ремонт ЗИМа. Оставшийся за командарма (командарм Лосик был в отпуске) его первый заместитель генерал В. И. Давиденко усадил командующего войсками округа в кабинет командарма, дал ему свежие газеты, чай и сказал, что придет за ним, как только приведут в порядок машину. И ушел заниматься этой проблемой. Крылов ждал-ждал, а потом вышел из кабинета (адъютанты в это время отлучились), спустился к выходу, никого не встретив в коридоре, и вышел на улицу. Часовой — молодой солдат — отдал честь при виде генерала, а генералов не проверяли. У подъезда стоял старый, замызганный «газик». Крылов открыл дверцу и спрашивает водителя:
— Машина исправна?
— Так точно.
— Заправка на сколько километров?
— Километров на 200—250.
— Дорогу в Печенгу знаешь?
— Так точно. Ездил туда много раз.
— Поехали!
Командующий забрался на сиденье рядом с водителем, и машина покатила. Конечно, солдат, впервые увидев такого начальника, да еще дважды Героя, обомлел и машину вел старательно. Однако, выехав из города, генерал ему сказал всего одну фразу за всю поездку, как выяснилось позже: «Что ты едешь еле-еле, вроде молоко везешь! Ну-ка, давай повеселее, а то я усну!» Ну и водитель нажал на все педали!
Предчувствуя недоброе, я вышел из штаба, прошел контрольно-пропускной пункт и направился на стрельбище. Машинально посмотрел на дорогу. Справа на затяжном крутом спуске, с явным нарушением, не обращая внимания на установленный знак ограничения скорости, мчался «газик». «Вот же, разгильдяй, — подумал я. — Ведь это же ЧП. Как подъедет, «волью» и водителю, и старшему машины». Остановился у дороги и стал поджидать. Метров за сто я уже стал угрожающе махать рукой, а в 30— 50 метрах погрозил кулаком. «Газик» промчался мимо меня, как метеор. Но вдруг начал резко тормозить, так что его даже немного развернуло. «Ну, я им сейчас дам!» — подогревая себя, я быстро шел к «газику». Тут передняя дверца у машины открылась, однако никто не появлялся. Я подошел, и первое, что бросилось в глаза, были лампасы, четыре генеральских звезды на погоне (генерал армии), две Звезды Героя Советского Союза и большая планка государственных наград. «Так это же командующий!» — дошло до меня, и вместо нагоняя лихачам пришлось представиться, как положено по Уставу.
— Вы всех так встречаете — с кулаками? — не удержался высокий гость.
— Товарищ командующий, у нас на этом спуске, который вы проехали, частенько бывают дорожные происшествия из-за того, что водитель не может справиться с управлением. Поэтому мы перед спуском поставили два знака: предупредительный, что сильный уклон, и второй — ограничивающий скорость до 50 километров. У вашей машины скорость была в два раза больше. Это вынудило меня к таким жестам.
— Понятно. Но у меня классный водитель.
Я глянул на солдата — грязный, зачуханный, просто срамота. «Где он такого выкопал?» — подумал я, но ничего не сказал. А солдат, не поворачивая к нам головы, хитровато смотрел прямо.
— Вы думаете, — продолжал командующий, разглядывая солдата, — что на лице и на руках — это грязь? Нет, это веснушки.
Несмотря на массивную фигуру и вес, командующий легко вышел из машины и спросил:
— Значит, это первый полк вашей дивизии по пути из Мурманска в Печенгу?
— Так точно.
— Вот и хорошо. Пойдем и познакомимся. А что за стрельба под сопками?
— Это наше стрельбище. Идут занятия.
— Мы туда не пойдем. Меня интересует, как устроены солдаты и офицеры, какие условия жизни, быта и учебы. Пойдем в городок.
На ходу генерал сказал мне, чтобы никто никаких команд не отдавал — все должны заниматься своим делом. И чтобы никто не звонил ни в Мурманск, ни в Печенгу о том, что он здесь. Я знаком подозвал к себе дежурного по полку и, немного приотстав, передал ему вполголоса распоряжения командующего.
Перед нами открылись ворота. Командующий вошел в черту городка и остановился, не задавая никаких вопросов. Долго и внимательно рассматривал все строения. Я попытался давать пояснения, но он меня остановил и сказал, что все видит. Затем зашел на КПП, детально рассмотрел все комнаты (видимо, ему особенно понравилась просторная и уютная комната для посетителей), спросил, как мы поступаем с родителями, которые не могут в этот же день уехать. Я доложил, что у нас большая и удобная гостиница, хоть и барачного типа.
Пошли в штаб. Там командующий посмотрел только первый этаж, а на второй подниматься не захотел, о чем я очень сожалел. Но в нарядном вестибюле его внимание, конечно, привлекло торжественно оборудованное место для знамени полка. Тем не менее он спросил, почему у нас в одну сторону коридор до конца открыт, а с другой стороны — только первые два кабинета, а далее все перекрывается дверями. Я пояснил, что эти два кабинета занимает дежурная служба (дежурный по полку и дежурный по штабу полка), остальная же часть занята офицерами технической службы и тыла, к ним вход с торца здания. Мы вышли из помещения, обошли вокруг. Командующий, похлопывая по свежему брусу дома, спрашивает:
— Когда поставили?
— Месяц назад.
— А кто складывал?
— Наша саперная рота.
— Мастеровые ребята.
Дальше командующий с удовольствием прошелся по бетонной широкой и длинной центральной дороге (по eе обочинам мы посадили небольшие березки) и по плацу. Потом мы отправились в городок и внимательно осмотрели весь жилой фонд для офицеров, зашли даже в две квартиры, чем вызвали переполох у хозяек. Точно так же обошли солдатские казармы, столовую и клуб. Лишь так называемый учебный корпус наш гость своим вниманием не удостоил: прочел крупную табличку, улыбнулся, но в помещение не вошел, о чем я также сожалел: конечно, барак есть барак, но внутри у нас начинка была не хуже, чем в полках под Ленинградом.
— Ты лучше расскажи мне, — командующий перешел на «ты», — вообще о жизни солдатской, офицерской, их семьях, о климате, обеспеченности, чем занимаются в свободное время?
И я, прохаживаясь по плацу, начал рассказывать обо всем, что интересовало командующего. Вдруг распахиваются ворота и к нам въезжают две «Волги». Из одной выходит генерал Давиденко и — к нам. Извиняется перед командующим, а мне грозит: почему не доложил, что командующий в полку? Тут, простите за тавтологию, Крылов взял меня под крыло:
— Это я приказал не докладывать. Но как вы меня нашли?
— Начал обзванивать всех и у дежурного по полку узнал, что вы уже два часа здесь. Я ехал полтора часа. Они хоть догадались вас покормить обедом? Время-то уже подошло.
Конечно, я уже все предусмотрел, но командующий вдруг говорит, что обедать будем на берегу реки, там, где офицеры иногда занимаются рыбалкой. Услышав это, я дал команду начальнику тыла выгнать штабной автобус- фургон командира полка на берег речушки и доставить туда приготовленную еду. А пока мы расхаживали по городку, командующий делился своими впечатлениями. В заключение он сказал:
— Я еще посмотрю остальные полки Печенгского гарнизона и сделаю окончательные выводы, но предварительно решение уже созрело: здесь надо строить капитальный военный городок с отличными жилыми домами офицерам. Одно дело жить под Ленинградом, Москвой или тем более под Киевом, а другое дело — в Заполярье, да еще и в оторванном от мира отдельном полку.
На обед мы поехали к речке. Там все было приготовлено, и даже спиннинги. Командующий сказал, что обед начнется только тогда, когда поймаем хоть одну рыбину. Увы, идти на крючок рыба долго не хотела. Однако судьба все же сжалилась над нами — поймали не просто рыбину, а семгу килограммов на пять-шесть. На костре в чугунке вода уже кипела, и, пока мы занимались закуской, уха поспела. Николай Иванович всегда ел с аппетитом, обильно. Видать, и сама фигура того требовала.
На прощание командующий войсками сказал, что вот когда мы весь комплекс здесь отстроим, тогда он встретится с офицерами и всем личным составом. А потом вместе с генералом Давиденко отбыл в штаб дивизии в Печенгу. Я же, проводив гостей, пригласил к себе в кабинет заместителей командира полка и подробно рассказал, как проходил смотр всех объектов, подчеркнув заключительные слова командующего.
— Как говорят в народе: «Его бы устами да мед пить». Много было начальников, много обещало, — прокомментировал услышанное Песков.
— Это верно. Но будем надеяться.
И наши надежды оправдались — уже через неделю приехал заместитель командующего войсками ЛенВО генерал-майор Грачев с большой свитой специалистов. Произвели все расчеты у нас и в Печенге, а ровно через месяц начали поступать первые эшелоны со строителями и механизмами. А вслед за ними уже шли строительные материалы, в основном сборные конструкции.
Но тут фортуна опять подкидывает неожиданность — меня назначают заместителем командира 131-й мотострелковой дивизии (т. е. к Ягленко), а на полк ставят Фомичева. Вообще-то это не должно было стать неожиданностью, так как со мной по этому поводу командир дивизии уже беседовал. И все-таки новое назначение было внезапным. И опять расставание с полком, и опять грусть-тоска в душе. Утешало лишь то, что здесь я хоть мог наведываться к своим и далеко от них не отрывался.
В эти же майско-июльские сроки в Петрозаводске ликвидируется управление Северного военного округа. На его базу переезжает управление 6-й армии. А в Мурманск переводится штаб 131-й мотострелковой дивизии, который занимает здание 6-й армии. К этому времени 116-я мотострелковая дивизия расформировывается. В Нагорновском поселке остается один полк — 131-й мсд, а в городе только ее спецподразделения (батальон связи и т. д.). Однако все запасы на 116-ю мсд остаются тоже, а в штат 131-й мсд вводится несколько офицеров (в том числе заместитель командира дивизии — как старший), которые отвечают за мобилизационную работу, имеющую цель — развернуть 116-ю мсд, когда это потребуется.
Итак, штаб дивизии размещался теперь в Мурманске, а следовательно, и квартиры все мы получили в городе. Однако главные силы дивизии оставались в Печенге, и, конечно, ими надо было управлять на месте, а не из Мурманска. В связи с этим принимается решение о создании оперативной группы дивизии за счет всех ее служб во главе с заместителем командира дивизии, т. е. во главе со мной. Во всех службах предусматривалась ротация офицеров, лишь я оставался на постоянной основе в Печенге. Мне разрешалось иногда на субботу и в воскресенье выезжать в Мурманск к семье. Было сложно. Но другого выхода не было. Однако и это не все. С конца лета 1960-го и до февраля 1961 года включительно у нас не было командира дивизии. Генерала Ягленко назначили заместителем командующего 6-й армией по боевой подготовке, и он уехал в Петрозаводск. Вместо него должен был приехать на дивизию полковник В. К. Мерецков (сын маршала Советского Союза Мерецкова), который был в то время заместителем командира дивизии в Группе Советских войск в Германии. Однако проходит месяц, второй, третий, а он не появляется. Я исполняю обязанности командира дивизии. Естественно, с учетом новой дислокации войск, нового масштаба работы, да еще без одного постоянного руководителя в Печенге, на которого можно было бы положиться, мне приходилось чертовски трудно. Как-то начал переговоры с отделом кадров армии по этому вопросу. Там оказался только Чичвага (уже полковник), мой крестный, который некогда первый предложил мою кандидатуру на пост командира полка. После расформирования Северного военного округа он остался служить в управлении 6-й армии, так как до этого вел это направление и кадры армии знал прекрасно.
Спрашиваю его:
— Что так затянулось с назначением командира дивизии?
— Дело в том, что приказ министра обороны уже будто состоялся и к нам должен был ехать Владимир Мерецков, но, учитывая его «пролетарское» происхождение, сложные климатические условия, а также то, что дивизия по многим показателям «тяжелая» — сейчас его сняли с этого назначения и подыскивают ему дивизию в средней полосе. А сюда начали подбирать там же в ГСВГ нового кандидата.
— Надо бы как-то подтолкнуть все это.
— Да мы стараемся, но было бы неплохо, если бы вы позвонили Лосику.
Конечно, я намеренно не стал звонить тотчас, сразу. Но когда прошло еще два месяца, то в очередном недельном докладе о состоянии дел в дивизии вынужден был спросить:
— Товарищ командующий, уже пять месяцев нет командира дивизии. Скажите, как нам ориентироваться?
— Не беспокойтесь, меры принимаются. Думаю, через две-три недели он прибудет. Кажется, конкретная кандидатура уже подобрана и включена в проект приказа. В общем, ждите.
И мы ждали. Но, кроме обыденных забот, на все это накладывалось очень крупное сложное мероприятие центра — проведение исследовательского учения на тему: «Наступление мотострелковой дивизии в Заполярье в зимнее время». Руководитель этого учения — маршал Советского Союза В. И. Чуйков, который в то время занимал пост главнокомандующего Сухопутными войсками — заместителя министра обороны СССР. Конечно, такие учения, да еще и такой руководитель требовали, чтобы у дивизии был камандир, а не временно исполняющий обязанности.
Действительно, через месяц приезжает из ГСВГ командовать дивизией полковник Сергей Иванович Молокоедов. У нас была самая горячая пора подготовки к учениям. При этом было не столько сложно подготовиться войскам и штабам, сколько подготовить фонд для размещения всего штаба руководства и исследовательской группы. Всего ожидалось более 150 человек в ранге от полковника до генерала армии, не считая руководителя учениями. И всем нужны удобства и машины. Поэтому все возможное нужно было освободить и провести косметический ремонт. Вроде получалось, хотя комфорта было мало или не было вообще (койка, тумбочка и стул — какой уж тут комфорт?).
А тут нас подстерегла еще и беда. В Печенге, на северной окраине, у красивой громадной скалы стояли два домика, которые считались «резиденцией» Военного совета. Когда приезжали командующий армии или войсками округа и их заместители, то они всегда размещались в этой гостинице. А остальные — в общей гостинице КЭЧ района, которую офицеры в шутку назвали «Метрополь». Два дома — гостиницы Военного совета — выглядели прилично, но мы решили и их «освежить». Но во время работы ремонтники оставили на ночь (а сами, естественно, ушли) включенным электрочайник. Хорошо, что я в это время был в Печенге. Среди ночи меня будят и кричат: «Пожар! Горят дома Военного совета!» Через пару минут я уже был на пожарище, успев отдать распоряжение гарнизонной пожарной команде и в ближайшие полки, чтобы прислали водовозки.
Оказалось, что горят не оба дома, а один, но главный, где должен был располагаться Чуйков. И не полыхал, а горел в одном углу, но уже занялась крыша и огонь быстро распространялся по всему зданию. Прибежавших пожарников мы разделили на две небольшие команды (в доме было два входа — парадный и тыловой). Они должны были войти в дом, набросить на очаги огня одеяла, которыми мы их вооружили, взяв из второго дома, и погасить пламя огня. Действовать они должны были в течение одной-двух минут, после чего выбежать из дома. А дальше будет видно.
Кое-что нам удалось. Потом подъехали пожарные машины с горячей водой (они зимой у нас всегда на подогреве) и залили крышу. Весь дом был хорошо освещен фарами машин. Открытого пламени не было. Пожарники со своим «оружием» отправились внутрь дома. Я попросил их ничего не ломать, действовать только избирательно,т. е. если требует обстановка. К утру борьба за дом закончилась, и я подвел итоги. Оказалось, что выгорела полностью кухня и соседняя с ней адъютантская комната. Остальное — столовая, кабинет и спальня — не пострадало, если не считать потолков, которые во многих местах были залиты водой и требовали ремонта. Но, вот досада, времени-то нет! Звоню командиру дивизии. Тот, естественно, как новый человек, ничего посоветовать не может, однако считает, что лучше было бы мне позвонить и доложить о случившемся командарму. Ничего не поделаешь — пришлось звонить. Командующий ответил сразу. И я решил его «обрадовать»:
— Докладывает полковник Варенников. Товарищ командующий, у нас в Печенге беда — наполовину сгорел главный дом гостиницы Военного совета.
Трубка долго молчала. Тогда я уточнил:
— Это дом, где предполагалось размещать маршала…
— Что же вы намерены делать?
— Восстанавливать.
— Но ведь времени нет: через неделю-полторы уже начнут заезжать.
— Ничего. Придется поторопиться.
