Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 1/Часть 2/Глава 5

Отдельно об Одере и Берлине. Конец войны в Европе —конец Великой Отечественной. Парад Победы

---

Военно-политическая обстановка на фронтах. Некоторые подробности о втором фронте. Висла — Одер, небывалые темпы. Опять плацдарм, но у Кюстрина. И опять медсанбат. Впервые близко Жуков. Самолеты-снаряды, как психологический фактор, но это и последние конвульсии. Наконец-то решающее наступление! Немцы все-таки вояки хорошие. Да и государственная система могла мобилизовать многое. Зееловские высоты — крепостные ворота к логову зверя. Штурм Берлина. Руины — как в Сталинграде. Правительственный квартал — Вильгельм-штрассе. Парламентеры, переговоры. Падение Берлина. Рейхстаг и знамя Победы. Капитуляция Германии. Парад Победы в Москве. Парад союзных войск в Берлине.

---

Шел четвертый год Великой Отечественной войны — самой тяжелой войны за всю историю человечества, которая уже к декабрю 1944 года унесла десятки миллионов жизней.

Принципиально на советско-германском фронте обстановка складывалась таким образом, что ни на одном из основных направлений стратегическая инициатива уже не могла перейти в руки гитлеровского командования, даже если бы Гитлер приказал бросить сюда все и сосредоточить усилия только в одном районе. Советский Союз все больше и больше наращивал свои силы. Советская Армия располагала такой мощью, которой никто не мог противостоять. Мы уверенно шли к Победе.

Открытый США и Великобританией второй фронт в Европе решающего значения на военные события уже не имел, хотя и оттягивал на себя определенные силы немцев. Восточный фронт в Европе оставался главным и решающим фронтом всей Второй мировой войны.

В то же время к декабрю месяцу 1944 года Западный фронт в Европе полного статуса так и не приобрел. Высадив, наконец, морской и воздушный десанты на севере Франции, англо-американцы понемногу адаптировались и, не торопясь, используя успех действий наших войск в весенне-летнем наступлении, начали расширять свой плацдарм, а затем организовывать наступление войск в общем направлении на Германию, на Берлин.

Подчеркиваю, открытие второго фронта, конечно, уже не имело серьезного значения в оперативно-стратегической обстановке, хотя сама высадка десанта с военных позиций должна быть оценена высоко. Но англо-американское руководство в этом акте преследовало именно политическую цель: максимально укрепить позиции США и Англии в странах Европы и одновременно всячески препятствовать Советскому Союзу распространять свое влияние.

Руководство США и Англии придавало большое значение высадке своих войск на севере Франции. Предусматривалось, что они нанесут поражение немецко-фашист-ским оккупантам там, в Западной Европе, и освободят от них Францию, Бельгию и Голландию с последующим развитием наступления на Германию.

О том, что такая высадка рано или поздно может произойти, немецкое командование, несомненно, знало, однако, несмотря на эту угрозу, усилить это направление должным образом не имело возможности. Да и другие политические мотивы не позволяли это сделать. Поэтому в Западной Европе было немецких войск крайне мало, тем более что на Восточном фронте обстановка с каждым днем становилась все хуже и хуже. В то же время читатели старшего возраста, очевидно, помнят неимоверную трескотню в средствах массовой информации того времени о так называемом «Атлантическом вале», который якобы создан немцами на Западе Европы в целях защиты ее от возможных десантирований. Немцы и англо-американцы расписывали этот «вал» в стихах и красках как мощнейшее и непреодолимое препятствие. Фактически же вообще ничего похожего не было. Лишь одно эффектное название, на что Гитлер и его генералитет были мастерами, да массированная реклама, развернутая Геббельсом и англо-американскими средствами массовой информации.

Для той и другой стороны было очень выгодно пропагандировать неприступность и непреодолимость несуществующего «Атлантического вала». Уверен, что читатель уже понял, чем объяснялась эта парадоксальная ситуация, когда враждующие стороны наперебой расхваливали один и тот же предмет. Немцам это было нужно, чтобы скрыть свою фактическую слабость в Европе, вселить, так сказать, страх англо-американцам, точнее, военно-политическому руководству США и Великобритании. А последним это тоже было как нельзя на руку. Они приняли «игру» немцев и не только подтверждали то, что пропагандировали немцы, но и усиливали эту пропаганду, используя убедительный предлог для затягивания открытия второго фронта против Германии в Европе. И это им удавалось.

Однако с наступлением лета 1944 года союзникам стало ясно, что тянуть дальше нельзя: фашистская Германия и ее коалиция истощаются, а Советский Союз, наоборот,— становится все более могущественным и во втором фронте уже не нуждается. Поэтому Западу надо было не упустить политическую ситуацию и объявить свое присутствие в Европе. Тем более надо было выполнить решение Тегеранской конференции.

Итак, англо-американское командование окончательно принимает решение о высадке воздушного и морского десанта на севере Франции в начале июня 1944 года.

Десантирование на севере Франции союзники провели 6 июня 1944 года. К этому времени вермахт в Западной Европе был представлен следующим образом.

Автор не является участником и не намерен делать подробнее описание этой сложной десантной операции, которая по своим масштабам является непревзойденной. Это уже сделано нашими историками. Однако некоторые фрагменты, характеризующие обстановку и саму операцию, я обязан дать.

Все немецкие войска насчитывали 58 дивизий (в т. ч. только 9 танковых). Из них 33 дивизии фактически не имели средств передвижения и могли решать задачи только вблизи своих пунктов дислокации. Остальные дивизии или только начали формироваться, или восстанавливались после перенесенного разгрома. Но важно также иметь в виду, что максимальная укомплектованность дивизий составляла 70—75%, т. е. их численность не превышала 10 тысяч человек, тогда как пехотная дивизия немцев по штату насчитывала почти 13 тысяч, а танковая — 17 тысяч. Кстати, в танковой дивизии по штату значилось 200 танков, фактически же было от 80—90 до 100—130 единиц.

Таким образом, на огромной территории нескольких европейских стран с протяженностью побережья на севере и западе более 2000 километров, а на юге почти 1000 километров находилась, конечно, далеко не мощная группировка немецкого командования.

Но еще более интересно то, что фактическая подготовка к возможному десантированию в середине 1944 года начала проводиться англо-американским командованием уже конкретно с конца 1943 года, или за полгода до начала действий, т. е. сразу после Тегеранской конференции. Причем если говорить об условиях подготовки этой операции, то они были уникальными, о чем свидетельствует английский историк Л. Еллис в книге «Победа во 2-й мировой войне» (с. 28): «Союзники имели такие преимущества, какие обычно получает только агрессивное государство. Они располагали достаточным временем для подготовки операции с той тщательностью и продуманностью, которую требовала ее сложность, на их стороне были инициатива и возможность свободного выбора времени и места высадки».

Наиболее наглядным примером длительной и капитальной подготовки операции является факт разрушения на территории Франции ударами авиации союзников всех основных железнодорожных объектов противника (кстати, одновременно было уничтожено и около 1500 локомотивов), а также уничтожения всех мостов на реке Сене от ее устья до Парижа включительно. Естественно, это крайне отрицательно сказалось на проведении оборонительной операции немцами. Но и сами действия десантов союзников заслуживают положительных оценок.

Ночью, накануне высадки основного десанта, а им являлся морской десант, решались две крупные принципиальные задачи.

Первая — ударами авиации уничтожались артиллерийские батареи, узлы сопротивления, важнейшие пункты управления и скопления войск как на побережье, так и в ближайшей оперативной глубине немецкой обороны.

Вторая задача — высадка воздушного десанта, который должен был создать благоприятные условия для морского тем, что оттягивал на себя силы противника. Кроме того, воздушный десант должен был блокировать или захватывать важные в оперативно-стратегическом отношении немецкие объекты.

6 июня с утра силами корабельной артиллерии (более 100 кораблей) была проведена артиллерийская подготовка, и начали высадку морского десанта.

Но в целом операция развивалась успешно. За первый день было захвачено три плацдарма, причем на некоторых участках глубиной до 10 километров. Надо отдать должное: операция такого рода и масштаба проводилась впервые. Военное командование США в Европе в лице генерала Д. Эйзенхауэра и Англии в лице генерала Б. Монтгомери со своими задачами справилось успешно. Операция «Оверлорд» по открытию второго фронта в Европе состоялась.

Советская военная наука объективно, по достоинству оценила эту операцию, вошедшую в историю Второй мировой войны под названием «Нормандская десантная». К примеру, Военный энциклопедический словарь под редакцией маршала Советского Союза С. Ф. Ахромеева (Воениздат, 1986, с. 493) характеризует ее так:

«Нормандская десантная операция — самая крупная морская десантная операция Второй мировой войны. Проводилась при полном господстве союзников в воздухе и на море и в благоприятной обстановке, созданной в результате поражения немецко-фашистских войск на советско-германском фронте».

Последнее обстоятельство нелишне напомнить сейчас, когда история Второй мировой войны фальсифицируется, роль Советской Армии и Советского Союза, вынесших главную тяжесть войны и внесших решающий вклад в разгром фашистской Германии, принижается, а роль США, Великобритании возвеличивается. Не будь наших побед и героизма Советской Армии на Восточном фронте, эта операция могла быть не столь результативной (точнее, ее вообще могло не быть).

Нельзя не обратить внимания на то, что реакция на открытие второго фронта со стороны немецкого командования была удивительно слабой. Некоторые военные источники утверждают, что немцы «устали» ждать эту высадку. Другие говорили, что Гитлер якобы высказывал мысли вообще о неспособности англо-американцев высадиться на Западном и Северном побережье Франции и тем более в Бельгии и Голландии. Допустим, что эти факторы могли иметь место. В подтверждение этого приводятся даже такие примеры: командующий группы армий «Б» генерал Роммель был в момент начала операции в пути из ставки Гитлера, а командир 84-го армейского корпуса, который оборонял район устья Сены вечером 5 июня, пышно отмечал день своего рождения, и это торжество затянулось далеко за полночь и т. д.

И все-таки почему пунктуальные и дотошные немцы проявили такую небрежность, беспечность и даже равнодушие к тому, что на крошечной территории Великобритании пересосредоточилась такая огромная армия, а в ее портах собралась невиданная армада кораблей США и Англии? Это в приволжских просторах советское командование могло «спрятать» от всевидящего ока немецкой разведки группировку войск, предназначенную для контрнаступления под Сталинградом. Но здесь, под носом у Гитлера? Нет, совершенно невозможно, чтобы немцы прозевали и подготовку, и саму высадку.