А дальше Олег Александрович долго и подробно мне растолковывал, что надо разобрать несколько вариантов, всем сесть, посоветоваться и отобрать оптимальный, затем на этот вариант составить план восстановления дома, определить сроки и обязательно ответственных лиц, иначе потом и не найдешь, кто виноват, что не выполнена работа. Я несколько раз повторил, что мне все ясно. Однако он продолжал «разъяснять». Тогда я попросил разрешения приступить к действиям, а он в ответ:
— Вы как считаете — командующему войсками округа об этом надо докладывать?
— Думаю, что нет.
— Хорошо. Действуйте.
И мы стали действовать. Дивизионного инженера из оперативной группы я назначил старшим и приказал силами саперного батальона и саперной роты местного мотострелкового полка быстро и полностью ликвидировать внешние и внутренние последствия пожара, а также сделать инженерную прикидку (черновые чертежи), как ликвидировать последствия за пять дней, какие работы можно проводить параллельно, при этом организовать интенсивную сушку чердака и потолка, да не поджечь вторично! На всякий случай приказал организовать круглосуточную охрану, сам же отправился в город Заполярный— к своим старым друзьям-строителям, прихватив по пути с собой заместителя командира саперного батальона дивизии. Ему вменил в обязанность поддерживать связь со строителями и доставлять все необходимые материалы.
Через неделю дом как в сказке возродился из пепла.
Снаружи блистал, как новенькая игрушка, но внутри еще ощущался запах краски, поэтому постоянно устраивали сквозняки. Мебель и прочее частично обновили, так что все выглядело прилично. Я тем временем уже принимал заместителей, помощников руководителя учения, штаба руководства, исследовательской группы.
Одним из первых приехал генерал армии Жадов — первый заместитель Главнокомандующего Сухопутными войсками. Конечно, такие фигуры такого масштаба надо было не только принять, разместить, обеспечить транспортом, но еще и чем-то занять. С этой целью я при начальнике гарнизонного Дома офицеров создал группу, которая должна была предлагать различные варианты поездок: по населенным пунктам (Никель, строящийся Заполярный, Луастари, Лиинахамари); по местам боев в годы Великой Отечественной и т. д. Начальнику Дома офицеров поручил лично посмотреть библиотеку кабинета в доме, где остановится маршал, «осовременить» ее.
Наконец все было готово. Дивизию вывели в исходное положение для наступления. Все пункты управления заняты командирами и штабами, все готовы к действиям. Тут мне дают команду, чтобы я прибыл в Мурманск. А в штабе дивизии только дежурная служба — «все ушли на фронт»! Дежурный по штабу говорит, что звонили из Ленинграда и приказали, чтобы я лично позвонил командующему войсками. Командующим уже стал генерал армии М. И. Казаков, а Н. И. Крылов уехал командовать Московским военным округом.
Звоню по «ВЧ» правительственной связи. Отвечает командующий. Я ему представляюсь и говорю, что получил команду позвонить ему.
— Верно. Я такую команду давал, — окая, сказал командующий (он был вологодский). — Какая обстановка?
Я подробно доложил о дивизии, о штабе руководства и других военачальниках, о том, что мы готовы встретить маршала.
— Вот об этом я как раз и хотел поговорить. Поскольку вы те края знаете хорошо, будьте постоянно с Василием Ивановичем и давайте ему пояснения. Завтра утром он приезжает поездом. Вы встретите его вместе с руководством области и будете его сопровождать. Первым делом его надо повезти в Печенгу, в штаб руководства. Он даст там указания. А потом — по его плану. Учение продлится неделю. В субботу — разбор, а в воскресенье надо организовать ему охоту на медведя. У вас есть медведи? Он любит поохотиться.
— Медведи-то есть, но сейчас такая пора, что сделать это очень сложно.
— В каждом облисполкоме есть отдел, который занимается охотой. Свяжитесь с ним и скажите, что очень надо. Они постараются и сделают. Можете передать просьбу от моего имени. Но чтобы были соблюдены меры безопасности! И, конечно, важно, чтобы убил медведя именно Василий Иванович.
У меня и без медведя было полно забот, а тут еще это! Если бы дивизия не была задействована, то вопросы решались бы проще — офицеры управления дивизии и некоторых полков могли быть использованы для оказания помощи в работе штаба руководства и исследовательской группы (ведь они в этих краях впервые, поэтому их надо консультировать, помогать). Однако все подчистую ушли на учение. Я фактически остался один как перст. Набирал в свою команду работников Домов офицера Мурманска и Печенги, комендатуры, работников КЭЧ и даже прокуратур.
Но коль поставлена задача еще с медведем — поехал в облисполком, познакомился со специалистами этого дела. Говорю: так, мол, и так, нужен медведь живой.
Те смеются:
— Да вы что, военные, неужели не представляете, что в марте у нас в Заполярье охота на медведя вообще исключена?
— Ребята, надо! — сказал я и поведал о свалившейся на мою голову «боевой задаче», добавив, что, очевидно, Василий Иванович Чуйков попросил об этом командующего войсками округа, а генерал армии Михаил Ильич Казаков в свою очередь просит постараться всех их, работников облисполкома. В выходной день.
— Да чего уж там… Надо так надо. Вот только где его взять, этого медведя? В этом году шатунов мало, да и охотиться на них надо с вертолета. Маршал с вертолета никогда в медведя не попадет, даже если тот не будет убегать, а ляжет или сядет. Ну, а найти берлогу с медведем здесь поблизости, да еще после такой снежной зимы, почти невозможно. Но даже если мы ее найдем, то от дороги до берлоги надо добираться на лыжах километров 10—15.
— Хорошо, — заключил старший из них, — мы возьмемся за организацию «операции», а вы периодически нам позванивайте.
Мы обменялись телефонами, я предупредил, что здесь, в Мурманске, от моего имени к ним будет обращаться начальник гарнизонного Дома офицеров и передавать мне, как продвигается дело.
Утром следующего дня мы встречали Чуйкова на перроне железнодорожного вокзала. Он ехал своим вагоном, прицепленным в хвосте поезда «Москва — Мурманск». На вокзал от области и города прибыли все первые лица, а от военных встретить высокого гостя было поручено мне. Собралось человек восемь-девять. Все-таки член ЦК КПСС, Маршал Советского Союза, дважды Герой, Главнокомандующий Сухопутными войсками, а их подразделений на территории области много. Долг вежливости требовал этого. А потом у нас это было просто принято — оказывать честь крупным военачальникам. Так было и при царях.
Подошел поезд. Я предложил для порядка всем встать в одну шеренгу: на правом фланге — руководство области, а на левом — я. Поезд остановился, и мы оказались прямо против вагона маршала. Двери у всех вагонов открылись, и пассажиры посыпались на перрон. А наш вагон закрыт. Ждем пять минут — никакого шевеления, десять минут — полная тишина, даже окна зашторены. Кто-то говорит, что поезд скоро погонят в тупик. Может, они там спят? Я подошел к двери и громко постучал. Через пару минут дверь открылась и появился офицер для особых поручений Главкома полковник Косенко:
— Вы чего, товарищи, волнуетесь? Маршал собирается.
Подошел председатель облисполкома Н. Ломакин и говорит ему, что мы прибыли встречать и что надо бы доложить маршалу. Косенко предложил пройти. Ломакин направился к маршалу, однако буквально через полминуты выскочил, махнул рукой и пошел на выход. В дверях появился Василий Иванович:
— Чего вы собрались? Вам что, делать нечего? Мне просто за вас неудобно. Вот полковник пускай останется, а остальные — свободны. У всех же есть работа.
Много лет спустя, когда я был уже генералом армии и, как и Василий Иванович Чуйков, депутатом Верховного Совета СССР, я напомнил ему все эти «картинки». Благо что во время раздельного заседания палат наши места были рядом (видно, кто-то в аппарате знал наши близкие отношения). Мы усаживались, и он говорил:
— Давай, рассказывай про меня. Они пусть там выступают, все равно проголосуем единогласно. А ты лучше обо мне.
И я ему про него рассказывал. А знал я много — и лично видел, и еще больше — со стороны, товарищи муссировали. Не исключаю, что кое-кто добавлял и от себя, но, зная характер Василия Ивановича и его «изысканные» выражения, ничего отвергнуть было нельзя. Однако маршал отсеивал то, что ему не нравилось, и прямо мне говорил: «Это ты врешь. Такого не было. Или было не так, как ты рассказываешь». А если байка была в его пользу, он говорил иначе: «Да, припоминаю. Это было». Иногда же он охотно добавлял к тому, что было сказано мной.
Вот и с этим случаем в Мурманске. Изложил ему все доподлинно, как было, а он знай твердит свое:
— Такого не могло быть! Я вышел, со всеми поздоровался, поблагодарил, что встретили, и посоветовал всем действовать по своим планам. Вот так могло быть.
Очевидно, когда на его же поступки смотришь со стороны его же глазами, то они вызывают как минимум критические замечания. И в данном случае — конечно, его поведение выглядело не только нетактично, но и грубо. И Василий Иванович то ли действительно запамятовал, как было, и преподнес этот эпизод в том виде, каким должен был быть. Или же, стараясь хоть сейчас как-то сгладить досадную ошибку, решил несколько «закруглить углы».
События военного или послевоенного периода в Группе оккупационных войск в Германии, которые бросали на него тень, он напрочь отвергал. Эту его реакцию еще можно было «списать» на то, что он не помнит. Но когда и относительно недавние события вызывали у него сомнения, то здесь уже явно проглядывало стремление задним числом поправить свою оплошность или нетактичность. Хотя в ряде случаев, не отвергая сам факт, он добивался от меня признания, что он в принципе был прав. Вот два примера.
Как-то Василий Иванович, уже будучи главкомом Сухопутных войск, проводил в Ленинграде научно-практическую конференцию. Командующий войсками округа вызвал весь руководящий состав. Присутствовал и я, являясь командиром армейского корпуса. Разбиралась проблема действий фронта на приморском направлении. И в качестве примера была взята группировка ЛенВО. С докладом выступил В. И. Чуйков. Все шло нормально, но в одном месте Василий Иванович оговорился и вместо «Ботнический» сказал: «Ботанический залив». Полковник из числа его помощников, находясь рядом за столом, из самых хороших побуждений потихоньку ему говорит: «Ботнический залив». Чуйков взорвался:
— Я сказал: «Ботанический залив», значит, «Ботанический». И вы мне не мешайте!
Инцидент для полковника закончился благополучно. Может, потому, что это была научная конференция, а наука требует интеллигентного подхода. В других условиях его бы маршал выгнал, это точно.
Когда я напомнил Василию Ивановичу об этом случае, он отреагировал однозначно:
— Ну, скажи мне: что он сует свой нос туда, куда его не просят? Я делаю доклад. Я мог оговориться, как и любой. Зачем же заострять на этом внимание?
Вообще в принципе Василий Иванович был прав, но настаивать на своей оговорке было не обязательно.
А вот другой пример. Главнокомандующий Сухопутными войсками проводит показное занятие на тему: «Оборона мотострелкового полка» — на базе Московского военного округа. Я в это время был в Москве на сессии Верховного Совета РСФСР (служил в ГСВГ). Поскольку сессия закончилась, военных депутатов тоже пригласили на эти занятия, подготовленные специально для руководящего состава. Мы приехали задолго до начала занятий и вдоль «полазили» по обороне, посмотрев отдельные ее элементы. Конечно, все было сделано здорово. И в плане защиты от оружия массового поражения, и в противовоздушном, и в противотанковом отношениях, и в целях совершения маневра силами и средствами и т. д. Все было сделано добротно и красиво, как на плакате. Конечно, это был большой труд.
В установленное время все были построены. ПриехалВ. И. Чуйков. Его первый заместитель А. С. Жадов доложил, что все к занятиям готово. Главком не торопясь обошел всех, поздоровался за руку с каждым, отошел в сторону и начал осматривать оборону, а посмотреть, как я уже говорил, было на что. Вдруг, откуда ни возьмись, вынырнул небольшого росточка генерал-майор и, обратившись к Чуйкову, начал бодро:
— Представитель инженерных войск генерал-майор…
Василий Иванович перебивает его:
— Мне работники нужны, а не представители.
— Да я, да мы работали день и ночь, не спали…
— Ну, и дурак, ночью надо спать.
Бедненький генерал, понурив голову, боком, боком отошел в сторону и исчез так же, как и появился. Приступили к занятиям, но настроение у всех было испорчено.
И этот эпизод я тоже Василию Ивановичу рассказывал, в том числе и о настроении. Он подумал и говорит:
— Вот скажи откровенно: если ты опоздал в строй, если уже фактически приступили к занятиям — какого черта ты лезешь? Встань тихо в строй и занимайся со всеми. Может, я и не так буквально сказал — это уж ты накрутил, но в принципе же я прав?!
Действительно, с ним надо было соглашаться. Порядок есть порядок. Тем более в армии. И это вовсе не солдафонщина, а именно дисциплина. Конечно, я понимаю, что генералу тоже хотелось, чтобы маршал пожал ему руку, но получилось все наоборот. Но и Василию Ивановичу можно было бы несколько полегче. Можно и нужно взыскивать за служебные промахи, но не смей при этом унижать подчиненных. Они ведь не могут ответить тем же.
Я частенько задумывался: отчего он такой грубый? Может, сама жизнь сделала его вот таким? Если взять хотя бы только главные вехи его жизни, то можно представить, как это все отразилось на характере маршала: 18-летним красноармейцем участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа эсеров в Москве (1918 год); прошел всю гражданскую войну; получив необходимую подготовку, в 27 лет был отправлен в Китай военным советником, участвовал в освободительном походе в Западную Украину (1939 г.) и в финской кампании (1939—1940 гг.); вновь направляется в Китай (1940—1942 гг.) уже в качестве военного атташе; прошел всю Великую Отечественную войну и, конечно, важнейший ее этап — Сталинградскую битву. Возможно, все это наложило отпечаток на его характер. Но, видно, только очень твердые люди, особенно командиры и командующие, смогли удержать Сталинград и, окружив и уничтожив огромную группировку противника, переломить весь ход войны в целом. Таким твердым, как гранит, и был В. И. Чуйков. Когда говорят: «Чуйков» — сразу эта фамилия ассоциируется со Сталинградом. И наоборот. Но что странно — Чуйков за Сталинград Героя Советского Союза не получил. Он был награжден орденом Ленина. Однако это показатель. Нельзя исключать, что во всем этом определенную роль сыграл его характер. Дело в том, что у Чуйкова стиль отношений с начальниками всех рангов был такой же, как и с подчиненными. И все же за войну он дважды получил Героя, имел 9 орденов Ленина, 4 ордена Красного Знамени и, что очень важно, три ордена Суворова первой степени, плюс другие ордена. Я не знаю больше ни одного полководца, который бы имел три ордена Суворова первой степени. Это показатель! И хочу еще раз подчеркнуть, что он только внешне казался грубым, слова у него часто были, как полено, но при этом он был очень человечным, честным и весьма обязательным. Однако терпеть не мог лжи: если кто-то однажды ему солгал, то уже никогда не отмоется. Презирал и слабых: если на кого-то гаркнет и тот сразу скис, он станет его «добивать». Но если устоял или тем более дал сдачу — все нормально, будет относиться с уважением.
Но вернемся в Мурманск, на перрон вокзала. После «приветственного слова» маршала всех сдуло как ветром. Я, естественно, остался — такая уж участь.
— Ты кто? Заходи в вагон.
— Заместитель командира 131-й мотострелковой дивизии.
— Это дивизия, с которой я провожу учение?
— Так точно. Мне, товарищ маршал, приказано находиться с вами и давать пояснения в части местных условий и наших войск.
— Интересное дело. А зачем тогда мне штаб руководства?
— Но штаб руководства здесь впервые, как и вы. А я уже служу здесь седьмой год.
— Ишь ты какой! А где еще служил?
— Начинал службу под Сталинградом в 1942 году в62-й армии. Закончил войну в Берлине в 8-й Гвардейской армии. Пять лет служил в Группе оккупационных войск в Германии. Год в Киевском военном округе, а после академии направили сюда.
Василий Иванович «потеплел», что мне и надо было. А если бы он и меня вытолкал, то мне свои задачи пришлось бы выполнять, выглядывая из-за угла.
— Так мы с тобой, выходит, земляки. Ну, расскажи, кого ты помнишь по армии?
Я начал перечислять, а он им всем давал характеристику, причем весьма точно. В разгар беседы пришел проводник вагона и сказал, что поезд сейчас будут загонять в тупик. Все зашевелились. Я сказал, что машины стоят сразу при выходе. Порученец и адъютант с вещами двинулись вперед, а мы с маршалом пошли вслед за ними. Многие останавливались и здоровались с ним. Василий Иванович отвечал, улыбался.
Говорят, что на Севере люди суровые, неприветливые. Я не могу этого подтвердить.
Мы разместились в машинах и отправились в путь. Впереди на «Волге» ехали адъютант маршала с вещами и я. За нами следовал ЗИМ с маршалом и порученцем. Условились, что по пути, если потребуется, ЗИМ нам просигналит и мы остановимся. Остановок было три. Первая, — когда проехали Мурманск и въехали в Колу, здесь оканчивался Кольский залив и сюда же впадала река Кола. Маршал вышел, посмотрел на залив и задал несколько вопросов. Вторая остановка была на реке Большая Западная Лица. Здесь я подробно рассказал об оборонительных боях и о том, что этот рубеж немцы перешагнуть фактически уже не могли. Третью остановку сделали на реке Титовка — там, где начиналась война. В двух последних случаях маршал внимательно слушал и, расхаживая, рассматривал все вокруг.
Наконец, добрались до Печенги. Проехали прямо к домам Военного совета. Пока порученец и адъютант заносили вещи в дом, маршал изучал окружающую местность, задавал вопросы. Время уже подходило к обеду. Мы зашли в дом, маршал снял шинель и зашел в главную комнату — гостиную, она же и кабинет. Зашли и мы — и у меня все внутри оборвалось: прямо на стене висел большой портрет Чуйкова со всеми регалиями. Он посмотрел на портрет, нахмурился, покосился на меня. В это время из столовой выскочила незнакомая мне, но боевая официантка и к маршалу:
— Василий Иванович, обед готов, стол накрыт, можно приступить к трапезе, пока все свеженькое.
Маршал помедлил, а потом, глядя на портрет, спрашивает у официантки:
— А это здесь давно висит?
У меня вспотела спина. Официантка сложила руки и, тоже глядя на портрет, говорит:
— Вы знаете, я уже даже не помню, когда появился здесь портрет. Но давно.
Я, чтобы вырваться из этой нелепой ситуации, попросил разрешения выйти, сказав, что буду в оперативной группе и что порученец (а он при этом присутствовал) может меня в любое время вызвать. Маршал разрешил.
Я быстро вышел, вытер шею и лоб и, продолжая переживать из-за этого портрета, отправился к начальнику Дома офицеров.
— Это чья работа с портретом Чуйкова? — накинулся я на свою жертву.
— Нашего художника Ивана Ивановича, он прекрасно написал…
— Я в смысле — кто вас уполномочил вывешивать портрет в доме у маршала?
— Так вы же сами, товарищ полковник, сказали, уезжая в Мурманск, чтобы я пересмотрел библиотеку и, вообще, создал в доме уют. Я все выполнил.
— Но портрет совершенно ни к чему. Вы знаете, чем это попахивает?
— Ничем это не попахивает. У нас в стране портреты членов и кандидатов в члены Политбюро, а у военных, кроме того, — членов коллегии Министерства обороны вывешивались во всех Ленинских комнатах, в спальных помещениях казарм, в клубах, на строевых плацах, в Домах офицеров. И у нас, вы знаете, есть не только портреты членов коллегии Министерства обороны, но и всех маршалов Советского Союза — целая галерея на втором этаже.
— Ну, вы же могли хоть со мной посоветоваться?
— Вас не было, а я хотел как лучше.
В общем, «разгромить» мне начальника Дома офицеров не удалось. Но когда я пошел на обед и навел справки в отношении официантки — откуда она взялась, то наш начальник военторга доложил, что вчера вечером привезли двух поваров и двух официанток из Ленинграда. Сказали, что они давно Чуйкова обслуживают и он к ним привык, и попросили разместить их в соседнем доме, где и продукты.
— Да маршал впервые ее видел, так же, как и я, и вопросы ей задавал как местному работнику!
Этого мне никто объяснить не мог, но то, что, кажется, на этот раз пронесло и первый день в основном прошел «без больших потерь», принесло облегчение.
Маршал встретился со штабом руководства. Ему доложили, что дивизия выведена в исходное положение, всем участникам учения вручены необходимые документы, командир дивизии принял решение начать боевые действия и готов это решение доложить. После этого будут отданы распоряжения в войска, и начнется организаторская работа по подготовке частей дивизии к наступлению. Чуйков поехал на командный пункт дивизии заслушивать командира дивизии.
Полковник Сергей Иванович Молокоедов в должности командира дивизии до начала учений был всего несколько недель. Читатель, особенно военный, может себе представить сложность его положения. Не только полное незнание особенностей Заполярья, но незнание состояния частей дивизии, незнание возможностей и способностей каждого командира части, да и отсутствие времени на совместные с ними и со штабом дивизии тренировки! И в этих условиях выйти на дивизионные тактические учения, да плюс к тому — исследовательские, которыми руководит В. И. Чуйков, — это очень сложное испытание. Тем более что по ряду фрагментов, представленных выше, читатель может представить эту фигуру.
Чуйков спросил Молокоедова, готов ли он доложить свое решение, тот ответил утвердительно. Маршал разрешил докладывать. Сергей Иванович толково доложил сложившуюся обстановку, выводы, полученную задачу и приступил к изложению решения. Через некоторое время маршал вдруг задает командиру дивизии вопрос:
— Полковник, ты хочешь командовать дивизией?
— Так точно!
— Продолжай.
У всех присутствующих, в том числе у членов штаба руководства, — круглые глаза. Все переглядываются, что-то шепчут друг другу, но никто не может понять, чем вызван такой вопрос — вопрос на грани: быть или не быть! Я тоже быстро-быстро перебираю в памяти все, что уже было сказано Сергеем Ивановичем, и не могу с самых придирчивых позиций понять, где он сделал осечку.
А Молокоедов после такого удара сразу взмок, но все еще уверенно продолжил свой доклад. Минут через пять маршал опять обращается к Сергею Ивановичу:
— Полковник, я тебя вторично спрашиваю: ты хочешь командовать дивизией?
— Так точно, товарищ маршал Советского Союза, хочу!
— Продолжай.
Каждый раз, когда маршал говорил: «Продолжай», все облегченно вздыхали, но так и не могли понять, где прокол. А маршал каждый раз опускал глаза в очках в свою тетрадь и что-то там непрерывно писал. Со стороны можно было подумать, что он занимается совсем другим делом, фактически же он очень внимательно слушал докладчика. А тот — уже не красный, а совсем белый, мокрый — достал носовой платок, вытер лицо и шею, чтобы хоть как-то прийти в себя после второго удара. Но не тут-то было. Через две-три минуты Чуйков, отбросив тетрадь, резко рявкнул:
— В конце концов, полковник, ты хочешь командовать дивизией или нет?
Все и всё замерло. Это конец. У меня все похолодело: неужели Чуйков его снимет? Ведь человек только принял дивизию! Да и никакой крамолы в докладе полковника я не увидел.
А Сергей Иванович не сказал, а выдохнул:
— Хочу, товарищ маршал, хочу…
— Так если хочешь командовать, то почему у тебя морской десант высаживается раньше перехода главных сил дивизии в наступление? Мы же с этим государством не в состоянии войны! Другое дело, что на его территории сосредотачивается группировка войск стран, с которыми мы уже воюем, и принято решение внезапным ударом ее разгромить. Но переход государственной границы — это прерогатива правительства, а не ваша, полковник. Метод и место высадки нормальные, а время не годится. Вам дадут добро на начало действий только после того, как правительство объявит, что мы с этой страной в состоянии войны, поскольку она нарушила наш договор о недопущении на свою территорию войск других государств. Переделайте эту часть, и тогда мы вас будем слушать, — заключил маршал.
Переделать он, конечно, переделает, но какое напряжение ему пришлось перенести! Чего это стоило!
Учение прошло напряженно, но без особых потрясений. Конечно, маршалу В. И. Чуйкову хотелось, чтобы войска действовали активнее, но фактически с техникой, тем более тяжелой, они могут продвигаться только на дорожных направлениях. Обходящие отряды могли быть только легкими и состоять, как и в прошлом, из подразделений на лыжах и волокушах. А в начале зимы, когда снег еще не глубокий, и весной, когда снега много, но уже образовалась твердая, заледеневшая корка наста, могут быть использованы отряды на ГТС.
В ходе учения в основном исследовались вопросы тактики и оперативного искусства. Какое они нашли окончательное выражение в выводах — нам так и не удалось услышать. В связи с этим невольно приходят на память командно-штабные оперативно-стратегические учения, которые проводились маршалом Советского СоюзаР. М. Малиновским в 1957 году, когда он только вступил в должность министра обороны СССР. На разборе, который он сделал почему-то в Кандалакше в Доме офицеров, было четко и ясно сказано, что противника в наших условиях и летом и тем более зимой надо не прижимать к морю (океану), а, наоборот, отсекать от него и загонять в сопки, в тундру. А море для него является кормушкой, коммуникацией. Кстати, тогда еще в 131-й стрелковой дивизии была рота собачьих упряжек. Малиновский решил подняться на одну из сопок, где располагался командно-наблюдательный пункт, но неудачно — нарты на полпути перевернулись и он скатился к подножию сопки, как шар. Однако все обошлось, он ничего не повредил, а в моральном плане сей случай только вызвал у него веселую шутку:
— Ну, вот теперь я обогатил свой опыт еще и в этой области.
Учения, проведенные Малиновским, носили крупномасштабный характер. На разбор были приглашены все командиры полков и выше Северного военного округа, а также представители Северного флота. Были сделаны четкие и ясные выводы. А исследовательское учение, проведенное Чуйковым, было оперативно-тактическим. Оно решало вопросы как бы в развитие учения министра,— как надо отсекать противника от моря и как его загонять в тундру, какие при этом должны быть методы и способы действия войск — подразделений, частей, соединений.
Однако на разборе этих учений мы не услышали выводов исследования. Возможно, нам и не должны были сообщать эти выводы, вероятно, требовалось еще обрабатывать весь накопленный фактический материал учений. Очевидно, поэтому и разбор носил другую направленность— разбирались детально действия войск, штабов и командиров. Ну, а тональность оценок в устах В. И. Чуйкова всегда одинаковая — беспощадная, безжалостная критика.
Главным недостатком считалось то, что все и всё привязано к дорогам, а темпы наступления — крайне низкие. «Нет свободного, смелого маневра, выхода во фланг и тыл противнику», — говорил Чуйков. А мы сидели, слушали и думали: а как его совершить в зимних условиях с той техникой и вооружением, которое у нас имеется? Будь у нас аэросани или гусеничные вездеходы с крайне малым удельным давлением на грунт — другое дело. А с теми средствами, что мы имеем, — это просто невозможно.
Но маршал делал другой вывод: причиной всему этому является слабая обученность войск и отсутствие творческого мышления у командиров и штабов. Кто виноват? Армия. Командование 6-й армии и лично командующий армией генерал Лосик. И минут двадцать Чуйков в своей манере посвятил критике Лосика.
Разбор проходил в Мурманском гарнизонном Доме офицеров. В первых рядах восседал штаб руководства и исследовательская группа, затем командование и штаб армии, далее — участники учения до командира батальона и, наконец, приглашенные на разбор из других дивизий армии. Я сидел у центрального прохода приблизительно в десятом-одиннадцатом ряду слева. А Олег Александрович Лосик — тоже у прохода, но на седьмом-девятом ряду справа. Поэтому я хорошо видел его почти в профиль. Он, конечно, тяжело переживал от тех беспощадных несправедливых ударов, которые наносил Чуйков. Крупные слезы катились по щеке, и Лосик их не смахивал. Я смотрел на него, сам переживал, но и думал: «Что же ты, боевой генерал, Герой Советского Союза, сидишь и слушаешь все это? Почему не встанешь и не уйдешь, если не можешь оборвать маршала? Почему терпишь?»
А он сидел и терпел. Так уж устроен. У каждого в этом отношении свои взгляды.
Наконец разбор закончился. На улице мела пурга. Прогноз на завтра (на воскресенье, на которое назначена охота) — еще хуже. У меня было смешанное настроение: тяжелый осадок от разбора скрашивали радостные вести синоптиков, я надеялся, что охота в пургу, конечно, не состоится. Хотя медвежатники, представьте, все-таки нашли на вертолете двух шатунов и одну берлогу, причем недалеко от дороги. Когда я поинтересовался о маршале, то мне сказали, что он уже приехал в свой вагон и там будет ночевать. Сегодня вечером вагон цепляют к поезду «Мурманск — Москва». Маршал знает о прогнозе погоды на завтра, поэтому охота не состоится. Для меня это была наиболее приятная информация.
Пробыв в должности заместителя командира дивизии два с половиной года, я, конечно, приобрел значительные навыки руководства войсками. Практически все вопросы жизни, быта, боевой учебы и т. д. командиры частей Печенгского гарнизона, где я возглавлял оперативную группу дивизии, решали со мной на месте. Лишь особо важные и принципиальные проблемы обязывали их звонить командиру дивизии в Мурманск или разрешать их, когда комдив приезжал в Печенгу. Приезды его были частыми и знаменательными, Сергей Иванович, не торопясь, выходил из машины, закладывал правую руку за борт шинели, вторую — за спину и, как правило, спрашивал:
— Ну, как тут у вас дела, печенеги?
А я в тон комдиву отвечал:
— А у нас с вами, товарищ командир, дела в Печенге идут неплохо.
И начинал подробно докладывать по установившейся схеме, но уже в штабе оперативной группы. В заключение предлагал порядок работы — в зависимости от того, на сколько дней он приезжал. Конечно, каждый его приезд оживлял работу в частях. А в целом боевая учеба шла нормально.
Периодически проверяли дивизию и армейские начальники. Как правило, это был заместитель командующего армией по боевой подготовке генерал-майор В. Г. Ягленко — бывший командир этой дивизии. Частенько с его приездом в нашей жизни тоже появлялось оживление. Вот один из примеров.
Как-то зимой просочились данные, что вроде к нам в армию должна нагрянуть инспекция — во всяком случае, так нам объявили. Естественно, командарм принимает решение ряд соединений армии предварительно проверить своими комиссиями и тем самым подтянуть войска. К нам старшим приезжает Ягленко. Большая часть комиссии во главе с ним отправляется в Печенгу, а часть остается в Мурманске для проверки местного гарнизона. Вообще-то это не столько была проверка, сколько оказание помощи, но весь ее ход — по почерку инспекции.
Началось со строевых смотров полков. Приехали мы в танковый полк. После определенного церемониала с выносом боевого знамени приступили к опросу личного состава — есть ли у кого жалобы и заявления. Обычно он проводится отдельно по категориям военнослужащих: вперед выходят старшие офицеры полка и стоят в одной шеренге, в нескольких шагах от них — младшие офицеры, остальной личный состав остается в строю на месте. Закончив опрос старших офицеров, Ягленко начал обходить шеренгу младших. Я, естественно, рядом, тут же кадровик и представители разных служб. Дело подходило к концу, как вдруг нам попадается старший лейтенант, которому уже за 40 лет. Ягленко остановился и удивленно смотрит на него, а затем, чтобы как-то смягчить обстановку, говорит ему:
— Ну, я смотрю, ты карьерист!
— Так точно. Вся карьера из одной только ступеньки — взводный командир.
— Так когда ты окончил училище?
— Как когда? Мы же с вами не только одно училище окончили, но и учились в одной роте. Вы что, меня не узнаете?
Старший лейтенант еще раз назвал свою фамилию и имя. Ягленко достал из кармана большой носовой платок и долго сморкался, вытирая заодно и глаза.
— Вот дела-то какие. Это же надо?! Ну, а как это так получилось? — допытывался генерал.
— После училища четыре года войны. Потом попал служить на Украину. В одном полку прослужил долго, вдруг дивизию расформировывают. У меня взвод был отличный. Переводят в другую дивизию. Пока там служил — хвалили. Потом кадровики говорят, что я долго служу на Украине — надо в Заполярье. Приехал в 67-ю стрелковую дивизию. Затем она стала 116-й мотострелковой. Шесть лет оттрубил — дивизию расформировали. И вот два года служу здесь.