Любопытное признание сделал Б. Монтгомери в своей работе «Нормандия для Балтики» (с. 43): «…на всем пути корабельной армады из контрольного района к югу от острова Уайт, как докладывал мне адмирал Рамсей, со стороны противника не было оказано никакого сопротивления, и это было настолько необъяснимо, что все движение казалось окруженным атмосферой нереальности…»

Попытаемся все же это «необъяснимое» объяснить.

Советский Союз за годы войны обретал все новые и новые силы, а к лету 1944 года непоколебимо утвердился в мире, как Великая держава. Советская Армия фактически очистила территорию нашей страны от оккупантов и уже была готова самостоятельно разгромить Германию и полностью освободить всю Европу. Союзники СССР продолжают его поддерживать, и их число растет. Коалиция же Гитлера разваливается, а сама Германия уже стоит на пороге роковых итогов. Всем ясно, что Сталин ни на какие компромиссы с Гитлером не пойдет и будет требовать полной и безоговорочной капитуляции. В то же время у Гитлера несомненно, были варианты найти понимание на Западе. Почему? Да потому, что вся политика Запада во время Второй мировой войны — это сплошные предательства и измены. Да и социально-политический строй Германии по духу идентичен странам Запада. Неспроста Гитлер еще с начала мая 1941 года в Лондон забросил самого близкого своего человека — Гесса. И то, что он, Гесс, свою миссию не довел до конца, не означает, будто надежды Гитлера на Запад были исчерпаны.

Наоборот, чем ближе становилась развязка, тем логичнее были предположения о том, что Гитлер, чтобы сохранить ядро своей стратегии, будет искать временные компромиссы с Западом — в расчете, что последний повлияет на Советский Союз, который, свободно вздохнув после разгрома и выдворения оккупантов со своей земли, возможно, прислушается к доводам США и Англии.

С учетом всего этого выгодно ли было Гитлеру впускать англо-американские войска в Западную Европу? Несомненно! Здесь он видел благоприятные для себя возможности быстрее прийти к примирению. К тому же как «аварийный» этот вариант мог открыть пути англо-американцам в походе на Германию, не допустив при этом проникновения сюда советских солдат.

Гитлер пока еще не допускал мысли, что Германию постигнет полный крах и разгром. Он еще на что-то надеялся и искал выход из тяжелейшей ситуации.

С одной стороны, он возлагал огромные надежды на рубеж обороны на реке Висле, особенно после того, как ему удалось огнем и мечом подавить восстание в Варшаве, спровоцированное эмигрантским польским правительством в Лондоне. Кроме того, вся полоса от Вислы до Одера глубиной 500 километров была капитально подготовлена к обороне: через каждые 50—100 километров — мощные оборонительные рубежи с большой емкостью для войск, с широкой сетью инженерных сооружений, в том числе системой траншей, отсечных позиций, позиций для артиллерии и танков, противотанковых рвов, пунктов управления, минно-взрывных заграждений и т. д. Проводились работы на рубеже Одера и даже вокруг Берлина. Но это — больше для демонстрации, хотя соблюдались при этом все существующие требования.

С другой стороны, он хотел англо-американцев, которые уже имели второй фронт в Европе, всячески побудить к переговорам с ним на равных. Он надеялся, что это можно сделать без обострений и тяжелых — для Гитлера — последствий. Но ни американцы, ни тем более англичане на диалог пока не шли. Почему англичане — «тем более»? Да потому, что они, во-первых, опрометчиво поступили с Гессом, который к ним прилетел, чтобы договориться о совместных действиях (он имел все полномочия), и теперь, возможно, жалели. Неспроста правители Англии не решаются даже сейчас, когда прошло более полувека, опубликовать документы по этому поводу. И, во-вторых, англичане были уже в состоянии реальной войны с Германией, хотя она и ограничивалась только бомбежками и столкновениями на море.

В связи с этим и учитывая уже опыт боев с англо-американскими войсками, Гитлер решает силой подтолкнуть наших союзников на переговоры. Он не рассчитывает на сепаратный договор, так как общественность в Англии и США просто не воспримет его. Но переговоры вообще о прекращении бойни на Западном и Восточном фронте с целью сохранения миллионов жизней, а также огромных ценностей — вполне реальны. И люди мира, особенно те, кто непосредственно испытывает на себе бремя войны, несомненно, будут поддерживать эту идею: военные действия прекратить, сесть за стол переговоров и определить основы послевоенного мира. Все логично. И Гитлер решается проучить наших союзников! Он готовит хоть и небольшими силами, но сокрушительный удар в районе Арденн. Естественно, в первый же день англо-американ-ские войска побежали. С 16 декабря 1944 года и по конец месяца немцы вклинились в их фронт почти на 100 километров.

Кое-кто из политиков Великобритании и США, да и отдельные генералы этих стран пытались свое бегство объяснить плохой погодой, распутицей и т. д. Но ведь плохая погода плохой была для всех, в том числе и для немцев. К тому же надо иметь в виду, что наступающим (а в их роли были немецкие войска) в распутицу было значительно тяжелее, чем обороняющимся.

Почувствовав, что запахло катастрофой, наши союзники слезно просят Верховное Главнокомандование СССР о помощи. В частности, настоятельно высказывают пожелание, чтобы созданная на Висле группировка войск Вооруженных Сил СССР как можно быстрее перешла в наступление. Тем самым она заставила бы немцев прекратить свое наступление в Арденнах и вынудила бы их перебросить крупные силы с Западного на Восточный фронт и, таким образом, спасти положение дел у союзников и самих союзников.

Несомненно, в этих условиях И. В. Сталин, представлявший Советский Союз и верный союзническим обязательствам, поступил исключительно благородно: выполнил просьбу последних — начать наступление раньше установленного срока. Наше наступление с рубежа Вислы планировалось начать в двадцатых числах января, теперь же мы вынуждены были начать его в первой половине января. Военные знают, что значит сократить сроки подготовки крупнейшей операции даже на сутки. А если сделать это нужно на неделю или целых десять дней раньше срока? Такая задача требует неимоверного напряжения сил, развязки сложнейших узлов, решения больших и малых проблем. Нехватка времени на все это может отрицательно сказаться на итогах операции. Однако надо было спасать союзников. И мы спасли их! Спасли ценою подвига и жертв нашего советского солдата, о чем они уже в следующем, 1945 году забыли. А через 50 лет вообще стали считать, что ничего подобного не было. Мало того, некоторые английские историки на официальных встречах с высоких трибун заявляли, что главный вклад в дело разгрома немецко-фашистских войск в годы Второй мировой войны внесла Англия. Та самая Англия, которая всю войну дрожала в ожидании приговора Гитлера?!

А мог ли Сталин поступить иначе?

Как руководитель нашей страны, как советский вождь и советский человек, конечно, не мог. Это Запад может отбросить всякую там порядочность, нравственность и прочее. Будь Сталин похож на деятелей Запада, он, конечно, с явной выгодой для себя презрел бы союзниче-ские обязательства. И сейчас, по прошествии времени, когда произошло немало катастрофических событий, спровоцированных и организованных США и его союзниками против СССР, на мой взгляд, правильно было бы, если бы Сталин тогда не начал наступление с Вислы раньше установленного срока. Сказал бы им: не готов, и точка.

Итак, рассчитывая внезапным ударом разгромить англо-американцев севернее Люксембурга, в районе Арденн, Гитлер преследовал цель расколоть антигитлеровскую коалицию и склонить США и Англию к переговорам, чтобы тем самым избежать полного разгрома и капитуляции.

З. Вестфаль в «Роковых решениях» (с. 265), ссылаясь на выступление Гитлера 12 декабря 1944 года на совещании перед военными, отвечающими за фронт на Западе, по этому поводу пишет: «Нужно иметь в виду следующее. В мировой истории еще не существовало коалиции из столь чужеродных элементов, преследующих столь различные цели, какую создали наши противники… Тот, кто внимательно следит за развитием событий, не может не видеть, что противоречия между нашими врагами с каждым днем все более усиливаются. Если теперь нанести по ним несколько мощных ударов, то в любой момент может случиться, что этот «единый», искусственно поддерживаемый фронт внезапно рухнет с оглушительным грохотом, подобным раскатам грома».

Это было сказано за четыре дня до нанесения удара. Но сама операция начала готовиться еще в середине сентября 1944 года, когда Советская Армия уже укрепилась на плацдармах на Висле и начала освобождать страны Восточной Европы от оккупантов. В это же время гитлеровское командование видит, что англо-американские войска неспособны прорвать линию Зигфрида с ходу, вследствие чего и остановятся на этом рубеже.

В октябре уже был готов план операции. Им предусматривалось нанесение удара по самой уязвимой группировке союзников — в Арденнах. Имелось в виду одним мощным ударом в общем направлении на Антверпен рассечь группировку: одна будет в районе Ахена (англичане и часть американцев), вторая — на территории Франции.

Что касается целей этих действий, то они наглядно изложены в изданной в Германии книге «Вторая мировая война» (с. 287):

«Цель операции, — указывалось в директиве Гитлера от 10 ноября 1944 года, — заключается в том, чтобы путем уничтожения сил противника севернее линии Антверпен — Брюссель — Люксембург добиться решающего поворота хода войны на Западе и тем самым, возможно, и войны в целом».

Эта цель не достигнута, в первую очередь, не потому, что у Гитлера недостаточно было сил и средств на Западном фронте, а потому, что Советская Армия перешла в наступление с рубежа Вислы уже в первой половине января 1945 года. И хотя союзные войска от беспорядочного отступления на ряде направлений перешли к паническому бегству, немецкому командованию не удалось на одном дыхании выйти к морю. Немцы вынуждены были уже в январе перебрасывать из Арденн на Восточный фронт 13 самых сильных дивизий, в том числе почти все танки и боевые самолеты.

В целом высадка союзниками воздушного и морского десанта на севере Франции и открытие второго фронта против немецко-фашистских войск в Европе в 1944 году, конечно, сыграли определенную роль в нанесении ущерба Германии. В то же время Гитлер своими действиями в отношении США и Великобритании с учетом противодействия Советского Союза не способен был добиться поставленной цели по расколу антигитлеровской коалиции. Наши руководители времен войны были на высоте и не шли на обман союзников. Таковы были советские принципы.

Рассматривая обстановку со всех позиций тогда, было ясно, что и с экономической, и с политической, и тем более с военной точек зрения фашистская Германия уже доживает последние свои месяцы. Но гитлеровское командование, учитывая отведенную Висле роль в общей системе немецкой обороны, на протяжении всей осени 1944 года и до января 1945 года проводило интенсивную работу по созданию здесь оборонительных сооружений.

Понимая важность этого стратегического направления, Генеральный штаб сухопутных войск вермахта по указанию Гитлера стянул сюда самые опытные и подготовленные соединения и части. То же самое сделали и мы. И это вполне понятно. Здесь окончательно решался исход войны.