— Но ты же знал, что я командую этой 131-й дивизией?
— Конечно, знал.
— Почему же не пришел или не прислал письмо?
— Да зачем приходить? Уже увольняться пора.
— Нет, нет! Мы хоть как-то это дело поправим.
Он мне запомнился навсегда: этот стройный, высокий (рост явно не для танкиста) офицер, крутые плечи, мужественное лицо с умными, открытыми глазами, твердо стоял на земле. Иногда говорят: вот служба распорядилась! Да нет, не так все это. Я допускаю, что в бою — дело случается — рядом убило, а ты жив. Но в мирное время судьба офицера зависит от командиров и кадровых органов. К сожалению, есть такие командиры частей, которые не только не уделяют должного внимания росту офицеров, их карьере, но держат подолгу на одной должности тех, кто хорошо работает. Тянет? Ну, и пусть дальше тянет.
Вот почему у меня фактически на протяжении всей службы одним из принципов было отыскание «застоявшихся», точнее, забытых или умышленно не продвинутых по службе взводных, ротных командиров и батальонных офицеров.
После строевых смотров начались стрельбы. Естественно, зимой стрельбы шли в условиях полярной ночи. И вот мы с Ягленко на танковой директрисе. Танки стреляют по целям, которые обозначают себя мигающими огоньками — имитаторами стрельбы. В очередном заезде один из экипажей, потеряв ориентировку, ерзал, ерзал, развернулся на 180 градусов и выстрелил из пушки по нашей вышке, откуда шло управление стрельбой. Выстрелил и попал! Снаряд «прошил» нашу каланчу и улетел в тыл. Хорошо, что стреляли практическими снарядами (т. е. болванками) и никто не пострадал. Такое, к сожалению бывает.
Генерал, расстроившись, прекратил стрельбы, распорядился перенести их на завтра и, забрав меня, поехал в Печенгу. Полигон находился километрах в тридцати по дороге в сторону Никеля и Заполярного.
Летом 1962 года у меня была первая встреча с Виктором Георгиевичем Куликовым. Сейчас он маршал Советского Союза, а тогда — генерал-майор, первый заместитель командующего армией. Заменил генералаВ. И. Давиденко, которого перевели в центральный аппарат. Знакомство с генералом произошло при особых условиях. Я вернулся с полигона в Печенгу и, как всегда, зашел в оперативную группу узнать у дежурного — какие были звонки и возможные распоряжения. Дело происходило в середине дня. Дежурный докладывает, что позвонили из 10-го мотострелкового полка — туда на стрельбище приехал какой-то генерал и всех там разогнал. Это рядом с Печенгой, поэтому через пять минут я был уже на стрельбище. Я знал, что в 10-м полку, в связи с тем, что «пробило» главный кабель, сгорели два электромотора на подвижных целях и из-за этого и других неприятностей стрельбище закрыли на два дня для ремонтных работ и профилактики. Заместитель командира полка подполковник Малышев, отвечающий за боевую подготовку и учебную материальную базу, лично руководил работами подразделений и ремонтных бригад, которые были для этой цели выделены командиром полка полковником Смирновым.
Приезжаю и наблюдаю такую картину: нигде не видно ни одного человека, кроме генерала и подполковника. Стоят они на расстоянии 15—20 метров друг от друга, генерал мечет гром и молнии, а подполковник, понурив голову, покорно их воспринимает. Я остановился, вышел из машины и приблизился на такое же расстояние, какое было у «собеседников». Решил не перебивать генерала (это было бы нетактично, тем более речь у него была на подъеме), а представиться в удобный момент. Он, конечно, видел, как я подъехал и тем более как подошел, но делал вид, что не замечает. Инцидент начинал затягиваться. Но самое главное — генерал «полощет» Малышева незаслуженно. Называет его бездельником и что он воспитывает таких же бездельников, как и он сам, что он загубил боевую подготовку, тем самым нанес ущерб боевой готовности полка, что этого он так не оставит. Что во всех нормальных частях стреляют день и ночь, а у него, подполковника, стрельбище в нерабочем состоянии, что таких, как подполковник Малышев, надо гнать и т. п.
Видя, что дальше терпеть уже нельзя, решил вклиниться в генеральскую тираду и представиться Куликову:
— Товарищ генерал, заместитель командира 131-й мотострелковой дивизии полковник Варенников.
— Ну и что?
— Не знаю, кто вы, но…
— Я первый заместитель командующего 6-й армии генерал Куликов, — перебивает меня Виктор Георгиевич.
— Тем более, товарищ генерал, я обязан вам доложить, что, во-первых, на стрельбище нет занятий по техническим причинам. Я разрешил на два дня прекратить стрельбы и провести ремонтные работы, поэтому все обвинения должны быть адресованы мне. Во-вторых, подполковник Малышев — один из самых лучших офицеров нашей дивизии, представлен на выдвижение, на должность командира полка. В-третьих, вы впервые у нас, первый раз видите и наших офицеров, поэтому я готов вам доложить подробно всю обстановку и дать характеристику каждому, кто вас будет интересовать.
Генерал взорвался:
— Мне теперь понятно, откуда все это исходит.
И далее начал говорить о долге, о боевой учебе и т. д. Заключив, что нам, т. е. мне и подполковнику Малышеву, это говорить бесполезно, сел в машину и укатил. Я со стрельбища позвонил в оперативную группу, предупредил, что сейчас приедет первый заместитель командующего армией — надо, чтобы его встретили, дали все справки и разместили в доме Военного совета. Дал также команду, чтобы оповестили все части гарнизона, что у нас появился новый начальник. Одновременно позвонил командиру дивизии и посетовал на то, что никто нас не предупредил о возможном приезде Куликова.
— Мы с ним договорились, что он вначале посмотрит части в районе Мурманска, а затем в Печенге. Дал ему офицера. Не захотел, чтобы я с ним ехал. А он вдруг уехал в Печенгу. Ну, да ничего, — сказал комдив.
Вечером того же дня я позвонил Куликову в домик и поинтересовался его дальнейшими планами. Он ответил мирным тоном, что намерен завтра познакомиться с гарнизоном и вечером уехать в Мурманск. Когда же я сказал, что по Уставу я обязан его сопровождать и в связи с этим в какое время мне удобнее к нему завтра подъехать, он резко прервал мой вопрос:
— Не нуждаюсь в сопровождении. Разберусь сам. У меня есть такой офицер.
Я, конечно, доложил об этом командиру дивизии. Решили с ним Куликова не раздражать — пусть действует сам.
Но на этом день не закончился. Уже поздно вечером звонит мне из Петрозаводска кадровик полковник Чичвага. Оказывается, ему сообщили о том, что мой рапорт о моем желании учиться в Военной академии Генерального штаба находится в Главном управлении кадров в Москве. Я, естественно, поблагодарил его за это приятное сообщение и еще раз подумал, какие все-таки есть до удивления внимательные и обязательные люди. Вот именно таким и только таким, как Чичвага, можно и должно работать в кадровых органах. Всегда бескорыстно делает добро. Я вспомнил наш с ним разговор на эту тему при очередном его приезде в дивизию.
— Валентин Иванович, — сказал он, — у вас сейчас такая категория, которая позволяет поступать в Военную академию Генерального штаба. Можно было бы написать и рапорт.
— Может, рановато? Я назначен недавно.
— Но вы полгода исполняли обязанности командира дивизии.
— Все равно, думаю, что это будет преждевременно.
— Я уже договорился с Сергеем Ивановичем Молокоедовым — он согласен. Надо писать. Не получится сейчас — надо на следующий год пробиваться.
В итоге он меня все-таки уломал. Забрал мой рапорт, а потом добился согласия у комдива. Приехав в Петрозаводск, получил «добро» у командарма. Отправил рапорт в округ и проследил, чтобы там тоже было положительное решение. В Главном управлении кадров Министерства обороны мой рапорт отложили на следующий год. В заботах по службе я уже и думать об этом забыл. А через год вопрос «всплыл» опять.
Как-то в Печенгу приехал командарм Лосик, его первый заместитель Куликов, группа армейских работников и, естественно, командир дивизии Молокоедов. Проверялся ход боевой подготовки. По окончании проверки в конце недели Лосик сделал разбор. Затем мы обедали в узком кругу, и, кроме сказанного в официальной обстановке — а формулировки были острыми, — Лосик добавил, что он в целом удовлетворен состоянием дел, но на разборе умышленно заострил некоторые вопросы, чтобы мобилизовать командиров частей. Я подумал: может, это и надо делать, но у нас подобрались такие командиры, что их подгонять не следует — каждый прекрасно знает, когда, что и как проводить. Ему только надо помогать, в том числе с учебной материальной базой, но главное — не мешать. Однако сказанного не вернешь. Но наши командиры частей и так прекрасно понимали «маневр» командарма.
Далее за столом потолковали о других делах, и вдруг Лосик, глядя на меня, говорит:
— Из ГУКа (Главного управления кадров Минобороны) интересуются, как там полковник Варенников. Можно ли его рассматривать кандидатом на учебу в Военную академию Генштаба?
Я еще не сообразил — реагировать как-то на это сообщение или промолчать, а генерал Куликов, с которым мы были уже в прекрасных отношениях, фактически высказался за меня:
— Товарищ командующий, конечно, надо положительно решить этот вопрос. Варенников работает отлично — это может подтвердить каждый. Перспективный офицер, должность и возраст позволяют ему поступить в академию. К тому же он девять лет в Заполярье. Надо поддержать.
Все сидящие за столом начали, перебивая друг друга, выражать солидарность. Но Лосик не сказал ни да, ни нет. Однако в начале 1963 года я вместо академии был назначен на должность командира 54-й мотострелковой дивизии в Кандалакшу. Круг замкнулся: начал службу в Заполярье, в Кандалакше, затем Мурманск, полуостров Рыбачий, 112-й километр (поселок «Спутник»), Печенга, опять Мурманск, но фактически семья в Мурманске, а я в Печенге, — и опять Кандалакша. Знакомые края да и многие лица — тоже.
Бывшего командира дивизии генерал-майора Баюра постигло несчастье: он потерял жену и на этой почве у него развился недуг. В связи с такой ситуацией он был переведен в другой военный округ с некоторым повышением — заместителем командующего армии по боевой подготовке.
Верный своему принципу — вначале создай нормальные условия для жизни и службы солдат, сержантов и офицеров, а затем уже предъявляй к ним требования по учебе, поддержанию боевой готовности на высоком уровне, я и здесь начал с того же. Хотя дивизия была в целом обустроена уже лучше, чем мурманская, где строительство только развернулось, однако два гарнизона — в Аллакурти (это на границе с Финляндией) и в Пинозеро, неподалеку от Кандалакши, требовали значительных капитальных вложений. Добыть мне их удалось с учетом ранее приобретенного опыта. Дивизия на глазах стала преображаться. Конечно, было очень важно, что я нашел прямую поддержку всех командиров частей. Особо я дорожил единодушием командиров полков Прокудина, Крапивина, Довгаленко — мотострелковые полки, Демина — танковый полк, Жмурина — артиллерийский полк.
Не давая мне «передохнуть» и, очевидно, желая лично убедиться, как взялся за дело новый командир дивизии в Кандалакше (все-таки она была развернутой, как и в Мурманске), командующий Ленинградским военным округом генерал армии М. И. Казаков уже летом 1963 года приезжает с группой офицеров для проверки хода боевой подготовки. Проверка прошла в основном нормально, хотя и замечаний было много. Но специального разбора не делали, а старший группы проверяющих оставил мне перечень вопросов, на которые следовало обратить внимание.
Но для меня особый интерес представлял Казаков. И не только потому, что он был командующим войсками округа, а как личность. Человек он был мудрый, опытный военачальник, имел много и больших наград, но, как и у каждого, у него тоже были свои особенности и даже странности. Например, он может с вами ходить в течение всего дня и не проронить ни одного слова. Так было и в этот раз. Целый день он посвятил подробному изучению состояния дел в частях дивизии в Кандалакшском гарнизоне. При этом везде я докладывал ему все подробности, однако он молчал. Для того, чтобы раскрыть какие-то детали, я привлекал командира части, который дополнял мой доклад. Он опять ни слова. Лишь обменялся одной-двумя фразами со своим порученцем, и всё. Разумеется, поскольку он командовал округом почти три года, то, конечно, дивизию он уже знал. Тем более мне хотелось услышать какие-то его оценки, рекомендации, требования. Но увы…
Второй день он посвятил Пинозерскому гарнизону. Картина — та же, хотя побывал он не только в военном городке, но и на стрельбах, на вождении боевых машин и на батальонном тактическом учении.
Вечером, распрощавшись с нами, уехал в свой вагон, который должны были прицепить к проходящему в сторону Мурманска ночному поезду. Мне коротко сказал: «Командуйте». Сказал и уехал, оставив всех нас в раздумье. Особенно меня: как понимать «командуйте»? То ли как «всё нормально, есть недостатки, но поправляйте»; то ли — «пока командуйте, а дальше мы еще посмотрим, стоит ли такому доверять дивизию или нет»; то ли «командуйте, но мы к этому вопросу еще вернемся».
Чувства были сложные. Совершенно непонятен метод изучения своих кадров. На мой взгляд, в собеседовании раскрывается многое, и, в первую очередь, интеллект и профессионализм. Но самое главное — молчание начальника порождает у подчиненного чувство неуверенности, какие-то сомнения. Ночью я проводил группу командующего, которая этим же поездом отправлялась в Мурманск. Старший группы, видя, что мне многое неясно, сказал: «Все в пределах нормы, продолжайте решать задачи по плану боевой и политической подготовки». Это в какой-то степени сняло напряжение, но не полностью.
Утром я доложил обстановку командарму. Тот начал допытываться и добираться до всех подробностей, сказав при этом, что он, Лосик, тоже собирался приехать, но командующий войсками категорически запретил делать это. Командарм все напирал на меня:
— А как командующий войсками реагировал?
Я прямо ответил:
— Никак не реагировал!
— Этого не может быть. Он, конечно же, высказывал свое отношение, делал оценки.
— Это вы так предполагаете, товарищ командующий, фактически же ничего этого не было.
— Нет, нет. Такого не могло быть! Я знаю Михаила Ильича Казакова — он очень конкретный человек. Это вы, наверное, были невнимательны. Посмотрим, чем это для нас всех аукнется.
Конечно, я был раздосадован. Мало того, что от Казакова лично не получил никаких указаний, да еще и Лосик сомневается в моей внимательности, забеспокоился, а какие будут последствия. Ко всему этому добавились звонки командиров полков: «Что сказал командующий войсками?» А как я могу сказать им, что он вообще ничего не сказал? Пришлось разводить дипломатию. Тем, у кого он лично не был, я успокаивающе говорю: «Серьезных замечаний нет, я пришлю перечень вопросов, на которые надо обратить внимание». А командирам тех частей, которые командующий посетил, мне не оставалось ничего другого, как ссылаться на весь ход смотра командующим войсками. Но такие, как командир Пинозерского 279-го мотострелкового полка полковник Валентин Иванович Крапивин (весьма острый на язык), не успокаивались:
— Товарищ командир, — обращался он ко мне, — ну вы поймите меня: вот, например, приедет даже генерал Ягленко, увидит какие-то недостатки и мощно отм… отругает — мне все ясно и понятно, что и как надо делать. А здесь — не хвалит, не ругает и вообще ничего не говорит. Это как понять?
— Ну, и радоваться вам надо, что командующий войсками не высказал никаких замечаний, — лукавил я. — А то, что он в основном молча осмотрел все объекты, познакомился с ходом боевой учебы, выслушал ваши доклады, не значит, что он не сделал никаких выводов. Он все видел, даже больше нас с вами, все слышал и все запомнил. Так что за него вам беспокоиться нет необходимости.
Осенью того же 1963 года для подведения итогов за год из Ленинграда приехала комиссия, которую возглавил первый заместитель командующего войсками округа генерал-полковник, тоже Казаков и тоже Михаил, но только не Ильич, а Петрович. Михаил Петрович Казаков до этой должности командовал Северной Группой войск в Польше. Привык, чтобы офицеры к нему обращались не иначе как «Товарищ командующий». И отнюдь не приветствовал, когда говорили: «Товарищ генерал-полковник», хотя вида не показывал, что недоволен.
Проверка началась со строевых смотров. Михаил Петрович решил лично провести смотр полка в Пинозеро у Крапивина. Полк был подтянутый, командир полка лично являл собой образец. Он даже кое в чем перехлестывал сверх, но в целом я был даже рад, что председатель комиссии сделал такой выбор.
В назначенное время комиссия вместе с генерал-полковником приехала в полк. Все выглядело на редкость нарядно, даже празднично. Ночной снег «освежил» все вокруг, в том числе вычищенные дорожки и особенно строевой плац. Много различных транспарантов, плакатов, флагов и различной наглядной агитации. Даже один из политработников из числа ленинградцев бросил безадресно реплику (но так, чтобы слышал генерал): «Зачем так много флагов?» Михаил Петрович остановился, поправил свои усы — а они торчали своими концами вверх — и, глядя вокруг, разъяснил:
— Так ведь у них сегодня праздник! Они отчитываются за год боевой учебы, а вы говорите — зачем флаги?! Ну, и что, если здесь есть и лишнее, но сам факт, как они прилежно к этому подошли, какое они сами придают этому значение, — это уже хорошо. И не надо их корить за то, что у них все красиво и нарядно. Теперь посмотрим, как они подготовлены.
Полк уже был построен. Боевое знамя в строю, погода отличная — ветра нет, появилось солнце, морозец. Генерал Казаков подошел к строю, а вся комиссия выстроилась против полка у трибуны. Командир полка доложил генералу, что полк построен для строевого смотра. Генерал поздоровался — личный состав ответил дружно, четко и очень громко, так громко, что создалось впечатление, будто у каждого солдата микрофон. Генерал даже почему-то оглянулся. Потом он вместе с командиром полка обошел строй, вышел на середину плаца, дал команду «вольно» и разрешил приступить к осмотру и опросу личного состава. Эта процедура была закончена в течение часа. И мы перешли к самому интересному — к торжественному прохождению и прохождению с песней.
Торжественное прохождение было не только четким и красивым, но и мощным — широкий шаг и очень твердая поступь. Для усиления звука Крапивин укрепил микрофоны вдоль плаца, справа и слева от трибуны, на щитах наглядной агитации и вывел все на многочисленные динамики. Было очень эффектно и торжественно. Личный состав выглядел безукоризненно. Я смотрю на генерала, а он вынул носовой платок и вытирает глаза — растрогался старый воин. Когда прохождение закончилось, генерал подозвал командира полка и говорит (чуть ли не просит): «Пройдите еще раз торжественным маршем».
Командир полка побежал к полку, быстро прошел вдоль строя, очевидно, предупреждая, что будет повторное прохождение, потом вышел на середину и скомандовал:
— Полк, равняйсь! Смирно! К торжественному маршу! — Далее по уставу должны были идти слова: «На одного линейного дистанция…» Но он говорил другое: «На отличную оценку!» и далее все то, что требует Устав.
Когда он это «ляпнул», я понял, что командир несколько обнаглел и надо его в удобный момент одернуть. У Крапивина это бывало: как только хорошо получается, он тут же отрывается от земли и витает в облаках. А в итоге может сесть в лужу. Надо было срочно поправить. Гляжу на генерал-полковника. Вроде все нормально. Но члены комиссии хихикают. Конечно, они «засекли» эту выходку.
Полк прошел второй раз так же четко, как и первый, и вышел в исходное положение. Командир полка, чеканя шаг, подошел к трибуне и, обращаясь к генералу, спросил разрешения унести знамя и приготовиться к прохождению с песней. Генерал разрешил. Прошла церемония уноса знамени. Это тоже интересный и торжественный акт, и прошел он достойно. Тогда командир полка еще раз подошел к трибуне и спросил разрешения у Казакова, чтобы после прохождения всех подразделений с песней спеть всем полком. И это разрешил генерал. В этот момент я подошел к Крапивину:
— Товарищ Крапивин, ну, к чему эта выходка: «На отличную оценку?» Ведь так можно все сломать.
— Вырвалось, товарищ командир, вырвалось. Я сам жалею.
— Следите за собой и за остальными офицерами. Все должно быть только по Уставу.
— Есть. Все будет нормально.
Успокоившись, я отправился на трибуну. Генерал поинтересовался — какие даны указания. Я вынужден был сказать, что командир полка обязан уложиться в то время, которое установлено расписанием проверки для строевого смотра, так как дальше идут следующие занятия. Другого выхода у меня не было. Да это и не принципиально. Как выяснилось дальше, генерала интересовала песня, которую будут петь всем полком, и он думал, что я на эту тему говорил с командиром полка. Однако сказал, обращаясь ко мне:
— Даже если вы знаете, какую они исполнят песню, — не говорите нам. Пусть это будет неожиданностью. Но то, что они поют даже полком, — это здорово.
— Докладываю: все части дивизии практикуют исполнение двух-трех песен в составе части. Каждая рота и батарея имеет «свои» песни. И сегодня они пройдут, не повторяя друг друга.
Действительно, во всех частях нашла применение такая методика. Мы ее «обкатали» еще на Рыбачьем. А здесь тем более надо было ею пользоваться. Это хорошо сплачивает подразделение и часть в целом. В полках, где имеются по штату музыкантские взводы, т. е. оркестры, проще. За каждым оркестрантом закрепляется одна-две роты, и он с ними занимается вместе с офицером или со старшиной роты. Но там, где нет оркестра, мы их создавали за счет спецподразделений — небольшие, но необходимые для жизни части. У Крапивина был огромный, прекрасно сыгранный оркестр. Почти половина его состава были воспитанниками — это мальчики школьного возраста, которые приобретали в оркестре профессию музыканта, находились на полном государственном обеспечении, а после обеда, во вторую смену ходили в школу.
Началось прохождение. В подавляющем большинстве рот и батарей были свои запевалы. А где их не было — становился в строй кто-нибудь из оркестра. Все оркестранты имели чудесные голоса.
Подразделения прошли с песней, как будто пропели соловьи. Генерал смотрел на всех окружающих немного выпученными глазами и с высоко поднятыми от удивления бровями:
— Я просто не могу их оценить. Все подготовлены просто отлично.
Наконец полк построился в линию батальонных колонн, компактно, в центре его — оркестр. Задние подразделения были несколько приподняты, поскольку стояли на заснеженном пригорке. И это создавало впечатление некоторой театральности, к чему был склонен Крапивин (любил и умел это делать мастерски).
Командир полка тоже встал в строй. Дирижер занял свое место перед ним на небольшом пьедестале. Крапивин скомандовал: «Полк, на месте шагом марш!» И полк зашагал. Дирижер махнул своей палочкой — и оркестр грянул «Бородино». Затем в сопровождении оркестровой музыки запел полк. Если даже я, уже привыкший к этим эпизодам в нашей военной жизни, чувствовал душевный подъем и радовался за полк, то, уверен, такое же чувство охватило и всех остальных, тем более что они такое слышат редко или вообще не слышат. Полк пел, как огромный профессиональный хор, в два и три голоса. Со всеми музыкальными кульбитами, которые имеют место в «Бородино». Я радовался, а сам рассматривал лица рядом стоящих.
Все были заворожены. И это не моя фантазия. Действительно, все, не отрываясь, смотрели на полк и слушали проникновенные слова и чудесную бравурную мелодию. Нет слов — сильная песня. Но ведь ее надо и сильно исполнить! И полк справился с этой задачей блестяще. Когда умолкли голоса, фанфары и медные трубы, стало тихо, однако никто не шелохнулся. Это оцепенение продолжалось с минуту. Первое чувство и желание было поаплодировать. Но ведь это строевой смотр! Командир полка, смотрю, тоже не двигается. Я уже хотел было разрядить обстановку и сказать, что эта часть программы проверки закончена и после перерыва продолжим ее дальше, как вдруг генерал засуетился, поправил микрофон и что есть сил выдал всем нам на радость:
— Вы все молодцы, офицеры, сержанты и солдаты! От лица службы я объявляю полку благодарность!
А полк как один человек:
— Служим Советскому Союзу!
Вконец растроганный генерал махнул рукой, что можно было расценить по-всякому, и отправился к машине. Я и еще кто-то из комиссии — за ним. Нас догоняет Крапивин и приглашает на обед. Генерал пожал ему руку, поблагодарил, и я с ним уехал в Кандалакшу, а комиссия осталась продолжать проверку.
Ехали на двух «газиках». На первом — генерал и я (генерал сел впереди). На втором — адъютант генерала и полковник из комиссии. Вначале минут пять-семь молчали. Затем генерал заговорил:
— Подтянутый полк. А как командир полка? Давно командует полком?
Я понял, что генерал усёк ляп Крапивина и сейчас хотел бы уточнить свои мысли. Конечно, я начал расхваливать Валентина Ивановича Крапивина на все лады. И этого он действительно заслуживал. Полностью отдавался службе, командовал умело, и результаты в полку были хорошие. Новатор, личный состав его любит. Он живет в полку и живет только мыслями о полке. Командует три года. Никаких признаков, что он тяготится, нет, и уверен, что их не будет. Перспективный, достойный для выдвижения офицер.
— Мне показалось, что он иногда выскакивает из седла, — заметил генерал, а это означало, что речь идет о самовлюбленности, стремлении показать себя, обратить на себя внимание.
— Товарищ генерал, каждый офицер должен стремиться к самопожертвованию. Я лично не вижу в его действиях каких-либо пороков. Наоборот, он заслуживает внимания и уверен, что результаты проверки это подтвердят:
— Ну, и хорошо. Но умелый наездник всегда должен плотно сидеть в седле. Иначе расшибется.
Я промолчал, но понял, что обязан передать это Крапивину в назидание. Что в свое время и сделал. Генерал хоть и деликатно, но довольно прозрачно давал понять: не зарывайся!
В общем, проверка прошла нормально. По боевой и политической подготовке мы получили хорошую оценку. А по состоянию и содержанию техники — удовлетворительно. Поэтому и общей оценкой была «удочка». Но несколько частей, в том числе и полк Крап ивина, получили общую хорошую оценку.
Разбор проверки был ровный, без надрывов. Конечно, всем хотелось, чтобы дивизия получила четверку. Однако оценка была справедливой. Сам факт, что в большинстве частей не было современного, заводского типа, теплого пункта технического обслуживания, где можно было бы проводить не только профилактику, но и средние ремонты, уже говорил о многом. Но мы еще летом заложили во всех полках и в большинстве отдельных батальонов такие пункты. Здания фактически уже были готовы, однако не было оборудования. И я показывал комиссии эти помещения, что, несомненно, возымело значение для получения всей оснастки в течение декабря — января. Забросили нам и много запчастей. Разумеется, на техническом оснащении частей это сказалось решительным образом.
1964 год для нас ознаменовался большими событиями.
Первое — это убытие генерал-лейтенанта Олега Александровича Лосика на Дальний Восток в качестве первого заместителя командующего войсками ДВО (в последующем он будет командовать войсками этого округа). На должность командующего армией был назначен генерал-майор Виктор Георгиевич Куликов, а первым заместителем к нему — генерал-майор Бахметьев. По характеру и внутреннему содержанию Бахметьев и Ягленко очень похожи. Поэтому самому Куликову приходилось лично «вкалывать» капитально.
Буквально через несколько дней после своего назначения Виктор Георгиевич объехал войска армии уже в новом качестве. Побывал он и у нас в Кандалакше. Мы, конечно, его поздравили и пожелали успехов. Когда с ним остались вдвоем, Куликов говорит мне:
— Вот что, Валентин Иванович, я знаю, что на протяжении всех лет службы в Заполярье ты (он перешел уже на «ты» — все-таки командарм) никогда лично не ездил в отпуск летом. Теперь будешь каждое лето получать парную путевку на море и отдыхать так, как отдыхают многие.
Никак не комментируя, я сижу напротив Виктора Георгиевича и улыбаюсь.
— Ты чего смеешься? Готовься — в следующем месяце поедешь с семьей в Крым.
— Большое спасибо, товарищ командующий, за заботу. Это было бы неплохо, — неуверенно ответил я.
Действительно, все годы я ездил отдыхать дней на 15—20 в декабре или в январе — за прошлый год. Но были и такие годы, когда вообще в отпуск не ездил. А тут вдруг такое решение! Оно, конечно, звучало заманчиво, но в то же время, с учетом полученного опыта, воспринималось с недоверием. И вдруг действительно я получаю путевки на жену и на себя в Гурзуф. Мало того, начмед армии звонит мне и говорит, что в Гурзуфе уже заказали номер: «Можете брать детей и ехать».
Я был на седьмом небе. А дома вообще ликовали. Звоню командарму и благодарю его от себя и семьи. Откровенно сказал ему, что даже не верится, хотя путевки в руках.
— Вот так будет всегда — только летом и на море! — подвел черту Виктор Георгиевич.
Все это происходило в середине августа 1964 года. Мы собрались, благополучно добрались с берега Белого моря до берега Черного, т. е. от Кандалакши до Гурзуфа. Все — как в сказке. Даже двухкомнатный номер.
Проходят первые сутки. Мы плаваем, загораем, вдыхаем ароматы чудесного приморского парка нашего санатория. Проходят вторые сутки — все вроде спокойно, но на душе что-то тревожно. Однако уже расхрабрились и на третьи сутки после обеда мы решили пройти по всему гурзуфскому побережью и изучить, кто и как здесь представлен. Впечатлений было много. После интересной прогулки зашли в столовую, поужинали и отправились к себе в номер. А здесь нас ожидал сюрприз — дежурная вручила сразу две телеграммы. Обе приблизительно одинакового содержания, но одна из Ленинграда за подписью командующего войсками округа, а вторая — из Петрозаводска за подписью командарма. Было сказано, что уже завтра Главная военная инспекция начинает проверять дивизию и что я должен немедленно прибыть к месту службы.
Я ничего не мог понять. Ведь всем хорошо известно, что о начале инспектирования с перечислением конкретных дивизий становится известно за 7—10 дней. А здесь — всего за двое суток?! До моего отъезда в отпуск наверняка было известно, что нашу 54-ю мотострелковую дивизию тоже будут инспектировать. Почему же меня отправили в отпуск? Но как бы я ни возмущался, однако время дорого, надо действовать. Вдруг приходит дежурная и приносит еще одну телеграмму — уже из Кандалакши за подписью заместителя командира дивизии. Она подтверждала две первые. Я отправился с этими телеграммами к начальнику санатория. Он дал мне машину добраться до аэропорта и в моем присутствии связался с комендантом города, который пообещал лично втолкнуть меня в какой-нибудь самолет на Мурманск. А из Мурманска буду пытаться любым ночным поездом добраться до Кандалакши.
Сейчас, вспоминая эту операцию, сам не верю, что все произошло так четко. В Симферополе на аэровокзале меня действительно ждал комендант города, полковник. Шла посадка на мурманский самолет. Он уже договорился о том, что меня возьмут. Я на всякий случай держу с собой телеграмму. За билет я расплатился уже на борту самолета. Через три часа уже был в Мурмашах — это аэродром южнее Мурманска. На такси добираюсь до железнодорожного вокзала. Но дежурный комендант говорит, что кроме поезда «Мурманск — Москва» других нет. А он приходит в Кандалакшу на час позже в сравнении с поездом «Москва — Мурманск», с которым приезжает инспекция. Меня это не устраивает. Начинаем перебирать товарные поезда. Один отправляется через час и в Кандалакше останавливается. Приходит за полтора-два часа до прихода поезда из Москвы. Это было прекрасно! Дежурный комендант передал меня какому-то железнодорожному начальнику, а последний привел прямо к товарняку, познакомился с бригадой на тепловозе, предупредил, что я поеду до Кандалакши, затем отвел на тормозную площадку в середину состава. Там никого не было. Минут 10—15 посудачили. Тут подошел мужичок в брезентовом плаще, бросил на площадку свою сумку и сверток, зажег и подвесил фонарь. Разговорились. Оказалось, что мы ждем именно его. Величали его Петром. Он сам сказал мне с гордостью: «Я хоть и не Великий, но Петр». Железнодорожный начальник, распрощавшись, ушел, и мы остались вдвоем. Петр обошел весь состав, постукивая молоточком по колесам и куда-то заглядывая. В установленное время состав дернулся и, набирая скорость, покатился.
Петр, скептически посмотрев на мою легкую одежонку, развернул свой сверток, достал такой же, как у него, плащ и дал мне: «Набрось на плечи — без него продует насквозь. Не бойся, там никаких паразитов нет». Последнее он добавил, когда я начал внимательно рассматривать эти брезентовые доспехи — плащ с капюшоном, который пристегивался. Я, естественно, поблагодарил и надел. Петр кое-что поправил и, любуясь своей работой, оценил: «Вот теперь нормально».