Соединения нашей 8-й Гвардейской армии, как и другие армии 1-го Белорусского фронта, на Магнушевском плацдарме капитально готовились к наступлению: были пополнены боеприпасы, продовольствие, личный состав. Каждый батальон в ближайшем тылу проводил суточные учения с боевой стрельбой. Артиллеристы и минометчики в свою очередь тоже «постреляли» по всем основным задачам. Была осуществлена капитальная перегруппировка войск. Наша дивизия была поставлена на левый фланг армии, но входила в состав ударной группировки. Командир корпуса, а затем командир дивизии и командир полка провели с соответствующими офицерами занятия на макете местности по организации взаимодействия при прорыве обороны и развитию наступления в глубину. День и ночь велась интенсивная разведка. В планы огневых ударов вносились последние коррективы.

Накануне наступления командующий армией генерал-полковник В. И. Чуйков объехал войска, проверяя их готовность и одновременно вдохновляя личный состав на успешное решение боевых задач. Таково было правило, что крупные военачальники выезжали к линии фронта и там в пешем порядке «лазили» везде, в том числе и по перед-нему краю.

Василий Иванович побывал и у нас в 35-й Гвардейской стрелковой дивизии и 100-м Гвардейском стрелковом полку. Вместе с ним были адъютант капитан Н. Касюк, командующий артиллерией армии генерал-лейтенант Н. Пожарский, начальник оперативного отдела армии генерал-майор М. Толканюк и начальник разведотдела армии полковник Н. Руднев. Всего пять человек. Закончив обход переднего края, командарм решил посмотреть роту второго эшелона нашего 3-го стрелкового батальона.

Начало смеркаться, а рота к тому же находилась на значительном удалении — почти в километре от противника. Поэтому он, не таясь, вышел из траншеи и, идя по брустверу, сверху разговаривал с воинами, сидевшими в окопах. Командарм и сопровождающие его военачальники набросили на шинели плащ-накидки, поэтому знаков различия не было видно. И вот тут происходит курьез. Подходят все к очередному солдату — тот с озабоченным видом что-то ест, ни на кого не обращая внимания. Василий Иванович остановился прямо перед ним — никакой реакции. Тогда командарм начинает разговор:

— Солдат, ты что там делаешь?

— Не видишь? «Энзу» до… — И далее прозвучало неделикатное слово.

— Что ты сказал? — грозно зарычал Василий Иванович, хотя и слышал, что именно было сказано.

Солдат сидел в пол-оборота к начальникам. Поднял кверху голову, встретился со взглядом Василия Ивановича и, чувствуя, что это большой начальник, спокойно ответил:

— Я же тебе сказал: «ЭНЗу» до-е-ды-ва-ю! Доёдываю».

— Так тебе паек «НЗ» дали, чтобы в случае тяжелой обстановки, когда невозможно подвезти пищу, ты мог бы подкрепиться. И называется-то «НЗ» — неприкосновенный запас. А ты уже сейчас… Что, плохо кормят? Где командир полка?

— Да зачем здесь командир полка? Я сам все расскажу. Ты что, новенький, на фронте впервые?

— Ты что мне вопросы задаешь?

— А то, что все бывалые солдаты, получив «энзу» и зная приблизительно, когда в атаку, распределяют ее и съедают, чтобы, не дай Бог, не пропало. Ведь еще Суворов сказал: «Пуля — дура!» Вот эта дура во время атаки брюхо распорет или вообще… И «энза» пропала. Есть-то некому. Вот для этого и поедают эту «энзу» солдатики. Оно, глядишь, и сил прибавляется, и добро на своем месте — не пропало. А если насчет кормежки, то она у нас отменная. Сегодня были макароны с тушенкой — пальчики оближешь. Да еще по полному котелку. Ну, а коли уж и попадем в беду и старшина со своими термосами к нам не доползет, то как-нибудь перебьемся, перетерпим — не привыкать. Вот солдат съел свой запас, и у него образовался «нутряк», который у него растет, пока сидит в обороне. Как у верблюда горб. И если еды нет — энергия идет оттуда. Но, глядишь, еще какую-нибудь трофею прихватишь. В бою всякое бывает. Правда, хлеб у фрицев никудышный. Какой-то эрзац, говорят. Из опилок, что ли? Но консервы ничего, можно… Так что не волнуйся, — заключил свою тираду солдат.

Все стояли вокруг и молча слушали солдата. Он уже поднялся, повернулся к командарму, поправил ремень, шапку и рассказывал степенно, покачивая своими здоровенными плечами. И вдруг ротный командир — как выстрелил:

— Это лучший пулеметчик роты, товарищ командующий. Со Сталинграда в полку. Имеет орден и две медали.

Василий Иванович потоптался, крякнув, сказал, чтобы хорошо готовились к бою, и пошел дальше. Он любил сталинградцев и прощал им все.

Наблюдая за этой сценкой, я невольно вспомнил своего сталинградского Филимона Агапова из-под Абакана. Такой же крепкий, неторопливый, говорит размеренно, назидательно, никакой начальник для него не гроза, но почтение ему оказывает. И по возрасту такой же. Вот на таких-то Россия и держится.

Наша 35-я Гвардейская стрелковая дивизия получила задачу — совместно с 694-м самоходным артиллерийским полком, 266-м истребительно-противотанковым полком прорвать оборону противника на участке Леженце — Гловачув. Наступать в направлении местечка Едлинск — Радом. Наступление в глубину развивать совместно с армейской танковой группой.

14 января 1945 года в 8.30 грянула артиллерийская подготовка атаки на Магнушевском плацдарме. Через 25 минут ураганного огня батальоны первого эшелона нашего 100-го и соседнего 101-го стрелкового полка перешли в атаку и без особого напряжения захватили первую траншею. Чувствуя, что в ближайшие дни мы можем перейти в наступление, противник оставил в первой траншее только прикрытие, а главные силы отвел во вторую и третью траншеи, в укрытия. Как только наши пошли в атаку, немцы, решив, что это общее наступление, вывели все силы из укрытий и заняли позиции для отражения удара.

Но наши командиры быстро сориентировались и придержали передовые подразделения в первой траншее противника, артиллерия же обрушилась на его вторую и третью траншеи. И пока она их полностью не распахала, пехота ждала сигнала. Затем под прикрытием двойного огневого вала возобновила атаку. С позиций военного специалиста это были классические действия по управлению атакующими подразделениями и огнем артиллерии. Командующий артиллерией 8-й Гвардейской армии генерал Н. М. Пожарский вообще вошел в историю военного искусства как один из самых одаренных военачальников. И здесь, и в Берлинской операции руководимая им артиллерия явила шедевр своих возможностей и способностей. Противник понес огромные потери.

Утром 15 января, после артиллерийской подготовки, в бой был введен второй эшелон 35-й Гвардейской стрелковой дивизии 102-го Гвардейского стрелкового полка. Сопротивление немецких войск было окончательно сломлено, и к исходу дня вся тактическая зона обороны была полностью прорвана. Части нашей дивизии начали преследование разрозненных групп, отходящих к Одеру.

Советские войска продвигались с невиданными темпами — по пятьдесят километров в сутки. Такое стремительное наступление ошеломило противника. Он совершенно ничего не смог предпринять, чтобы остановить этот накат, даже занять хорошо подготовленные в инженерном отношении и имеющие необходимые запасы и средства управления рубежи на территории Польши. Такому быстрому продвижению 8-й Гвардейской армии в целом способствовал и мощный удар 1-й Гвардейской танковой армии. Она глубоко вклинилась в оборону противника. Кроме того, части 35-й Гвардейской стрелковой дивизии, в частности наш 100-й Гвардейский стрелковый полк, широко использовал приданный ему самоходно-артиллерийский полк 76-мм установок. Это маневренные, очень удобные для десантирования по тому времени установки показывали высокую скорость и приличную проходимость. Фактически все боевые подразделения нашего полка двигались десантом, крюком прицепив к самоходке орудия и полковые минометы.

Наиболее организованное сопротивление мы встретили в районе города Оборники, который обороняла 258-я пехотная дивизия противника. Город Оборники был крупным опорным пунктом, стоял на важном узле дорог, имел более 30 крупных складов с военным имуществом. 38-я механизированная бригада 1-й Гвардейской танковой армии намерена была с ходу овладеть городом, однако втянулась в затяжные бои, понесла значительные потери и застряла до подхода наших войск. Части дивизии ударом по городу с севера и юга обратили в бегство подразделения противника и даже батальон СС, который контролировал их действия. Конечно, и наши войска понесли потери. Был убит и командир 102-го Гвардейского стрелкового полка майор А. В. Петров, которому было присвоено звание Героя Советского Союза.

35-я Гвардейская стрелковая дивизия вышла к реке Варта и начала преследовать отходящего противника по правому ее берегу, продвигаясь на северо-запад. Вскоре командир корпуса генерал В. А. Глазунов приказал форсировать реку и во взаимодействии с 57-й дивизией и 40-й танковой бригадой наступать на Бирнбаум, что и было выполнено по всем правилам военной науки.

Утром 29 января 1945 года наша дивизия, сломив сопротивление немецко-фашистских войск, вышла на широком фронте на польско-германскую границу на рубеже Альт-Геритц, Фольварк, Биркен. Дивизия получила задачу наступать на Шверин. Этот город принадлежал уже Германии. Наступал грандиозный исторический акт уничтожения агрессора на его собственной территории.

А пока хотелось отметить весьма важный, принципиальный момент — все операции на территории Польши нашими войсками были проведены так, что подавляющее большинство населенных пунктов остались целыми и невредимыми. Это делает честь нашим воинам, которые входили в состав 2-го Белорусского фронта, 1-го Белорусского фронта и 1-го Украинского фронта (даю справа налево, как они наступали. — Авт). Лишь Варшава и Познань, а также те города и поселки, где проходил перед-ний край, имели раны и шрамы.

Грудзенз, Тарунь, Влацлавск, Лодзь, Калиш, Радом, Мазовецки, Бреславль, Катовице и особенно Краков — вот далеко не полный перечень крупных городов, которые остались нетронутыми. В отношении же Кракова 1-м Украинским фронтом проводилась особая операция, чтобы сохранить его как памятник культуры. Помнит ли это польский народ? Ценит ли он жертвы, которые понес советский народ и его Советская Армия ради спасения Польши? Увы, сегодня сказать об этом однозначно нельзя.

30 января части дивизии форсировали реку Одер и ворвались в Мезеритцкий укрепленный район противника, расположенный в междуречье рек Варты и Одера и прикрывавший кратчайший путь на Берлин. Встретив ожесточенное сопротивление, наши передовые подразделения вынуждены были перейти к обороне. Назначенный на должность командира дивизии еще на Висле вместо генерала А. Кулагина полковник Н. П. Григорьев решил выехать на место и лично разобраться в обстановке. Пренебрегая мерами предосторожности и «пролетев» на машине поворот, который был последней точкой, где еще можно двигаться на автомобиле, Григорьев попал в зону ружейно-пулеметного огня противника и был тяжело ранен в обе ноги. Это счастье, что его сопровождали три САУ-76 — они фактически спасли жизнь и раненому командиру дивизии, и всем остальным, кто был в его группе.

Дивизию принял заместитель командира дивизии полковник Г. Б. Смолин. Удивительный человек! У него с начала войны не было левой руки по локоть, он носил протез. Мог бы не воевать, но настоял, чтобы его отправили на фронт. Когда он был в настроении, то шутил по поводу руки:

— Надо было бить правой, а я замахнулся левой, вот и результат. Всегда надо думать, голубчик.

3 февраля 35-я Гвардейская стрелковая дивизия вышла в район Запциг (здесь расположился штаб дивизии), Чернов, Штепциг.

В ночь на 4 февраля 1945 года дивизия форсировала Одер и во взаимодействии с 57-й Гвардейской стрелковой дивизией в течение трех суток вела тяжелые бои за город Ретвейн. Выбив противника и очистив город, дивизия, продвигаясь вдоль левого западного берега реки Одер, подошла к пригороду Киц и закрепилась здесь силами 102-го Гвардейского стрелкового полка. 101-й Гвардейский стрелковый полк встал левее, и тоже южнее Кица, а нашему 100-му Гвардейскому стрелковому полку приказано было обойти его с запада, перерезав дорогу, идущую на Берлин.

В течение двух с небольшим недель части дивизии с боями прошли 510 километров. Это же не танковая и не механизированная, а стрелковая дивизия — но такие темпы! Кое-кто до сих пор еще брюзжит, охая и ахая по поводу того, с какими темпами продвигались по нашей земле немцы в начальный период войны, когда они напали на Советский Союз. Да и немецкую шагистику по Европе до этого тоже превозносят с непомерным восхищением. А почему бы не посмотреть на гитлеровцев конца войны и не взять для этого хотя бы Висло-Одерскую операцию? Ладно, вы замалчиваете подвиг наших воинов и наших полководцев, и теперь не будем говорить о них, но о немцах-то сказать можно?! Ведь они все заранее приготовили, оборудовали, оснастили и войск сюда полно нагнали — аж целых 250 дивизий! И никакой внезапности не было, а опыт у войск вермахта — богатейший. Драпали же фрицы нах Дойчланд проворнее, чем наступали в 1941 году. Вот это были «марш-броски»! Даже дух захватывало.

Пришло время расплаты! И 35-я Гвардейская стрелковая дивизия, как и другие войска, готовилась к этому необычному боевому ритуалу.

В слиянии рек Одера и Варты находился довольно большой остров, на котором обосновался старинный город-крепость Кюстрин. Крепость состояла из множества мощных фортов, оснащенных современными орудиями крупного калибра и другим вооружением. Огромные подземные казематы вмещали в себя большое количество бое-припасов, военного имущества, продовольствия и горючего. Крепость была подготовлена к длительной круговой обороне. Форты со всех сторон прикрыты глубоким рвом, заполненным водой, шириной 12 и глубиной 7 метров, да еще пятиметровым крепостным валом. Вдобавок на дамбе, которая окружала крепость, были расположены доты и дзоты, оснащенные артиллерийскими орудиями всех видов, как в укрепленных районах. Дамба прикрывала крепостные стены толщиной два и более метров, фактически они способны были выдержать удар фугасного или бетонобойного снаряда любого калибра.

С острова по обе стороны крепости были переброшены мосты. На восточном правом берегу находилась канатная фабрика с огромной вытяжной трубой, где размещались немецкие разведчики-наблюдатели. Мы из орудий пытались сбить эту трубу, но ничего не получалось. А на другом западном берегу, начиная прямо от моста, находился населенный пункт Киц. Считалось, что он является пригородом Кюстрина.

На мой взгляд, сам Кюстрин представлял интерес не столько как крепость на кратчайшем пути — всего в 70 километров — к Берлину, сколько как место, где родился Геббельс. Об этом знала вся Германия. Поэтому падение Кюстрина, несомненно, имело бы морально-психологическое воздействие на немцев. Понимало это и германское командование. Вот почему только внутренний гарнизон крепости состоял из множества известных частей: 10-й крепостной полк; сводные батальоны — «Вегер», «Гимен», «Готте», «Хитай»; боевые группы — «Шульц», «Шнайдер»; далее — 40-й отдельный саперный батальон, подразделения 303-й пехотной дивизии, а также 39-й и 58-й отдельные артиллерийские дивизионы.

Кюстрин отнюдь не являлся ключом к Берлину. Ключом были Зееловские высоты, о чем речь пойдет ниже. А эту крепость, конечно, можно было бы обойти, блокировать, и пусть гарнизон сидит себе здесь до посинения, пока не капитулирует. Однако нельзя было сбрасывать со счетов одну довольно серьезную опасность: своими крепостными дальнобойными орудиями он, конечно, мог принести немало бед. Тем более что в крепости имелись огромные запасы боеприпасов, о чем мы располагали достоверными данными. Но можно было пойти и по другому пути — разбомбить все в пух и прах и превратить крепость в руины. Сделать это сверхтяжелыми девятитонными авиационными бомбами было совсем не трудно. Сужу об этом уже по своему более позднему опыту. Мне довелось их применять в Афганистане в ущельях, где у мятежников были пещеры с боеприпасами и оружием. Мощнейший взрыв заваливал все, в том числе и пещеры. Однако тогда, в конце войны, мы уже больше думали о мире. Ведь разрушив крепость, мы тем самым могли лишить Польшу древнего города. А Кюстрин, по уже имевшимся соглашениям, должен был отойти полякам, как и все земли восточнее Вислы. Таким образом, и этот вариант не подходил. Оставалось одно — брать Кюстрин штурмом. Ущерб если и будет, то незначительный.

Забегая вперед, должен сказать, что за два месяца боев, в течение февраля и марта, мы расширили плацдарм 8-й Гвардейской армии до 90 квадратных километров, имея по фронту 12—16 и в глубину от 6 до 8 километров. Но всему этому предшествовал напряженный ратный труд.

Выше по течению реки, южнее Кюстрина, была построена мостовая переправа через реку Одер. Мост был наплавной, но предмостные укрепления делались капитально. В их строительстве принимали участие и саперы, и артиллеристы 100-го Гвардейского стрелкового полка, чьи огневые позиции располагались неподалеку.

Во время строительства переправы мы наблюдали Г. К. Жукова на другой стороне реки. А когда мост был готов, он проехал на «виллисе» на левый берег и похвалил солдат и офицеров за труд. Мост — великое дело для плацдарма. Понимая это, немецкое командование постоянно бросало на переправу самолеты-снаряды. Психологически противник этими самолетами-снарядами на нас в какой-то степени еще влиял. Но вместе с тем мы видели, что применение самолетов-снарядов — это уже конвульсии огромной военной машины: исчерпав все, немцы прибегли к последнему средству. Так утопающий хватается за соломинку.

Самолет-снаряд «ФАУ-1» являл удивительное зрелище и в то же время очень опасное средство. «ФАУ-1» имел около 700 килограммов взрывчатого вещества большой мощности. Он подвешивался к самолету, который «подвозил» его к определенному рубежу и, придав самолету-снаряду определенный угол полета, нацеливал на переправу, пускал его, а сам отваливал вверх и — в сторону. Наши зенитки, захлебываясь, обстреливают «ФАУ-1». А он хоть бы хны — летит как ни в чем не бывало к цели. Правда, в мост попадал очень редко. Но взрыв был мощный и нагонял «шороху».

Чтобы подобраться ближе к Кюстрину, решено было первоначально овладеть на западном противоположном берегу пригородом Киц. Эту задачу 35-я Гвардейская стрелковая дивизия решала с плацдарма во взаимодействии и совместно с соседом справа — с 82-й стрелковой дивизией 5-й Ударной армии. Предвидя, что в Кице придется вести бои, как в городе с крупными зданиями, создавали штурмовые группы и отряды, каждый из которых имел конкретный объект захвата.

В нашем 100-м Гвардейском стрелковом полку действиями штурмовых отрядов и групп лично руководил командир полка майор А. М. Воинков. Со своей группой управления он находился от них буквально в ста метрах. Наиболее активно действовал штурмовой отряд капитана А. В. Соломатина. Внезапным стремительным броском, «поливая» перед собой фашистов из пулеметов и автоматов, он захватил сразу несколько кирпичных зданий, расположенных вдоль магистрали Кюстрин — Берлин. В цоколе одного из них мы сразу разместили командно-наблюдательный пункт командира полка. Узкие, длинные окна обеспечивали нам хоть и под углом, но прекрасный обзор: полностью наблюдали действия наших штурмовых групп и отрядов, а также ответные меры противника. Нас особенно беспокоили два вкопанных по башню танка справа и слева от дороги. Они находились на возвышении и всё отлично просматривали и простреливали пушечным и пулеметным огнем. Выкатить 57-мм орудия (вместо 45-мм мы уже имели 57-мм противотанковые пушки, которые получали на Висле) и прямой наводкой расстрелять их? Но это равносильно самоубийству: танки немедленно бы «сняли» орудия, не позволив им даже развернуться.

В связи с этим было принято решение — штурмовым группам просочиться с фланга, т. е. со стороны реки, в «мертвое» пространство, которое образовывалось вблизи каждого танка и которое им не простреливалось. И если это удастся сделать, то, несомненно, цель будет достигнута: ребята забросают танки гранатами. Однако до этой зоны надо было преодолеть минные поля и сопротивление хорошо окопавшейся здесь пехоты. Ведя артиллерией массированный огонь по минным полям в расчете, чтобы подорвать их, а также по пехоте противника, мы подтянули штурмовые группы максимально ближе к рубежу, с которого уже можно было сделать бросок.

В итоге нам удалось все-таки одной штурмовой группой забросать одно бронированное чудовище противотанковыми гранатами и бутылками с горючей смесью. «Тигр», который был с нашей стороны дороги, уже пылал. Экипаж его, видно, погиб или выбрался через люк в днище. Минут через пять танк взорвался. Подобраться ко второму оказалось значительно сложнее. С гибелью танка противник открыл интенсивный огонь по нашим позициям. Минут через тридцать прилетели «юнкерсы», однако хорошо отбомбиться не смогли — шестерка наших истребителей разогнала их по всему небу, двух — сбила.