До Кандалакши наш товарняк «пролетел» без единой остановки. Петр оказался неразговорчивым, да и у меня не было желания говорить о чем-то постороннем — все мысли были в Кандалакше. Правда, кое-что я выяснил. Оказывается, сам он родом из Медвежьегорска, а свояк его — сверхсрочник, механик-водитель танка, служит в учебно-танковом батальоне в Пиндушах, где я когда-то проходил курсы танкистов (я припомнил этого старательного и опытного старшего сержанта). Кроме того, я понял, что состав в основном предназначен в Харьков (в порту загружали какое-то оборудование), но вторая половина будет отцеплена в Петрозаводске. Вот почему сам Петр и располагался в месте расцепки.
В Кандалакшу прибыли около двух часов ночи. Распрощался с Петром, как с родственником. Пожелал ему всего наилучшего, пригласил в гости в Кандалакшу. Он все улыбался своим щербатым прокуренным ртом и ничего не говорил. Лишь в конце выдавил:
— Ну, бывай..
Я отправился в военный городок пешком — так быстрее, чем звонить от коменданта и вызывать машину. Шел, так же как летел и ехал, и «перебирал все косточки» своим вышестоящим начальникам. Ну, неужели нельзя все сделать по-человечески, предупредить заранее? Это хорошо, что мне так повезло с перекладными. А если бы не было самолета или не посадили — ведь все билеты были проданы за месяц, это август, время массовых отпусков. А если бы не было вообще никакого поезда? Да в конце концов я лично обязан же подготовиться!
Иду, а сам смотрю на военный городок: во всех окнах свет, все улицы освещены. Внутри снуют легковые машины. Кругом люди. Захожу на контрольно-пропускной пункт, меня останавливают вопросом:
— А вы к кому?
— То есть как к кому?! К себе. Я же командир дивизии полковник Варенников. Вы что?!
— Ox, извините, товарищ полковник, не узнали. Но откуда вы такой?
До сих пор вспоминаю этот вопрос моих солдат и сопоставляю его с вопросом милиционеров к Борису Николаевичу Ельцину, когда тот пришел к ним на пост мокрый, грязный и с цветами, будто бы кто-то сбросил его с моста в речушку, накинув на голову мешок.
Однако, придя домой, глянул на себя в зеркало и ахнул: все лицо в саже и пыли, рубашка замызганная, небритый. В общем, как пещерный человек. Хорошо, что и в таком виде солдаты признали, а если бы задержали? Вот был бы номер!
Вызвал машину. По телефону переговорил со своим незабвенным другом, товарищем и сослуживцем — армавирским земляком, а ныне начальником штаба дивизии полковником Дубиным (служба опять нас свела в одну «семью») и с заместителем командира дивизии полковником Бринбергом (а на Рыбачем у меня был заместителем командира полка подполковник Гринберг). Оба были рады, что я уже на месте, и крайне удивились, что в такое жаркое для транспорта страны время мне удалось добраться в столь короткие сроки.
Мигом распределили обязанности: Дубин остается в штабе и оттуда осуществляет координацию, а Бринберг же отправляется сейчас на вокзал встречать комиссию. Мы встречаем вместе и с помощью группы офицеров развозим и разводим всех по гостиницам. Те, кто будет проверять гарнизон Пинозеро, сразу выедут на место. Группа, проверяющая гарнизон Ахмалахти (а там одна треть дивизии), может отдохнуть до утра в Кандалакше и затем отправиться на место или же в сопровождении заместителя командира дивизии отбыть сразу. Это решим на месте с руководством комиссии.
Я быстро привел себя в порядок, надел полевую форму, ведь все может быть — а вдруг поднимут по тревоге? Кстати, сказал и Дубину, чтобы он передал об этом в части. На вокзал приехал, когда до прихода поезда оставалось еще 12—15 минут. Гляжу — по перрону прохаживается командующий армией. Я подошел, представился.
— А ты откуда? — обрадовался Куликов.
— То есть как откуда? Из Гурзуфа. Отдохнул, хватит шляться по курортам, да еще и летом. Надо совесть знать. Вот и прискакал.
— Однако «прискакал» весьма оперативно. Я только не пойму, каким поездом?
— Товарищ командующий, после я все подробно доложу. Но хотелось бы знать, почему же все получилось внезапно? Ведь объект, сроки проверки и программа обычно известны минимум за неделю!
— Верно. Но в данном случае «намудрил» округ. Они даже меня не предупредили, хотя все заранее знали и программу имели на руках. Инспекция наметила проверить мурманскую 131-ю дивизию. А командующий войсками округа уговаривал проверить вашу 54-ю. Это тянулось до самого последнего момента, когда уже подоспела пора выезжать инспекции и были взяты билеты на поезд. Тогда Казаков обращается с этой просьбой непосредственно к министру обороны. При этом говорит, что 54-я дивизия и по пути движения инспекции, и Военный совет просит… Министр дал согласие. вслед за этим последовали соответствующие распоряжения, в том числе и в Гурзуф. Я приехал вчера, мы с группой поработали со штабом дивизии и в частях. Думаю, что, хотя все и произошло внезапно, мы должны отчитаться достойно.
И смотрит на меня вопросительно.
— Конечно, — говорю я, — будем стараться изо всех сил.
Подошел поезд. Команда приехала огромная. Когда «инспектирующие» высыпали на перрон, это произвело такое впечатление, будто в поезде ехали одни военные. Руководитель инспекции здесь же согласился с нашими предложениями развести членов его «команды» по проверяемым гарнизонам (оказывается, они уже в поезде сделали соответствующие перерасчеты), затем пригласил старших, я свел их с нашими офицерами, и все отъезжающие в другие гарнизоны отправились к своим автобусам. Затем мы договорились, что все остальные развозятся по гостиницам в нашем военном городке, устраиваются, а в 9.00 после завтрака встречаемся в штабе для разрешения всех организационных мероприятий.
Забегая вперед, скажу, что наша дивизия на этой проверке отчиталась весьма успешно. Поэтому, дабы меня не упрекнули в самовосхвалении, я опущу подробности, сразу перейду к принципиальному для нас итогу, но коснусь только отдельных эпизодов, где нам пришлось изрядно поволноваться.
Главным для нашей дивизии итогом было то, что она попала в приказ министра обороны. Оказывается, в 1964 году очень широко проводилось инспектирование многих военных округов, групп войск и флотов. И впервые был издан приказ министра обороны, где отмечались лучшие дивизии Вооруженных Сил СССР. Среди Сухопутных войск было отмечено шесть дивизий из двухсот девяти, входивших в их состав. В числе этих шести оказалась и наша 54-я мотострелковая дивизия. Но каких это стоило трудов! Кто подвергался проверке той еще Главной инспекции, которая была и интеллектуально, и профессионально, и морально-нравственно на должной высоте, тот знает, чего стоит получить у нее хотя бы тройку, не говоря уж о четверке и тем более пятерке.
Кстати, в числе шести была отмечена и 20-я Гвардейская стрелковая дивизия, которой в то время командовал генерал-майор Н. В. Огарков. В последующем нас свела судьба в Генеральном штабе Вооруженных Сил. Он был начальником Генштаба, а я — первым заместителем начальника Генштаба — начальником Главного оперативного управления.
Итак, наша дивизия вошла в число лучших в Вооруженных Силах. Не скрою, мне особо приятно было видеть, что командир дивизии, как и другие, тоже был отмечен в приказе министра обороны СССР. Но на пути к этому было преодолено столько препятствий! Отмечу только кульминацию. Когда вопрос оценок для всех полков был решен и уже вырисовывалась общая хорошая оценка, а в разделе боевой подготовки огневая подготовка дивизии могла быть оценена отлично, возникло одно «но». По положению, общая оценка дивизии не может быть выше оценки ракетного дивизиона. А с ним еще не проводилось главное — тактическое учение с пуском ракеты. Это учение обязан был проводить командир дивизии лично. Но практически бессонные ночи на протяжении всей проверки, начиная с момента моего прибытия, конечно, уже давали себя знать, хотя, в принципе, на здоровье я не жаловался. Но к тому времени я был измотан до предела и надо было поспать хотя бы несколько часов. Однако выкроить пару-тройку часов для этого не удавалось. Накануне учения в 22.30 меня вызвал генерал-лейтенант Борис Иванович Баранов, приказав захватить с собой план проведения учения. Доложил я ему нормально, к моему плану он отнесся одобрительно. Однако в итоге сказал:
— План хороший. Но будем проводить иначе.
И начал наговаривать мне новый план учений — с другим районом, с другими маршрутами, с другими позициями.
— А цели в ходе учения я сам буду назначать, — добавил генерал.
Отпустил меня в час ночи и приказал, чтобы в 4.00 я представил ему на утверждение новый план. Естественно, все было сделано точно к назначенному времени. Утверждение произошло без замечаний, а в 5.00 мы уже подняли дивизион по тревоге и стали выводить его в запасный район, где в последующем он будет действовать в рамках учения, и далее все пойдет по плану.
Я понимал генерала. Инспекция просто не могла принять мой план, хотя мы его и разработали в ходе инспектирования дивизии, из-за чего учение и было перенесено на последние дни. Однако инспекция именно поэтому не могла исключать того, что учение по этой схеме уже проводилось, а следовательно, всем все известно. В связи с этим первый план был на всякий случай отвергнут и пришлось оперативно составлять новый, причем само учение длилось двое суток.
Наконец все этапы были пройдены, расчеты дивизиона работали, как часы. Когда командир дивизиона подполковник Логунов, внешне похожий на Геркулеса, с головой, работающей как электронная машина, доказал уже инспекции, что свалить его невозможно, ей ничего не оставалось, как только дать «добро» на реальный пуск ракеты на полигоне — с позиции и по цели, которую укажет генерал. Сразу после разрыва головной части ракеты мы на «газиках» ринули по бездорожью к этому месту. Читатель может представить мое состояние. Оценка дивизии, напомню, не может быть выше оценки ракетного дивизиона. А в оценке дивизиона решающую роль играет практический пуск ракеты. «Газик» прыгал с ухаба на ухаб, а я думал: «Ну из каких соображений исходил и чем pyководствовался автор Инструкции для инспекции? Ведь если все полки и отдельные дивизионы получили хорошую оценку, а ракетный дивизион провел пуск на неуд и сам оценен неудовлетворительно, то и вся дивизия получает неуд! Очень странное правило, но факт, с которым не поспоришь. Я ехал и переживал как никогда. Думал про себя: «Это, наверное, уже подбирается старость. Ведь мне уже сорок!»
Приезжаем на место. Прибывшие с нами топогеодезисты отмерили, посчитали — отклонение от контрольной точки всего 17 метров! Ура! Это сверхотлично. Генерал жмет мне и командиру дивизиона руки (ему тоже разрешили выехать). Все друг друга поздравляем. Все довольны.
Я оставил дивизион на месте переночевать, отдохнуть, привести все в порядок, а на рассвете вернуться в Кандалакшу. Сам же, а также генерал и его помощники, отправились в Кандалакшу. Путь большой — по времени около четырех часов, поэтому я сразу завалился сзади на сиденье и уснул сном младенца, а офицер-оператор и водитель всю дорогу грызли зеленые кислющие яблоки, от которых челюсти сводит и глаза «вылазиют». Так что им было не до сна. В штаб дивизии мы прибыли ближе к вечеру. Там уже все всё знали и на огромной схеме (вот обнаглели!) успели проставить ракетному дивизиону все оценки, в том числе за тактические учения с пуском ракеты. Не было только общей оценки, как и у других.
Командарм похвалил нас за ракетный дивизион, а затем удалился с генералом Барановым — очевидно, подбивать окончательные итоги. Надо отдать должное и Виктору Георгиевичу Куликову, и его группе: они, конечно, хорошо помогли частям и в организации, и в мобилизации сил, и во взаимодействии с проверяющими.
Разбор прошел на подъеме. Там же командующий армией наградил отличившихся. Мы проводили комиссию, руководство армии и начали набирать обычный ритм жизни и боевой учебы.
Через два-три дня заходит ко мне начальник штаба Леонид Дубин и говорит:
— Надо ехать вам обратно в Гурзуф.
— Пожалуй, следует посоветоваться с командармом, — возражал я. — Да и времени уже много прошло. Почти две недели.
— Во-первых, если вы хотя бы недельку поваляетесь на пляже, это уже здорово. Во-вторых, можно договориться и продлить путевку. В-третьих, командарму надо позвонить и сказать, что вы поехали, иначе он опять заарканит.
Леонид как в воду смотрел: в этот же день, будто подслушав наш разговор, звонит Куликов:
— Я подумал: ну, куда ты сейчас поедешь в отпуск? Путевка кончается. В сентябре — октябре надо хорошо подготовиться к зиме. А там — подводить итоги за год, потом проведение сборов. Да и новый учебный год надо начать организованно. Кстати, в округ вместо Михаила Петровича Казакова приехал новый первый заместитель командующего округа — генерал-полковник Сергей Леонидович Соколов. Он, конечно, начнет объезжать войска, знакомиться. Хорошо, если командир дивизии будет на месте. Надо позвонить своим в Гурзуф и рассказать: так, мол, и так.
Я понял, что главное — это возможный приезд Соколова. А остальное — от лукавого. О каких итогах может идти речь, если только что проинспектирована вся дивизия? Это командирам частей самостоятельно надо проверить те подразделения, которые не подвергались общей проверке. Разгадав замысел командарма, я ответил:
— Мне все понятно.
— Что понятно?
— Что надо позвонить в Гурзуф и дать команду, чтобы по истечении срока путевки ехали домой.
— Ну да! Они приедут, и ты с ними в Кандалакше недельку отдохнешь.
Это уже было смешно, и я, конечно, не выдержав, расхохотался.
— Ты чего смеешься?
— Да как можно командиру дивизии отдыхать, находясь в дивизии? Я уверен, что вы сами в это не верите. Товарищ командующий, все будет нормально. Не беспокойтесь.
Позже мы не раз вспоминали с Виктором Георгиевичем его категорическое решение — направлять командиров дивизии в отпуск только летом (ведь служба в Заполярье), и только с семьей, и только в санаторий, и только на море. Кстати, предметом наших воспоминаний был не только этот случай, но и многое другое, но уже более позднего периода.
Осенью этого 1964 года, когда уже выпало довольно много снега и стоял приличный мороз, к нам приехал Сергей Леонидович Соколов. Поезд приходил только ночью. Я встретил его, разместил, а утром после завтрака он начал знакомиться с Кандалакшским гарнизоном.
Кстати, в составе его команды был офицер-оператор, с которым я служил на фронте в одной части — 100-м Гвардейском стрелковом полку. Это был полковник Аношкин Виктор Иванович. Умный, толковый офицер. Рвался в войска, но его из штаба не отпускали — тянет! Ну, и пускай тянет. А ведь мог бы отлично командовать дивизией.
К нам Аношкин приехал с высокой температурой, и его сразу с поезда увезли в госпиталь. А у него был документ, подписанный командующим войсками округа дивизии по тревоге. Поэтому генерал-полковник Соколов два дня все «изучал» гарнизоны дивизии, а я все хожу с ним и думаю — когда же будет главное (т. е. подъем по тревоге). В то время мне, конечно, было не известно, почему генерал задерживает. Но вот на третий день болезни В. Аношкин вышел из госпиталя.
Генерал-полковник Соколов после очередного утреннего просмотра частей Кандалакшского гарнизона вместе со мной приблизительно в 11 часов пришел в штаб, поднялся ко мне в кабинет, а его офицеры разошлись по частям, что меня насторожило. Я предупредил начальника штаба о возможных действиях. По просьбе Соколова мы сели за стол, и я развернул карту дислокации частей дивизии.
Аккуратно доложил расположение дивизии. Затем он вдруг предъявил удостоверение на право подъема дивизии (дивизию имел право поднять командующий войсками округа и выше), но из военных городков не выходить — ждать задачу. Я отдал распоряжение начальнику штаба и оперативному дежурному, обратив особое внимание на то, что части будут действовать по задаче, которую получат дополнительно, поэтому выйти только в пункты сбора.