Управляя действиями войск, большинство из нас расположились вокруг командира полка, обдумывая, как действовать дальше. У приборов наблюдения в соседней проходной, полуподвальной комнате остались только разведчики. В нашей комнате окно было забито периной и пуховыми подушками, чтобы не залетел снаряд. Это была ошибка. Точнее, ошибка состояла в том, что перина была белой, а значит, очень заметной. В прицеле танка тем более просматривалась отлично, хотя окно и было узким. Вот немец и влепил сюда снаряд. Конечно, перина максимально самортизировала удар и вобрала в себя основные осколки, однако все находившиеся в помещении пострадали: командир полка А. М. Воинков был легко ранен осколком в левое плечо и контужен (он стоял левым боком к окну), адъютант командира полка Н. И. Королев был ранен в шею и спину мелкими осколками и контужен (он стоял спиной к окну). Заместитель командира полка по политической части майор В. А. Иванов, сидевший на ящике в стороне от нас, в углу комнаты, писал донесения и отделался испугом. Мне же опять не повезло, хотя и незначительно: несколько маленьких осколков кирпича вогнало в лицо, контузило (я стоял лицом к окну). Произошло это 9 марта 1945 года. Самое интересное, как потом рассказывали перебежавшие в нашу комнату разведчики, так это то, что мы все, бездыханные, лежали на полу. И производили первое впечатление погибших. Но первым пришел в себя майор Иванов, и тут же общая ситуация стала меняться. A. M. Воинков никогда не держал около себя никаких медиков. Считал, что это плохая примета, и я придерживался той же позиции. Но поблизости всегда кто-то был. Вот и сейчас прибежал санинструктор, быстро всех осмотрел и вместо того, чтобы с каждым разобраться, дал команду оттащить всех на волокушах к реке и далее в медсанбат дивизии.

Вероятно, он принял такое поспешное решение потому, что у Королева была в крови шея, а у меня — лицо. Кровоточила и разбитая верхняя губа. Поскольку волокуш не было, нас тащили на плащ-накидках по булыжной мостовой. Видно, такая «транспортировка» и мертвого приведет в чувство. Вот и ко мне уже после нескольких десятков метров вернулось сознание. Естественно, с каждым новым «броском» по мостовой меня пронизывала адская боль, причем почему-то во всем теле, так что невольно вырывались стоны.

Солдаты-разведчики, тащившие меня, после каждого моего стона говорили: «Потерпи, осталось немного». Почему-то я не мог подняться, хотя был в полном сознании. Так как меня волокли головой вперед, то я мог в какой-то степени наблюдать, что делается сзади меня, а фактически на переднем крае. Отчетливо видел, как оставшийся у дороги второй танк пускал по нашей группе короткие пулеметные очереди с трассирующими пулями. Сомнения не было — он засек нас и не отстанет, пока не прибьет. Я напряг все силы и говорю:

— Братцы, вы лучше бы тащили по кювету. Там его пулемет нас не достанет.

— По кювету ползти нельзя, — отвечает разведчик, — там полно мин. Уже осталось немного, потерпи, скоро мы вообще сползем с дороги, а там уж будем в безопасности.

И все-таки почти у самого финиша у одного из двух моих спасителей пуля распорола голень. И он дальше отправился вместе с нами уже в другом качестве. Нас подхватили санитары, уложили на волокушу, как в люльки, и бегом к берегу. А потом уж на «санитарке»-автомобиле привезли в медсанбат. Он располагался на восточном берегу Одера в населенном пункте Запциг. Там я увидел А. М. Воинкова, который крыл всех на чем свет стоит:

— Куда, черти, вы меня тащите? Я же здоров!

Но было видно, что сам подняться не может, как и я. Только Николай Королев помалкивал — лежал спокойно и был очень бледный.

Расположили нас в одном немецком домике. В большой комнате лежало еще два офицера из соседнего полка. Обработали раны, сделали нам какие-то уколы, и мы уснули. Уже на второй день я перемещался вполне свободно. Воинков ходил, держась за спинки коек, а Королев мог только сидеть. Но со временем у нас все нормализовалось. Единственно, что меня беспокоило, так это то, что корочки, образовавшиеся у меня на ранках под правым глазом и на носу, долго не отслаивались. Ребята шутили:

— Вот так и будешь ходить всю жизнь с плямбами на морде. Скажи спасибо, что вообще нос не отхватили. Да и глаз целый остался.

Действительно, еще чуть-чуть — и остался бы без глаза. Какая судьба! Плохо, когда человек вообще чего-то лишается. Но когда у него нет глаза — это, конечно, совсем особая утрата. С человеком говоришь — обязательно смотришь ему в глаза и «читаешь» его мысли, видишь его внутренний мир. Глаза собеседника передают тебе его настроение. Но вот что странно: когда твой собеседник — с одним глазом, то невольно твой взгляд падает на протез глаза или на то место, где был глаз. При этом чувствуешь себя неловко, будто сам в чем-то повинен. Один из хирургов нашего медсанбата был без глаза, потерял его под Москвой. Протеза, однако, не носил, разбитую глазницу обычно прикрывала повязка. Он же и занимался с нами. Интеллигентный, очень внимательный, не по-врачебному боевой. Думаю, что, наверное, хирургам в большинстве случаев присущи эти черты — боевитость, решительность. Ведь приходится принимать решение резать-не резать, распороть или обойтись без этого. У нашего хирурга эта черта была выражена особенно ярко. И однажды, когда мы с ним познакомились поближе, Воинков сказал:

— Доктор, ты так здорово разбираешься в военном деле, что, можно подумать, командовал ротой.

— Ротой — нет, а взводом полгода командовал под Москвой, пока немцы мне глаз не выбили. Я ополченец, окончил 1-й Московский мединститут и год уже проработал, а когда война началась — добровольцем пошел на фронт. По ошибке направили санинструктором, но буквально через неделю командир батальона поставил меня на стрелковый взвод. И командовал. Получил младшего лейтенанта. А когда ранило, то уже в госпитале разобрались, что к чему, и мне сразу повесили шпалу капитана медицинской службы. С этим вот званием и добираюсь до конца войны.

Воинков поинтересовался, что, мол, так со званием, да и с должностью тоже непорядок.

— Это все зависело от меня. Можно было остаться в тылу или здесь тоже стать администратором. Но меня больше привлекает делать операции «свежераненым», если можно так сказать. Именно здесь начинается борьба за жизнь. Я делаю любые операции, хотя нам это не рекомендуется. А я оперирую. Какие могут быть рекомендации, когда речь идет о жизни или смерти? Я мог бы со своим ранением остаться в тыловом госпитале, но это не для меня. Я должен чувствовать бой. А глазницу не закрываю потому, что любая рана военного только украшает, как Потемкина, — засмеялся хирург, а потом продолжил: — Война закончится — конечно, я уволюсь. У меня так много планов, идей, над которыми, конечно, надо много работать, чтобы помочь человеку.

Мы смотрели на него с большим уважением. В отличие от других медиков, включая начмеда дивизии подполковника Сорокина, который нас посещал каждый день, этот капитан оказывал на всех значительно больше влияния, чем все остальные.

18 марта мы уже были в полку. Воинков настоял, чтобы нас отправили к себе «домой», так как готовилась решающая битва. К моему огорчению, меня направили не в мой родной 100-й Гвардейский стрелковый полк, а в соседний 101-й. Там убило командира полка подполковника М. А. Коновалова. Это был всеобщий любимец дивизии. Его похоронили, как и еще 309 погибших бойцов нашей дивизии, на кладбище немецкого поселка Запциг. Полк принял прибывший с тыла и еще не нюхавший пороха подполковник И. А. Андреев. У меня с ним сразу сложились плохие отношения. Откровенно говоря, во всем был виновен я. Все-таки командир полка — есть командир полка. Он отвечает за все, и судьба людей в его руках. Наша задача состояла в том, чтобы помогать ему принимать целесообразное решение (тем более что он не обстрелян) и организовывать выполнение этого решения, в том числе всестороннее обеспечение боевых действий подразделений полка. К тому же его возраст — он был старше меня в 2,5 раза — тоже обязывал нас относиться к нему уважительно. Но его формально педантичные распоряжения и сухой, казенный разговор на любую тему, пренебрежительное отношение к заслуженным офицерам полка сразу воздвигли между нами стену. Его не восприняли и другие офицеры, в том числе начальник штаба полка, который в разговоре со мной как-то посетовал на то, что «старик» теряется в бою и по этой, на его взгляд, причине противник недавно потеснил полк своими контратаками. Лишь своевременная помощь соседнего 102-го полка нашей дивизии и частей 416-й стрелковой дивизии помогли восстановить положение. Особо запомнилась такая фраза, сказанная начальником штаба полка: «Я вижу, что он, как рыба, выброшенная на берег: воздух глотает, а никаких распоряжений не отдает. Решил командовать полком — так командуй!»

Командир дивизии полковник Г. Б. Смолин на основании распоряжений комкора и командарма 22 марта отдал приказ о наступлении дивизии с целью: прорвать оборону противника в районе железнодорожной станции Кюстрин, взять железнодорожный мост на речушке Штром и соединиться с частями 5-й Ударной армии, наступавшими с севера. Действия были не особенно сложные, но требовали, как всегда, кропотливой организации, они были направлены на расширение плацдарма. Командир полка решил провести занятия на ящике с песком. Конечно, если бы время для этого было, то можно и провести эти занятия, но в той обстановке каждая минута была дорога, а он собрал командиров батальонов, заместителей командира полка, начальников служб полка и монотонным голосом начал читать нам лекцию. Через полчаса командир 1-го батальона, не выдержав, и говорит:

— Товарищ подполковник, мне задача понятна. Разрешите действовать?

Все тоже зашевелились. Андреев вскипел:

— Нацепляли орденов и думаете, что от этого ума прибавилось? К бою надо готовиться, а вы привыкли «нашармачка», вот поэтому и большие потери.

Это было слишком. Тут же взорвался заместитель командира полка по политической части майор В. В. Уткин. Никак не называя командира полка, выпалил:

— Во-первых, ордена заслужили без вас и носят их так, как считают нужным. Во-вторых, у нас никто «нашармачка» не воюет — все готовятся, а если бы не готовились, то не были бы сегодня на Одере. В-третьих, это с вашим приходом мы в первом же бою понесли большие потери. Конечно, с Коноваловым у нас в полку такого не было. Наконец, последнее, учитывая сжатые сроки на подготовку, предлагаю дать слово начальнику штаба полка. Он уточнит задачи, после чего можно офицеров отпускать организовывать бой.

Видно, у Андреева в практике такого не было, он никак не мог преодолеть охвативший его шок. А начальник штаба, используя замешательство и не ожидая разрешения командира полка, сразу приступил к работе. Он спрашивал каждого командира и начальника, как понял свою задачу, как он будет взаимодействовать с артиллерией, танками и соседями, а также с наступающими навстречу нам войсками 5-й Ударной армии, уточнял некоторые вопросы и буквально через 20 минут доложил командиру полка:

— Товарищ подполковник, все готово. Все офицеры свои задачи и порядок взаимодействия знают. Разрешите им отправиться в свои подразделения?

— Разрешаю, — ответил командир полка. — Время огневой подготовки и начало атаки — отдельным распоряжением. Всем можно идти. Заместителю командира по политчасти и начальнику штаба полка остаться.

Все было ясно. Будут объяснения. Но все были вроде довольны, что «новобранцам» преподнесен необходимый урок. Жаль только, что речь шла о человеке, занимающем высокий пост, да с седой головой. Поэтому хоть и были довольны, но внутренне — переживали.

Мы молча шли вдвоем с заместителем начальника штаба полка майором Ф. И. Кауном.

— Да, плохо получилось… А ведь воевать-то вместе, — как бы в раздумье сказал Каун. — Какой-то он странный. Приказал переписать все наградные листы, составленные за форсирование Одера и бои на плацдарме, уже подписанные Коноваловым. Сказал, что сам будет подписывать. Но ведь мы воевали, когда его еще не было?! Сказал, что не все представленные заслуживают награждения.

Мы продолжали идти. Я не хотел поддерживать этот разговор. Но понимал, что таких отношений не должно быть, тем более на войне.

К бою все было готово. После мощного короткого огневого налета подразделения нашего 101-го и соседа справа — 102-го Гвардейского стрелкового полка перешли в наступление. Противник, видно, не ожидая таких действий, побежал, стараясь выскользнуть из кольца окружения. Преследуя отходящих немцев, мы соединились с частями 32-го Гвардейского стрелкового корпуса 5-й Ударной армии. В районе Ной-Блейм, Кубрюккен, Форштадт, Безымянный остров на реке Одер и мукомольный завод попала в окружение значительная вражеская группировка. Началась операция по ее уничтожению. Как и предполагалось, противник, чей передний край проходил по дамбе, полностью использовал арсенал вооружений своей крепости. Это накладывало на всю обстановку тяжелый отпечаток. Стало ясно — в тылу нельзя было оставлять этот окруженный гарнизон!

Командир корпуса решил на главный остров, где располагался основной город, высадить десанты с востока и запада. Сделать это на лодках — скрытно и внезапно, под интенсивным прикрытием дымовых завес.

27 марта командир дивизии отдал приказ: 100-му Гвардейскому стрелковому полку провести десантирование, 101-му Гвардейскому стрелковому полку овладеть дамбой северо-восточнее Кица и огнем поддержать десанты. 102-му Гвардейскому стрелковому полку поддерживать десант с юго-запада.

Наша дивизия действовала в тесном взаимодействии с 82-й Гвардейской и 416-й стрелковыми дивизиями. Но противник, контратакуя пехотой и танками, решил ликвидировать захваченные на острове подразделениями 100-го Гвардейского стрелкового полка плацдармы. Однако два других полка дивизии активно поддерживали действия наших подразделений на острове и не дали противнику выскользнуть по перемычкам через рукава Одера из окружения и уйти на запад.

30 марта дивизия фактически силами штурмовых отрядов ликвидировала немецкий гарнизон в Кюстрине. Было уничтожено более 1000 человек и взято в плен 950 солдат и офицеров, захвачено большое количество техники, вооружений, боеприпасов. Таким образом, угроза, которая постоянно присутствовала на правом фланге 8-й Гвардейской армии, была ликвидирована. Плацдарм на Одере для войск армии был расширен.

С окончанием боев за Кюстрин войска нашей армии закончили проведение частных операций по созданию благоприятных условий войскам на западном (левом) берегу Одера, что, несомненно, положительно сказалось при подготовке и проведении Берлинской операции.

В связи с этим резонно еще раз обратить внимание читателя на тот факт, что войска 1-го Белорусского фронта не могли с ходу форсировать Одер в феврале, продолжить свое наступление и развить продвижение на Берлин без паузы. А мысль такая в высказываниях некоторых полководцев присутствовала. Но здесь, очевидно, просматривались элементы авантюризма, что повлекло бы за собой тяжелые последствия. А этого мы не могли допустить, тем более на завершающем этапе войны в целом.

Между тем немцы бросали на защиту Берлина и его подступов все и всех — от малолетних подростков до глубоких стариков, обученных стрельбе фаустпатроном. Полоса от Одера до Берлина была максимально подготовлена к обороне. О боях в Кюстрине здесь было сказано весьма в общих чертах. А ведь фактически драться приходилось так, что, пока весь дом не разрушишь, взять его было невозможно.

С падением Кюстрина формально можно было считать, что путь на Берлин открыт. Но это так только для прессы. Фактически же с крушением этой крепости ожесточенность боев и сопротивление противника приобрели еще более высокую фазу. Все-таки надо отдать немцам должное — не только фанатизм управлял их чувствами и действиями, но и патриотизм — такой, как они его понимали. Не будем разбирать, на какой почве все это зиждилось, но слово «Фатерланд» для каждого немца было священным.

Немецкое командование сделало все, чтобы сосредоточить основные оставшиеся силы на защите Берлинского направления и столицы непосредственно. Учитывая теперь уже скромные возможности в ресурсах и материально-техническом обеспечении, гитлеровский Генеральный штаб не позволял распыления сил и поэтому не проводил каких-либо частных операций и вообще активных действий, в т. ч. на этом направлении. Главной его заботой было — сохраняя живую силу и технику для решающей схватки, всячески затруднить нашим войскам организованно подготовиться к наступлению. На основе разведывательных данных он постоянно наносил огневые удары артиллерией и авиацией, а по переправе, кроме того, еще и удары самолетами-снарядами.

Только против нашей дивизии противник выдвинул в первый эшелон усиленные артиллерией и танками две свежих, укомплектованных дивизии: 303-ю пехотную и 20-ю моторизованную. Но надо еще иметь в виду, что немецкие войска были буквально завалены боеприпасами, в том числе фаустпатронами, в чем мы убедились, в полную меру ощущая огневые удары на себе. Захватывая позицию за позицией, мы брали в качестве трофеев штабеля снарядов, мин, патронов и других боеприпасов, которые не вмещались в окопы и траншеи и были выложены прямо на грунт. Кстати, сами позиции были оборудованы отлично и в оперативно-тактическом, и в инженерном отношениях. Читатель может представить себе, какое почти неприступное препятствие находилось реально перед нами. Ведь по устоявшимся канонам войны было общеизвестно, что прорыв обороны может состояться в случае, когда наступающий имеет трехкратное превосходство над обороняющимся. У нас же, на этом ответственном этапе, даже по количеству дивизий обстановка сложилась совсем наоборот. А если учесть, что немецкая дивизия количественно превосходила нашу, то у всех возникал вопрос — как же командование намерено решать эту проблему? Тем более когда речь идет о последней решающей операции (правда, после Берлинской еще были тяжелые бои, но Германия уже капитулировала, и те схватки оказались всего лишь инерционными проявлениями маньяков, не хотевших смириться с поражением).

Не менее важным фактором было и то, что противник фактически знал, когда наши войска перейдут в наступление, допускалась ошибка в два-три дня, что для оперативно-стратегической обстановки не имеет никакого значения. О хорошей осведомленности немцев свидетельствует, например, показание пленного немецкого офицера 3-й роты 300-го пехотного полка 303-й пехотной дивизии, захваченного в ночном поиске. Он заявил: «Наступление русских мы ожидали около 12 апреля» (ЦАМО, ф. 345, д. 360, л. 16). У читателя не должно сложиться впечатление, что кто-то где-то что-то недосмотрел: то ли были нарушены меры предосторожности, то ли сказалось несоблюдение маскировки и т. п. Нет, все это у нас было уже отработано прекрасно, и все требования четко выполнялись всеми — от солдата до маршала. Просто такую махину, как ударные группировки на плацдарме, конечно, невозможно спрятать. А здесь было сосредоточено все на «пятачке». И немцы понимали, что русские не позволят англо-американцам первыми выйти к Берлину. Поэтому несложные аналитические расчеты могли определить предполагаемую дату нашего наступления. Итак, началась Берлинская операция.

На рассвете 14 апреля 1945 года шквал огня обрушился на передний край противника. Проводилась разведка боем в составе усиленного стрелкового батальона от каждой дивизии первого эшелона. Была поставлена задача — уточнение переднего края, системы огня в обороне противника и определение слабых и сильных ее сторон. Цель в основном была достигнута, но противник всю систему своего артиллерийского огня, особенно той ее части, которая была расположена на Зееловских высотах, не раскрыл.

Наша полковая артиллерия и два дивизиона 76-мм орудий артиллерийского полка дивизии были на прямой наводке. Они вели огонь по хорошо разведанным и вновь обнаруженным целям. Минометные подразделения имели свои огни на переднем крае. С переходом от огневой подготовки к огневой поддержке (а это был настоящий огневой вал) артиллерийские орудия от стрельбы прямой наводкой переходили к стрельбе по целям на предельной дальности — кроме 57-мм орудий, которые сопровождают пехоту «огнем и колесами» (есть такое понятие, когда орудия перемещаются вслед за атакующими).

В течение двух дней передовым отрядам удалось вклиниться в оборону противника, местами до пяти километров. Фактически оборона уже была нарушена. Противник понимал обреченность этой полосы и, делая ставку на Зееловские высоты, отводил наиболее мощные артиллерийские средства на этот рубеж. В ответ наше командование вновь организует артиллерийскую подготовку.

Зная точно, во сколько начнется огневая подготовка, и многократно проверив готовность к действиям, все командиры и начальники часа за два-три до ее начала уже были на ногах и все равно находили для себя какую-то работу: что-то еще недосказано, какие-то распоряжения еще не отданы, что-то надо еще допроверить.

Мы все располагались на командно-наблюдательном пункте командира полка подполковника Андреева. Рядом с ним был адъютант и заместитель командира полка по политчасти майор Уткин, радисты и телефонисты. Остальные толкались около моей группы управления, в том числе начальник разведки полка с разведчиками и полковой инженер. В 4.55 майор Каун негромко и так, чтобы слышали все, сказал:

— Осталось пять минут.

И вздохнул. Внутреннее напряжение поднялось до предела.