Затем генерал, потребовав чистую карту местного района, быстро и умело набросал обстановку и сказал, что именно по ней мы и проведем командно-штабное учение. Так все и развивалось. Частям, после проверки их представителями округа, был дан отбой, и они занимались по своему расписанию. Штабы же частей со своими командирами были привлечены к этому учению. Точнее — к командно-штабной тренировке на местности. Будучи до прибытия к нам в округ начальником штаба Московского военного округа, Соколов, конечно, имел большие знания и богатый опыт в этой области. Поэтому и тренировка нам дала достаточную пользу и он, несомненно, достиг своей цели: увидел, кто есть кто. Но не обошлось и без накладок.
Ориентировочно в 14.00, уже находясь в поле, я предложил ему пообедать. Однако генерал сказал — попозже. Часа через два я еще раз предложил — он повторил то же самое. Я решил больше не навязываться с обедом, но начальнику штаба приказал, чтобы все были накормлены, естественно не прекращая боевой работы. Что касается меня, то я был уже закален Севером так, что в любом режиме жизни и работы чувствовал себя нормально, тем более в поле. Зимой, чтобы заморить червячка, два-три крутых комочка снега проглотишь и — прекрасно. А если еще представишь, что это был не снег, а «пломбир», то уже и сыт. У нас в Заполярье снег был не просто стерильный, но еще и ароматный. А летом и осенью полно грибов, хоть коси, да различных ягод. Особенно много черники, морошки, голубики, клюквы, а брусника и зимой не опадает. Районами попадаются малинники.
Вот и сейчас: коль обед откладывается на неопределенное время, я скомкал снежок в комочки и периодически подбрасываю их себе в рот. Вот уже и голова лучше работает. Еще Суворов нам завещал: «Держи голову в холоде, живот — в голоде, а ноги — в тепле». В общем, штабная тренировка продвигалась вперед. Словоохотливым генерал не был. Командующий войсками округа Казаков вообще молчал. Ну, а этот периодически, не торопясь, задавал вопросы. Ему отвечали. Но он, как правило, своего отношения к этим ответам не высказывал, видно, резервировал для разбора.
Я невольно сравнивал: когда приезжал командарм Куликов, а до него — Лосик, то все имели возможность наговориться всласть. Но у каждого начальника свои методы. Нравится тебе или нет — изволь учитывать эти обстоятельства. Служба есть служба. Но все это не означало, что надо подстраиваться под начальника. Отнюдь! Принимая во внимание все его особенности, следует высказывать только свое мнение и по обстановке, тем более если требуется доложить решение. А уж коли объявил его — добейся, чтобы оно было выполнено. Так воспитывались и подчиненные, особенно командиры полков. Мало того, они знали, что если доложил решение, а оно было воспринято молча, то надо действовать без оглядки и никогда не допытываться: «Вы утверждаете или у вас есть вопросы, замечания?» Нет! Только вперед! Тактические учения, как и бой, — это не академический курс, где можно дискутировать: правым флангом наносить главный удар или левым. Решение принято, объявлено — значит, всё должно быть поставлено на всестороннее его обеспечение и проведение в жизнь.
Приблизительно так мы действовали и на этот раз. Особых замечаний не получили. Где-то часов в 20.00 генерал сказал: «Вот теперь можно и пообедать». А мы, «наступая», не дошли до Аллакурти километров 20—30. Нам принесли в автобус еду. Мы молча, но с аппетитом поели, попили чайку. Затем в штабном автобусе разобрали сложившуюся обстановку и генерал объявил «отбой».
Приблизительно через час собрались командиры частей и начальники штабов. В течение часа генерал провел разбор. Отметил в лучшую сторону командиров полков Прокудина и Крапивина, а также похвалил штаб дивизии во главе с Дубиным. Поставил задачи.
Ночью мы вернулись в Кандалакшу, и в эту же ночь генерал-полковник Сергей Леонидович Соколов уехал в 131-ю мотострелковую дивизию в Мурманск. Провожая группу на вокзале и прохаживаясь в ожидании поезда, я почувствовал, что генерал уже стал менее официален, «ледок» подтаял и повеяло «миром». Хотя и «войны» не было. Но официоз был.
Проводив руководство, занялись своими житейскими делами. Утром я еще не успел собраться с мыслями, чтобы звонить в Петрозаводск, как Куликов сам оттуда вышел на меня: «Ну, как?» Доложил — как! Все подробности, естественно, выложил. Командарм помолчал, а затем неопределенно сказал: «Понятно…»
Не прошло и месяца, командарм снова звонит:
— Слушай, надо организовать охоту на оленя. Это же красота — северный олень!
Я про себя подумал: командарм вроде не охотник и никогда даже не проявлял интереса к этой области, а тут — на тебе!
— А кто будет охотиться? — спрашиваю.
— Да какая разница кто? Надо.
— Дело в том, что, во-первых, сейчас уже очень короткий день — светлого времени всего шесть-семь часов; во-вторых, если это на вашем уровне, то я предложу лучше охоту на лося — это наверняка; в-третьих, если речь идет именно и обязательно об олене, то надо отыскивать стада, а это не так просто.
— Я тебе позвоню через час.
Разговор происходил утром во вторник. Действительно, через час звонит:
— Приедут на оленя командующий войсками округа Казаков, первый его заместитель Соколов и, разумеется, я.
— На какой день готовить?
— На субботу. Они едут в Мурманск, но по пути в субботу и воскресенье заглянут к вам, а затем мы все поедем дальше.
Машина закрутилась. Еду в райисполком отыскивать местных охотников. Они рассказывают, как это сделать, и берутся организовать охоту, естественно, с нашей помощью.
Вторник у них ушел на сборы. Среда и четверг — на отыскание стада и определение способа их загона в нужную нам долину, где будет в снегу лежать засада из охотников. Вечером в четверг докладываю командарму:
— Стадо нашли, но далековато — в районе озера Имандра.
— Это в сторону Африканды?
— Да, севернее Кандалакши. Надо ехать на машине до озера и, не доезжая Африканды, свернуть налево, на запад в общем направлении на Ковдор. Между Африкандой и Ковдором стоит гора Уполокша — южнее Лапландского заповедника. Там большая долина, где пасутся дикие олени, потому как под снегом много ягеля. Придется несколько километров проехать по озеру.
— Ну, а как лед на озере?
— Нормальный.
— Итак, мы выезжаем.
Как всегда, в 3.00 часа поездом «Москва — Мурманск» приехал в своем вагоне Казаков. Вместе с ним Соколов и Куликов. Вагон отцепили и поставили в тупик. Вышел порученец командующего и сообщил: «Утром в 9.00 все трое после завтрака готовы ехать в военный городок. Группа офицеров штаба округа уже этим поездом следует в Мурманск в 131-ю дивизию. А Казаков, Соколов и Куликов побудут у вас в Кандалакше сегодня весь день, а затем в следующую ночь, т. е. с субботы на воскресенье, отправятся в Мурманск.
С зазором в полчаса я подъехал на двух машинах к вагону. Вскоре генералы вышли. Командующий войсками округа Казаков, Соколов и Куликов сели в «Волгу», а я с порученцем командующего — в «газик», и мы отправились в дивизию. Командующий войсками стал медленно обходить части и внимательно, детально изучать положение дел. А в это время мне по радио из района охоты сообщили, что все готово: стадо приближается, загонщики на своих местах — надо начинать. Я незаметно доложил обо всем Куликову. Тот рассказал Соколову. Последний кивнул головой, но командующему войсками не доложил, видимо, не решившись прервать доклад. А Казаков медленно переходит из одной казармы в другую, задержался возле парка боевых машин. Командир полка полковник Прокудин подробно докладывал, а Казаков терпеливо выслушивал. Затем мы переехали в ракетный дивизион дивизии. Во время посадки в машины я вынужден был уже резко сказать Куликову, что им надо немедленно ехать или отказаться от затеи поохотиться — светлое время скоро кончится.
У ракетчиков командующий опять «застрял». Командир дивизиона начал подробно докладывать, как вверенный ему личный состав добыл отличную оценку на инспекторской проверке. Был парково-хозяйственный день. Все находились на обслуживании техники. Конечно, Казакова потянуло туда, а командиру дивизиона того только и надо — он взахлеб рассказывал о достоинствах нашей техники.
А мне тем временем по радиостанции, которая стояла в «газике», из района охоты продолжали идти доклады о том, что все готово и надо поторопиться. Смотрю на часы — уже 13.30, то есть осталось 2—2,5 часа светлого времени. Тогда я громко говорю Куликову, чтобы слышал Казаков: «Если мы сейчас не выедем, то нет смысла вообще ехать. Скоро стемнеет».
Учитывая такой оборот, Соколов поддержал меня: «Товарищ командующий, комдив прав. Скоро стемнеет, надо ехать». Казаков еще немного походил, потом молча направился к нашим машинам. Около часа ехали на автомобилях. Затем на берегу Инандры пересели на ГТС (их было два — в один забрались мы все, а второй страховал нас) и отправились по заснеженному льду озера к месту охоты. Рассчитывали, что поездка займет минут 20—30. Но, выехав на середину озерной части, наш ГТС стал продавливать лед и проваливаться. Поверх ледяных глыб и снега начала подниматься вода. Это вызвало у механика-водителя (рядом с ним сидел Казаков, а мы все сзади) некоторое замешательство. Я скомандовал:
— Вперед!
— Есть вперед, — повторил механик-водитель и дал полный газ.
ГТС вырвался из этой пучины, но, не проехав и 50—70 метров, опять провалился. И так продолжалось около полутора километров. Генералы Соколов и Куликов на меня наседают: «Ты куда нас затащил? Тут беда может случиться! Почему лед проваливается?»
А я молчу. Только изредка подбадриваю механика-водителя: «Все правильно! Вперед! Пошевеливай». Казаков не проявлял никаких признаков недовольства или опасения. Сидел молча и только смотрел вперед. Больше всех переживал Куликов — как бы чего не стряслось.
Что же касается меня, то мне уже нечего было терять: провалимся и потонем — так все вместе. Но, совершенно не показывая вида, что мы в сложнейшей опасности, я продолжал утверждать: все нормально. Хотя сам не мог понять — а что же происходит? Это потом уже из рассказов наших офицеров стало известно, что руководство гидроэлектростанции несколькими днями раньше нашего приезда сделало пуск излишней воды, которая накрыла сверху материковый (в 60—70 сантиметров) лед на полметра. Эта вода сверху образовывала второй панцирь льда, но тонкий — сантиметров в 10—15, а между этими ледяными пластами был слой воды. Вот почему мы хоть и проваливались, но вскоре выползали на ледяную кромку и шли дальше.
На эту езду с препятствиями мы потратили почти час. К месту охоты прибыли, когда уже стояли сумерки. Запросили по радио посты загона. Нам ответили, что еще можно попытаться «тронуть» стадо и погнать. Все, кроме меня, переоделись — надели шапки-ушанки, теплые куртки и брюки, байковые портянки и валенки, вылезли из ГТС и под руководством охотника-специалиста спустились в долину — это метров 500—700 от нашей стоянки и залегли цепью в снег, метрах в 50—70 друг от друга. Однако командующий войсками с нами не пошел — темно и холодно. Остался сидеть в теплом ГТСе и наблюдать за нашими действиями. Радиостанция тоже осталась в ГТСе. Минут через 30 нашего лежания по радио сообщили, что загон пошел, стадо поднялось. Мы зарядили ружья. Соколов на всех цыкнул, чтобы никто не шевелился. Эта мера была правильной. Северный олень — очень чуткое животное. И, что особенно важно, он несется как метеор — со скоростью 70—80 км/час. При этом надо учесть, что цвет у него светло-пепельный, поэтому на фоне снега ночью без подсветки вообще не увидишь. Но когда мы залегли, то фоном вдалеке, метрах в 500—600, был темный лес. Это облегчало обстановку. К тому же на месте стоянки наших ГТСов я поставил двух человек, которые должны были с началом нашей стрельбы осветить всю долину.
Было уже слышно, как вдалеке прозвучали два выстрела, а затем загонщики создали шумовой эффект. Наступившая ночь, точнее, вечер был очень тихий. Над долиной сияло звездное небо. Мороз был небольшой — около 20—25 градусов, но когда, не двигаясь, долго лежишь в снегу, то, естественно, коченеешь. А я оказался в худшем положении. Пока все переодевались, я сбегал на рубеж, который должен занять для стрельбы, проверил — все ли готово, и вернулся обратно. Шапку и куртку пришлось надевать на ходу, успел схватить ружьё и вместе со всеми отправиться на огневой рубеж. Конечно, брючки и сапожки, явно не рассчитанные на лежку в снегу, «давали о себе знать». Не притупляя бдительности, полностью погрузившись в наблюдение за долиной и стараясь в очень отдаленных шумовых действиях загонщиков распознать топот оленьих копыт, я все-таки энергично двигал пальцами ног, напрягал и отпускал мышцы бедер, чтобы не отморозить ноги.
Шум стал приближаться. Уже можно было различить звуки рожков. Куликов начал было ворочаться в своей снеговой ячейке (наверное, проверял — сможет ли он двигаться или уже все?), но Соколов заворчал на него, и все опять стихло. Да и звуки стали жидкими. А через некоторое время вообще все замолкло. Я почувствовал неладное. Вообще с момента начала нашего похода сюда уже было видно, что все перезрело и охотиться было поздно. Поэтому и зародилась неуверенность. Когда добрались до места, это чувство еще более усилилось. Вдруг слышу сзади скрип снега. Оборачиваюсь — к нам от ГТС бежит человек: «Командующий приказал всем возвращаться — стадо оленей ушло в параллельную долину».
Мы поднялись, размяли заледеневшие тела и, чертыхаясь, пошли к ГТС. Казаков, окая, как истинный вологжанин, встретил нас весьма «ласково»:
— Дурокам зокон не писон. Полежали в снежочке и хватит. Я знал, что затея пустая. Забирайтесь в машину и поехали обратно.
Я, конечно, злился, но сдерживал себя: приехали-то вместе с темнотой, а кто в Заполярье охотится по ночам?! Но все-таки я связался по радио с загонщиками и узнал, что стадо действительно умчалось в соседнюю с нами долину. А заранее перекрыть ее было невозможно, так как это спугнуло бы оленей.
В общем, мы намаялись изрядно, а толку никакого. Как говорится в народе: охота — пуще неволи. В обратный путь двинулись тем же маршрутом, но пробовали идти параллельно с прошлым путем. И опять проваливались в ледяную купель, и опять из нее выбирались. Когда образовывалась очередная полынья, то она сразу почему-то начинала парить. Каждый раз, как мы проваливались, Соколов и особенно Куликов выразительно смотрели на меня, будто спрашивая: «Это что — уже конец?» Но, понимая, что я и сам этого не знаю, переводили взгляд вперед, а впереди — с невозмутимым видом сидел флегматичный Казаков и рядом — потный от напряжения механик-водитель. Приблизительно через час мы добрались до берега, где на дороге нас ждали машины. Но здесь уже был разбросан крохотный палаточный городок. Я пригласил всех в большую палатку. Внутри она была ярко освещена электрическим светом, посередине, ближе к задней стенке, стоял накрытый для трапезы красивый и весьма аппетитный стол. Если учесть, что мы еще и не обедали, то можно понять наш немой восторг.
Казаков остановился посреди палатки и, глядя на стол, выдал (конечно окая):
— Вот дураки-то! Сюда сразу надо было и ехать.
Все повеселели, стали шутить. Сняли верхнюю одежду, здесь же, в углу, помыли руки и принялись за еду. Все было свежее, вкусное. «Гвоздем программы» был, конечно, наш заполярный деликатес — олений язык. Все за столом действовали активно, а Казаков не унимался:
— Вот если бы вы все в поле сейчас так работали, как за столом.
Естественно, охотники стали отбиваться:
— Мы бы и там показали класс, если было бы во что стрелять.
— Если бы да кабы…
Обед-ужин шел к концу, как вдруг в палатку входит крепкий мужичок лет пятидесяти, с бородкой, тащит в руках оленью голову и прямо к Казакову:
— Михаил Ильич, мы таки одного завалили, когда стадо свернуло в сторону. Смотрите, какой красавец! Это в доказательство, что олени были.