16 апреля за два часа до рассвета, фактически еще в сплошной ночной тьме, вдруг в небе появился яркий луч прожектора и встал вертикально, как огромная хрустальная колонна, привлекая внимание и завораживая всех вокруг на многие десятки километров. Это был сигнал! Буквально через несколько секунд мир перевернулся. 140 прожекторов, установленных по всему фронту через 200—300 метров, осветили яркими (в 700 миллионов свечей каждый прожектор) лучами все поле боя, ослепляя у противника всех и все. И сразу же все вокруг загрохотало. Началось артиллерийское наступление 1-го Белорусского фронта. Главным дирижером этого огромного артиллерийского оркестра был знаменитый военачальник — командующий артиллерией фронта Герой Советского Союза генерал-лейтенант Пожарский. На участках прорыва у нас было 300 артиллерийских и минометных стволов на один километр фронта!

Через 25 минут огневой подготовки в небе снова появился вертикальный луч прожектора. Это был сигнал пехоте и танкам к атаке, а для артиллерии — переходу к огневому валу — сопровождению пехоты и танков.

Танки и самоходно-артиллерийские установки двигались в боевой линии на высокой скорости и с включенными фарами, ведя огонь на ходу. Пехота быстрым шагом и перебежками старалась не отставать от танков и также периодически, на ходу, открывала огонь, встречая на своем пути сопротивление. Все двинулось к Зееловским высотам.

Артиллерия нашей дивизии, полностью участвуя в артиллерийском наступлении, по мере продвижения войск первого эшелона корпуса вперед — это были 47-я и 57-я Гвардейские стрелковые дивизии, — подключалась к своим частям, которые передвигались в предбоевом порядке во втором эшелоне. Преодолев с боями 8-километровую полосу обороны противника, наша армия уперлась в Зееловские высоты, которые фактически составляли основу всей обороны противника.

Командарм генерал Чуйков, стремясь развить наметившийся в полосе 47-й Гвардейской стрелковой дивизии успех, решил ввести в сражение нашу 35-ю Гвардейскую стрелковую дивизию на правом фланге 4-го Гвардейского стрелкового корпуса. Одновременно на это место перемещает 82-ю Гвардейскую стрелковую дивизию. Для прорыва обороны на Зееловских высотах в течение следующей нючи создается необходимая группировка войск и вновь готовится артиллерийское наступление, в том числе три-дцатиминутная огневая подготовка атаки. Данные по целям этой полосы были приобретены в течение наступления с плацдарма, плюс по данным аэрофотоснимков. Кстати, к концу войны это вообще у нас приобрело масштабный характер — авиационные разведданные получали даже в стрелковом полку.

Части 35-й Гвардейской стрелковой дивизии, используя результаты огневой подготовки артиллерии и удар 11-го танкового корпуса, с тяжелыми боями, но прорвав оборону противника в районе высоты с отметкой 58.9, вышли к реке Флис, которую к исходу дня форсировали на участке Альт-Розенталь — Гермедорф. Это создало благоприятные условия для развития наступления 4-го Гвар-дейского стрелкового корпуса и армии в целом. Таким образом, наша дивизия в полосе армии сыграла на этом этапе решающую роль. Важно отметить, что противник почти непрерывно проводил контратаки, подбрасывая свежие резервы. В этих боях у нас погиб отличный офицер — старший лейтенант Павел Шелудько, который командовал 57-мм батареей противотанковых пушек. Не один танк противника был на его счету. Среди артиллеристов, которых я знал, это был самый храбрый и отважный офицер. Он всегда был на острие, там, где было пекло. Еще только намечается на каком-то участке полка прорыв танков противника — он уже со своей батареей тут как тут. И как бы тяжело ни было, Павел всегда улыбается.

Осталось до Берлина всего несколько километров, а мы похоронили Павлика. Так в конце войны мы продолжали терять своих боевых товарищей. А они были для нас как родные.

Операция продолжалась. Нашу дивизию усилили двумя танковыми бригадами — 35-й и 65-й. И поставили задачу — завершить прорыв обороны противника на Зееловских высотах на всю глубину. Дивизия, напрягая все силы, справилась с этой задачей.

Важнейшим и решающим, на мой взгляд, историческим элементом в действиях командующего 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жукова было принятие им решения о вводе в сражение в середине дня 16 апреля сразу двух танковых армий. Это был большой риск. На карту ставилась судьба операции. Дело в том, что после мощной артиллерийской подготовки войска первого эшелона первые два-три часа наступали успешно. Для большей наглядности о представлении существа и содержания огневой подготовки, которая длилась всего 30 минут, читатель может судить даже по одному факту: за это время было израсходовано 500 тысяч снарядов и мин, что составляет тысячу вагонов!

Итак, первоначально войска наступали более-менее успешно. Но чем дальше, тем сопротивление противника усиливалось. Опираясь на систему инженерного оборудования высшего класса и вводя все новые и новые резервы, он гасил темпы продвижения 1-го Белорусского фронта. А совершить крупный маневр вправо или влево от Зееловских высот было нельзя, о чем мы раньше уже говорили. Надо было протаранить оборону именно на Зееловских высотах и во что бы то ни стало сломить сопротивление немцев. Сделать это в прежнем построении было невозможно. Вот почему в сражение была брошена главная ударная сила фронта — танковая армада.

1-я Гвардейская танковая армия генерала М. Е. Катукова действовала в полосе и совместно с соединениями 8-й Гвардейской армии. А 2-я Гвардейская танковая армия генерала С. И. Богданова — в полосе 3-й и 5-й Ударных армий фронта. Это было труднейшее испытание. Медленное продвижение 1-го Белорусского фронта, по мнению Ставки ВГК, ставило под угрозу срыва выполнение задачи по окружению Берлина, что было предусмотрено замыслом операции.

Поэтому командующим 2-го Белорусского фронта и 1-го Украинского фронта (т. е. соседям нашего фронта) была поставлена задача максимально ускорить темпы продвижения этих фронтов и тем самым содействовать 1-му Белорусскому фронту. Одновременно и командующему 1-м Белорусским фронтом было дано указание увеличить темпы наступления. С этой целью подтянуть всю тяжелую артиллерию ближе к переднему краю и решать боевые огневые задачи в двух-трех километрах от передовых частей, что должно улучшить взаимодействие с войсками.

Все эти крупные решения претворялись в практические действия войск уже в середине дня 19 апреля. Части 35-й Гвардейской стрелковой дивизии «пробили» третью оборонительную полосу противника и прорвались в Оберсдорф. Командир дивизии полковник Г. Б. Смолин уже вскоре докладывал командиру корпуса об организации преследования отходящего противника.

20 апреля 1945 года можно было однозначно утверждать, что обстановка в полосе всех трех фронтов (справа налево: 2-й Белорусский фронт, 1-й Белорусский фронт и 1-й Украинский фронт), от действий которых зависела судьба завершения Второй мировой войны в Европе, складывалась благоприятно.

Поэтому Ставка ВГК, предвидя ход развития событий, направляет директиву командующим этих трех основных фронтов, а также командующему Бронетанковыми и механизированными войсками, командующему Военно-Воздушными силами, в которой требует установить знаки и сигналы опознавания и взаимодействия с войсками союзников. В целях избежания перемешивания войск рекомендовалось определить временную оперативно-тактическую разграничительную линию между нашими и англо-американскими частями.

В связи с предстоящими боями в Берлине обращалось внимание на организацию противником обороны столицы Германии.

Наши войска еще стояли на Висле, англо-американ-ское командование пока не видело выхода из ситуации, сложившейся в Арденнах, а гитлеровское командование уже организовывает инженерные мероприятия по созданию неприступной обороны Берлина, проводит тотальную мобилизацию мужского населения и ставит в строй всех, кто способен стоять на ногах и держать любое оружие.

Принципиально это была круговая оборона. Она состояла из внешнего, внутреннего и городского оборонительного обводов. Кроме того, в центре города, начиная от рейхстага, был ряд объектов, которые в свою очередь готовились автономно к обороне, как крепость.

Внешний оборонительный обвод проходил по окрестностям столицы. Он состоял из системы опорных пунктов, имеющих единую систему огня. Этот обвод считался как бы передовым краем обороны города, и ему уделялось особое внимание.

Внутренний оборонительный обвод проходил по набережной реки Шпрее и канала. Он тоже состоял из опорных пунктов, а их ядром были мощные каменные здания, нашпигованные автоматическими пушками, крупнокалиберными пулеметами и фаустниками (стрелками фаустпатронов).

Все пригороды и дачные поселки между оборонительными обводами также были превращены в опорные пункты. А все то, что находилось уже в самом внутреннем оборонительном обводе, максимально рассматривалось только с позиций обороны — от метро, коллекторов, водосточных каналов и подвальных помещений до заводских труб, чердаков зданий, вышек и различных высотных сооружений. Внутренний оборонительный обвод уже имел на каждой улице каскад баррикад, а городской оборонительный обвод вообще имел сплошные заграждения на всех улицах. Из каждого или почти каждого окна полуподвального помещения торчал ствол орудия.

Берлин, фактически превращенный в гигантскую крепость, состоял в свою очередь из множества самостоятельных крепостей. Всю эту махину оборонял 200-тысячный гарнизон отборных войск, в основном члены нацистской партии и гитлерюгенда (не считая тотально мобилизованного населения города и его окрестностей). Подразделения гитлеровских войск имели очень конкретные задачи. Когда кто-то из них попадал к нам в плен, то показывал одно и то же: «Мне приказано вместе с (перечисляет) оборонять квартиру на третьем этаже дома», а в этой квартире у него был необходимый запас боеприпасов, продовольствия, воды, медикаментов, керосина и т. д.

Читатель может себе представить сложность положения наших войск, которым предстояло штурмовать эту цитадель фашизма.

Но опыт у войск 8-й Гвардейской армии в ведении и уличных боев, и штурма зданий был большой, начиная со Сталинграда. Уже там мы создавали штурмовые отряды или группы для того, чтобы отбить у противника какое-то здание. Уже тогда прошли хорошую в этом отношении подготовку. И так каждый раз, когда на протяжении войны приходилось вести бои в городе. Последними перед Берлином такие бои были в Познани и Кюстрине. Нашей дивизии пришлось немало повозиться с Кюстрином, а также с пригородом Киц — крепости в основном состояли из фундаментальных зданий. Фактически бои в Кюстрине были для наших войск хорошими репетициями перед штурмом Берлина. Кстати, Василий Иванович Чуйков накануне наступления с Одерского плацдарма написал и широко распространил в войсках статью в армейской газете. Она называлась: «Как действовать в бою за населенный пункт». Конечно, каждому из нас было понятно, что все это относится к действиям в Берлине. Фактически это была памятка для каждого. Тертому воину (офицеру или солдату) она на всякий случай напоминала все необходимое, а молодых подробно и доходчиво учила, начиная с азов и до крупных вопросов.