Все встали из-за стола и начали рассматривать оленью голову. Действительно, красавец! Северный олень значительно меньше центральноевропейского и рога у него тоже намного меньше, а главное — нет симметрии в развитии обеих ветвей рогов. Здесь же было какое-то исключение. Очень светлая голова и шея, а на этом фоне — черный, с большими, слегка вывернутыми ноздрями нос, черные огромные глазища, темные уши и черная линия шерсти, которая идет от носа и, расширяясь ко лбу, а затем сужаясь, бежит по холке. Что и говорить — красавец!
— Даже жалко такого, — промолвил кто-то, вздыхая.
— Но он уже староват. Посмотрите на зубы, — и охотник задрал оленью губу. Действительно, зубы были сильно стерты, особенно передние. Все наперебой начали высказываться об оленях и их повадках, стараясь блеснуть знаниями в этой области. Заключил Казаков:
— Что и говорить-то! Олень отменный.
Снова уселись за стол — попить чаю. Казаков усадил с собой охотника, и тот за едой рассказывал ему о мире зверей этого края. Остальные охотники тоже уже пришли на лыжах и ужинали в других палатках. Оказалось, что «наш» охотник родом из Белозерска. Это на севере Вологодской области. Такое обстоятельство внесло еще больше тепла в отношения собеседников — ведь земляки.
Наконец, закончив трапезу, мы поехали в Кандалакшу. Дорога была расчищена (наши дорожники всегда были на уровне), поэтому шли с приличной скоростью. Впереди катилась «Волга» с тремя генералами, а за ней мы жали на все педали, чтобы не отстать. Не доезжая 10—15 километров до Кандалакши, «Волга» вдруг резко взлетела на ровном участке дороги, затем, приземлившись и вихляя вправо-влево, все-таки выровнялась. Мы притормозили, нас развернуло, и мы боком перекатились через не очень глубокую, но широкую канавку. Эта встряска, конечно, мигом согнала со всех сон. А в довершение всего пассажиры «Волги» ушибли головы. Таким был финал нашей неудавшейся охоты. Позже Куликов рассказал мне об этом злоключении подробно:
— Я не спал. Внимательно смотрел за дорогой. Никаких препятствий не было, и вдруг ни с того ни с сего всех подняло и ударило о крышу — папахи наши свалились, но они самортизировали удар, затем машина снова взлетела, с грохотом опустилась на дорогу, и мы ударились еще раз. Не знаю, почему у «Волги» не отвалились колеса? Но водитель справился с управлением и движение нормализовалось. Наблюдаю за реакцией Михаила Ильича — он надел папаху и, немного склонившись влево, правой рукой полез в карман шинели. У меня почему-то мелькнула мысль — сейчас вытащит пистолет. Вдруг он достал яблоко и совершенно невозмутимо начал им аппетитно хрустеть.
К вагону подъехали уже в полночь. Распрощались, но в три часа ночи я еще раз подъехал сюда, чтобы убедиться, что вагон прицепили к проходящему в Мурманск поезду. Вышел порученец: «Все храпят». Я пожелал счастливого пути. Поезд тронулся, и я уехал домой досыпать.
Но сон не шел. Одолевали разные думы, как ни странно, весьма далекие от этой злосчастной охоты. Еще не остыли в памяти недавние события, которые в октябре этого 1964 года произошли в Москве — сняли наконец Никиту Хрущева, освободив его от всех государственных и партийных постов. Пленум ЦК КПСС, так сказать, устранил негативные наслоения субъективизма и волюнтаризма. Мне же совершенно было непонятно, как мог Пленум так быстро устранить те негативы, которые породил Хрущев? Пресечь пагубное развитие последствий субъективизма и волюнтаризма — это было можно и нужно. Так же, как избрать новый курс по различным государственным стратегическим направлениям. Например, отношение к армии: надо было от хрущевских перегибов перейти к нормальному развитию, без потрясений. Так же и в сельском хозяйстве — не выдавливать из него последние соки, а поднять его, поощряя при этом индивидуальное, а также подсобное хозяйство промышленных предприятий, как было при Сталине. А возьмите позицию, которую Хрущев занимал по отношению к народу. Никогда не забуду его выступление в начале 60-х годов на стадионе в Мурманске. Мы были поражены его поведением. Собрались десятки тысяч людей, а он в полупьяном состоянии начал хамить и оскорблять народ. Я видел не лицо лидера Великой страны, а рыло. Неудивительно, что он отдал в июне 1962 года приказ расстрелять в Новочеркасске бунт народа в связи с перебоями в снабжении города. Это было первое «потепление» и реальное проявление «демократии». А хрущевские опыты в общегосударственном масштабе, так сказать, по совершенствованию системы управления? Сколько вреда принесли его необдуманные, неграмотные «реорганизации» и «эксперименты».
Кое-кто старается его обелить во внешней политике. Например, он-де пошел на компромисс с Кеннеди и тем самым погасил Карибский кризис. Но кто этот кризис породил? Хрущев. А ведь тогда мир был на грани войны с возможным применением ядерного оружия. Конечно, революционная Куба для США — что красная тряпка для быка. И по понятным причинам американцы всячески давили на Кубу, в том числе применяя свой излюбленный метод экономической блокады, демонстрацию силы — посылали к ее берегам свои военные корабли, в небе круглосуточно летали самолеты стратегической авиации США. Но, сделав через ТАСС осенью 1962 года серьезное заявление, в котором США предупреждались, что в случае их агрессии против Кубы эти действия не останутся безнаказанными, наше правительство (а точнее Хрущев) не должно было переходить тот рубеж, за которым явно открывается катастрофа. Но Хрущев пошел именно по этому пути — тайно от всех, в том числе (как это выяснилось значительно позже) даже втайне от нашего посла в США. Завез на Кубу 42 оперативно-тактические ракеты с ядерными зарядами, которые простреливали США до Вашингтона, Нью-Йорка и Чикаго включительно. Причем, учитывая небольшое подлетное время и достаточную мощность заряда, — это, конечно, была открытая угроза США и в целом угроза развязывания мировой ядерной войны.
Необдуманный шаг не только не снял угрозу нападения США на Кубу, а провоцировал это нападение.
Поняв наконец, куда он, Хрущев, вогнал нашу страну, и не имея за душой никаких вариантов к маневру, он вынужденно соглашается на предложение Кеннеди: Советский Союз вывозит свои ракеты, а США обязуются не нападать на Кубу. В итоге США выступают как победитель, а СССР — унижен до предела. Больше того, США представляются хранителем международной безопасности, предотвратившим ядерную войну.
Разрыв с Китаем — это тоже «заслуга» Хрущева.
Конечно, сейчас все надежды были на нового первого секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева. Как он себя проявит? Ведь у нас такая громадная страна!
Между тем зимняя учеба 1964—1965 годов осталась позади. Мы сами подвели итоги.
В отличие от прошлых лет очень торжественно отметили 20-летие Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Это был действительно праздник всего народа. Мы почувствовали, что народу возвращают его Величие. В этом проявились первые шаги Л. И. Брежнева.
После майских праздников командующий Ленинградского военного округа проводил сборы командиров дивизий, бригад и выше. Как-то на общее построение перед очередными занятиями приехал Казаков. Он прошел вдоль строя, здороваясь за руку с каждым. Остановился возле меня и громко, так, чтобы слышали многие, начал отчитывать. При этом когда он кем-то или чем-то был расстроен, то окал значительно сильнее:
— Товарищ Воренников, вы что, в Москве окодемию себе пробиваете?
— Товарищ командующий, нигде ничего я себе не пробиваю, это не в моих принципах. И то, что вы говорите, я впервые слышу.
— Ну, как же! Мне все названивают из Москвы, и все Воренников, да Воренников, в окодемию, да в окодемию.
— Мне ничего об этом неизвестно.
— Разберемся.
Когда был объявлен перерыв и наш строй рассыпался, товарищи, конечно, начали меня атаковывать: «Ну, чего темнишь? Нам-то можешь все честно рассказать? Давай выкладывай!»
Подошел Куликов и высказал предположение, что, возможно, мой рапорт, который был подан три года назад, начал сейчас «действовать». То есть кадровики сами его подняли, учли результаты, которые имеет дивизия, и начали толкать меня вперед, на учебу. Но, насколько мне было известно, от округа прошли утверждение только два кандидата — полковник В. Черемных и полковник Д. Язов (оба из управления округа). Что же касается меня, то я сам терялся в догадках — кто мог подтолкнуть мое дело? Очевидно, командующий армией В. Г. Куликов был прав: это сделали сами кадровики. Но если это действительно так, то стимулятором был, несомненно, полковник Чичвага. Мне неудобно было к нему обращаться, хотя любопытство (именно любопытство) подталкивало к этому.
И вдруг все развязывается в считанные дни. В июне приходит приказ министра обороны, объявляющий Постановление Совмина о присвоении группе офицеров генеральских званий. В том числе первое генеральское звание получил и я. Было это весьма неожиданно — обычно звания такого типа присваивали к 7 ноября, 23 февраля и к9 мая. А через месяц пришла выписка из приказа министра обороны о моем зачислении слушателем Военной академии Генерального штаба.
Я получил письменные поздравления о присвоении мне воинского звания «генерал-майор» отовсюду, до министра обороны включительно. Но в связи с зачислением меня слушателем академии позвонили только двое, и оба из армии. Первым был, конечно, Чичвага:
— Валентин Иванович, я поздравляю и рад за вас, что все-таки вас зачислили слушателем академии.
— Спасибо, — говорю я. — Но как это все-таки получилось?
— А я держал вопрос о вашей учебе на контроле. Вы в свое время рапорт написали, затем вас поставили на дивизию, поэтому будировать эту проблему было некстати, а сейчас вам пошел 42-й год, а это предел поступления в академию. Поэтому я начал кое-кого шевелить. В Главном управлении кадров меня поддержали, хотя в округе не все были согласны с этим.
Я тепло и искренне поблагодарил Чичвагу. Это замечательный человек и настоящий кадровик. И не потому, что он сделал много доброго для меня лично, а потому, что по отношению вообще ко всем офицерам он был весьма внимательным и справедливым.
Позвонил в этот же день и Куликов:
— Поздравляю. Наконец-то справедливость восторжествовала.
И далее сказал много теплых, хороших слов — не формально, а искренне. Я тоже был искренне ему благодарен и за «генерала» и за академию. Но должен заметить, что в наше время командир дивизии мог получить «генерала», хорошо проявив себя в течение не менее двух-трех лет. И все-таки, если бы командарм не представил меня к званию, хоть я формально под этот установленный порядок и подходил, то мне, конечно, еще пришлось бы ходить в полковниках и год, и два.
Итак, я слушатель Военной академии Генерального штаба. По установленному порядку я должен был уйти в отпуск и отдыхать весь август, а 25. 08. 65 прибыть в академию. Но мы с Куликовым договорились, что ни в какой отпуск я не иду (надо же и совесть иметь: получил генерала, зачислен в академию — да еще и в отпуск?!), а занимаюсь дивизией, готовлю все к передаче, 25-го выезжаю в Москву, 26-го являюсь в академию.
Сборы, как всегда, были недолгими. Но прощания — душевными и теплыми. В установленное время я прибыл в академию. Мне выделили на семью из четырех человек трехкомнатную квартиру в академическом общежитии на проспекте Вернадского, дом 25. И хоть комнатки были небольшие, но они полностью обеспечивали наши потребности. Мы даже могли принимать гостей на несколько суток. Кстати, у нас останавливался и командарм Виктор Георгиевич Куликов со своей супругой Марией Максимовной.
В первый же день мы приступили к приведению квартиры в порядок. Провели разведку в отношении школы для ребят, познакомились с соседями. Вдруг через два дня вызывают в академию. Прихожу — мне вручают телеграмму следующего содержания:
«Генерал-майору Варенникову срочно прибыть к командующему войсками округа генералу армии Казакову тчк Белецкий».
Мои попытки навести справки — что случилось, к чему мне готовиться, какие взять документы и т. д. — были бесплодны. В этот же день 29 августа вечером выезжаю поездом «Красная стрела» и утром 30-го прибываю в штаб округа. Иду прямо в приемную командующего в надежде, что смогу предварительно разобраться в обстановке. А вдруг он поломал все с моей учебой? Это был бы тяжелый вариант, но если это произойдет, рассуждал я, то буду проситься на свою родную дивизию. Все-таки столько труда вложено, да и дела идут неплохо.
Прихожу в приемную — все знакомые лица. Не успел я открыть рот и спросить, что происходит, как порученец говорит: «Командующий ожидает вас, заходите». Я пытаюсь все-таки уточнить, а мне в ответ: «Там все узнаете», — и открывает мне дверь. Я собрался и шагнул через порог — была не была!
— Товарищ командующий, генерал-майор Варенников по вашему приказанию прибыл.
Я не стал говорить: «слушатель Военной академии Генерального штаба», чтобы этим не раздражать Казакова. Он же был против моей учебы. Мало того, меня фактически зачислили слушателем против его воли.
Кабинет командующего был небольшой, но очень уютный, с шикарной лепкой и росписями. Посередине комнаты стоял длинный стол для заседаний, а в конце поперек — письменный стол командующего. Он сидел под большим красивым сводом арочного типа. Сам выглядел весьма эффектно: сверкающий, переходящий в большую лысину лоб, розовое лицо и буквально красные щеки, небольшие, но выразительные глаза, пушистые свисающие вниз усы, нарядный китель с планками многих наград. Словом, Казаков — во всей своей красе, на голубом фоне стены и под сводом — был как святой с ореолом.
«Ну, что мне выдаст этот святой пророк на сей раз?» — подумал я после доклада о прибытии. Доложил и застыл у двери (на всякий случай). Командующий не торопясь, довольно легко поднялся и степенно подошел ко мне, улыбаясь в усы и на ходу говоря: «Здравствуйте, товарищ Воренников, здравствуйте».
Чувствуя «мирную» обстановку, я тоже сделал несколько шагов к нему навстречу. Казаков поздоровался за руку, усадил меня ближе к письменному столу, а сам вернулся на свое место. И, окая, конечно, начал издалека: «Как вы одоптировались в окодемии? Кто из наших в вашей группе? Как устроились с жильем? Забрали ли вы семью? А кому передал дивизию?»
Я охотно и подробно отвечал на все вопросы, чувствуя в них добрую основу, отсутствие какой-нибудь опасности. И, не скрою, удивлялся столь необычной разговорчивости Казакова. Затем его вопросы сменились пространной тирадой. Он говорил, что я хорошо командовал дивизией, что дивизия по ряду причин была «серой», а я ее поднял и она стала лучшей, что я способный командир и т. п. В общем, продолжал в этом духе несколько минут. Видимо, во время его речи я выглядел не лучшим образом, потому что он вдруг спрашивает:
— Вы что так удивленно на меня смотрите? Я говорю так, как оно есть. Не преувеличиваю. И кумандующий (Казаков в словах командир и командующий букву «о» заменял в разговоре на «у») подписал приказ, где объявляет вам благодарность и награждает чосами. Поздравляю вас.
Я встаю.
— Служу Советскому Союзу! — как всегда громко, ответил. И, вконец ошалевший, во все глаза смотрел на Казакова. Он никогда и нигде не говорил много. И тем более был очень скуп на поощрения и похвалу, особенно в такой форме. Что это с ним происходит?
Командующий вручил мне красивую, сафьяновую, малинового цвета папку, где был приказ, а также коробочку с часами. Сказал на прощание: «Спасибо. Желаю вам хорошей службы! До свидания». Я ушел, но еще долго сидел в приемной, приходя в себя. Ребята посмеивались: «Вот видите, как все хорошо».
До отхода поезда у меня был весь день. Я обошел всех своих друзей и товарищей. Зашел, конечно, и к начальнику штаба округа генерал-лейтенанту Ивану Ильичу Белецкому, который давал мне телеграмму. Это был весьма общительный, умный и деловой человек. Он был рожден для штаба: всегда всё знал, всё помнил, всё связывал, своевременно и толково отдавал распоряжения, был всегда надежной и верной опорой командующего. Я все ему рассказал. Иван Ильич на мое удивление — чем вызвано такое высказывание командующего — ответил однозначно: «Он сам уже сожалел, что противился вашей поездке в академию и тем более что вы уехали так незаметно. Михаил Ильич чувствительный человек, поэтому этим шагом решил все поправить».
Конечно, мне все это импонировало. В Москву вернулся в приподнятом настроении. И сразу с «корабля на бал» — с поезда в академию, где утром 31 августа провели последнее организационное совещание, познакомились в группах, изучили все академические системы, а 1 сентября началась учеба.