Итак, к исходу 19 апреля оборона на Зееловских высотах была прорвана и брешь на Берлин была наконец пробита. А 20 апреля стал знаменательным для всех не только тем, что Ставка ВГК уточнила задачу, но и тем, что дальнобойная артиллерия уже стреляла по Берлину, а наша полковая и дивизионная артиллерия 35-й Гвардейской стрелковой дивизии — по пригороду столицы Германии.

Разве мог я подумать в 42-м и даже в 43-м году, что вот так конкретно буду ставить боевую задачу на открытие огня по объекту, который расположен в пригороде Берлина? А через сутки-двое уже по самому Берлину? Да нет, конечно! Или когда я в 41-м году учился еще в училище, разве могла прийти мне такая мысль, что я буду вести огонь по столице Германии и, отдавая команду, даже добавлять такие слова: «По фашистскому логову — Берлину залпом огонь!» (Эти добавления к командам делались с целью поднятия духа личного состава.) У меня была, конечно, уверенность, что мы победим. Я верил в это даже в самые страшные и горькие дни 1941 года. Тем более что Сталин сказал четко и ясно: «Враг будет разбит, победа будет за нами». А раз сказал Сталин, то так и будет. И не надо было ему для вселения уверенности в народ говорить, что, мол, если не победим, то я лягу на рельсы. Это было бы смешно.

Это после него в стране все пошло кувырком, особенно в 80-х. А в 90-х годах начался форменный кавардак. «Вожди» говорили и обещали одно, а сами делали другое. Криминальные же силы творили то, что считали нужным, они уже всем дали понять, что никакой — ни законодательной, ни исполнительной, ни тем более судебной власти не признают — законная власть ничего не значит, а только вот их решения определяют судьбу страны. Все эти фигуры и структуры, как-то президент, правительство, Федеральное Собрание, суды, для них это политическая мишура, марионетки. Они якобы существуют для приличия, создавая этой политической бутафорией видимость демократии. И они правы — ни малейших признаков демократии не наблюдается — все поглощено Ельциным. Сей царь, например, в перерывах между рыбной ловлей и прогулкой сказал: «Дума — это для меня ноль!» Значит, и для всех она должна быть нулем, в том числе и для десятков миллионов избирателей. Поэтому была и вся зависимость Думы от царя — и финансовая, и материально-техническая, и социальная, и охранная, и т. д. Захочет царь, чтобы Дума как-то суетилась, изображала свою деловитость, — она это делает. Захочет царь ее прихлопнуть — пожалуйста, это можно сделать в любую минуту. Захотел же он уже однажды «разогнать съезд к чертовой матери» — разогнал. И не просто разогнал, а расстрелял из танков. Такие бои и сражения ведет царь — «Верховный главнокомандующий». В этом вся его суть. Плюс, разумеется, запои.

А у Сталина заботы были другие — о стране, о государстве, о народе, о Победе, о перспективе развития Великой державы. Сказал Сталин: «Надо Берлин окружить и взять нашими советскими войсками!» И было сделано так, как он сказал.

21 апреля 1945 года был днем для всех нас и для меня лично историческим. Нашей советской артиллерией, в том числе нашей дивизией и нашего полка, проводился массовый обстрел Берлина. В этот день 8-я Гвардейская армия совместно с 1-й Гвардейской танковой армией вышла на внешний оборонительный обвод немецкой столицы.

22 апреля создались все условия для полного окружения и рассечения Берлинской группировки. С севера и северо-запада, а также с востока и юго-востока Берлин охватывали войска 1-го Белорусского фронта — 47-я армия совместно со 2-й Гвардейской танковой армией. Они вышли севернее Потсдама, развивая наступление на Бранденбург, и находились всего в нескольких десятках километров от 4-й Гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта, которая вышла западнее Потсдама и тоже наступала на Бранденбург. В то же время соединения 8-й Гвардейской армии совместно с 1-й Гвардейской танковой армией 1-го Белорусского фронта, прорвав внешний обвод Берлина и овладев станцией Эркнер, охватывали Берлин с юго-востока и своим левым флангом находились в 10—12 километрах от правого фланга 28-й армии и 3-й Гвардейской танковой армии 1-го Украинского корпуса — в районе Бансдорф, Малов, Цоссен.

Таким образом, соединения 1-го Белорусского фронта совместно с соединениями 1-го Украинского фронта создавали надежное внутреннее и внешнее кольцо окружения, захлопывая все выходы из Берлина на запад.

Одновременно 9-я полевая и 4-я танковая армии противника отсекались от главных сил и окружались нашими войсками юго-восточнее Берлина. А соединения 5-й Ударной армии 1-го Белорусского фронта штурмуют Берлин прямо с востока, используя штурмовые действия 3-й Ударной армии с севера и 8-й Гвардейской армии с юго-востока.

Оперативными планами Ставки ВГК предусматривался (и были отданы распоряжения) выход на линию соприкосновения с союзными войсками (в основном по реке Эльбе) силами:

— 2-го Белорусского фронта — на рубеже Виснар, Людвигслуст, Виттенберг;

— 1-го Белорусского фронта — на рубеже исключительно Виттенберг, Зандау, Бурб;

— 1-го Украинского фронта — на рубеже Магдебург, Дессау, Вурцен и далее по реке Мульде.

22 апреля 1945 года знаменательно еще одним важным событием — Гитлер в имперской канцелярии провел фактически последнее крупное совещание с гитлеровским руководством, на котором присутствовала вся верхушка военной власти. Судя по его поведению, он был уже полностью подавлен и соглашался практически с любыми предложениями генералов. В частности, было принято предложение начальника штаба оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта Альфреда Йодля о снятии с западного фронта всех без исключения войск (т.е. войск, противостоящих нашим союзникам) и немедленной переброске их на защиту Берлина. В развитие этой идеи 12-й армии, которая занимала оборону на реке Эльбе, была поставлена задача выдвинуться на Потсдам, Берлин и соединиться с 9-й армией, которая уже была в полуокружении. Для координации действий 12-й и 9-й армий в 12-ю армию Гитлер направил фельдмаршала Кейтеля. Гитлер рассчитывал ударом 12-й армии с запада и армейской группы Штейхера с севера не допустить полного окружения Берлина советскими войсками. А учитывая, что к этому подключалась в его планах 9-я армия и часть 4-й танковой армии, которые находились юго-восточнее Берлина, да плюс 200-тысячный гарнизон непосредственно Берлина, то в целом и силы, и поставленные задачи, казалось, вполне реалистично могли отражать замысел и достижение поставленных целей.

Однако это только казалось. Фактически же уже никто и ничто не могли помешать осуществлению плана Ставки ВГК Советского Союза. Мощнейшая машина нашей армии, которая к концу войны приобрела поистине богатырскую мощь и силу, давила на своем пути все, что пыталось оказывать сопротивление. Уже никакие оборонительные рубежи или промежуточные позиции, никакие контрудары и тем более контратаки не могли остановить продвижение наших войск. И они действовали точно так, как были нанесены стрелы ударов на плане завершающей Берлинской операции.

Для поднятия морально-боевого духа в решающей схватке Военный совет 1-го Белорусского фронта направил в войска «Обращение к воинам». В нем говорилось:

«Сегодня боевые знамена наших боевых частей уже победоносно реют над окраинами и пригородами Берлина.

Настал решающий час. Для вас не было препятствий ни у стен Сталинграда, ни в лесах и болотах Белоруссии. Вас не сдержали мощные укрепления, которые вы преодолели на подступах к Берлину. Перед вами, советские богатыри, Берлин!

За честь нашей Родины, вперед на штурм Берлина!»

35-я Гвардейская стрелковая дивизия 22 апреля захватила станцию Ландсберг, 23 апреля — Мальфсдорф — Зунд, а 24 апреля форсировала реку Шпрее и достигла станции Трептов-парк. Мне запомнился один тяжелый случай, происшедший на перекрестке у этой станции. Захватывая одно здание за другим, штурмовые группы относительно неплохо продвигались вперед. Иногда, к сожалению, допускались огрехи: какой-нибудь этаж или квартиру забывали «провентилировать», наши подразделения уходили вперед, а там оставались немцы-фанатики, которые затем открывали огонь в спину. Были напрасные жертвы. И все потому, что срабатывал фактор русской доверчивости: несколько квартир подряд выбросили в окна белые флаги (в основном простыни) — наши решали, что здесь люди настроены мирно, и шли дальше. А им в затылок — очередь из пулемета или фаустпатрон. Такая вот доверчивая русская душа. А потом бойцы возвращались к этим белым флагам и огнем и гранатой вышибали гадов. Но много было и таких, которые искренне хотели сохранить свои жизни и выбрасывали белое полотнище, не используя этот шаг в коварных целях. Такие этажи и квартиры проверяли, но жителей не трогали, оружие, правда, отбирали.

На одном из перекрестков у станции Трептов-парк стоял, опустив дуло огромного ствола, сгоревший «фердинанд» (самоходно-артиллерийская установка). Вблизи — разбитый крупным снарядом бронетранспортер. Все люки и дверцы распахнуты. Снаряд ударом в лобовую часть разворотил броню, как консервную банку. Внутри валялось несколько изуродованных трупов немецких солдат. А у бронетранспортера лежал на спине, разбросав руки, молодой, крупный телом ефрейтор с оторванной ногой и торчащей, как костыль, без мышц, берцовой костью. Живот у него был разорван, и красно-голубые кишки вывалились наружу. Немецкий солдат был в шоке — широко раскрытые глаза смотрели в небо. Слегка перекошенный рот подрагивал. Совершенно стихийно мы сгрудились у этого умирающего человека. Кто-то подложил ему под голову какие-то тряпки. Так ему должно быть легче.

— Надо же что-то с ним делать, — сказал один из нас.

— А что делать? Он уже не жилец. Надо пристрелить, чтобы не мучился, — предложил другой.

— Ни в коем случае! Надо помочь.

Кто-то побежал за медиками. Вскоре появились двое — санинструктор и медсестра. Вначале они растерянно стояли, не зная, с чего начать. Затем быстро раскрыли свои пухлые сумки, сделали ему укол и приступили к «работе».

Таков он, наш русский характер. Разве можно бросить человека, когда его постигла такая страшная беда, даже если он минуту назад был враг и стрелял в нас? Нет, ни мстить, ни измываться над беззащитными людьми мы не можем.

Я отошел — не мог больше смотреть на эту тяжелую картину. Наша ячейка управления двинулась вслед за передовыми подразделениями.

И опять стреляли в нас, а мы стреляли в них. Ранили и убивали. А я все думал об ужасной участи изуродованного немецкого ефрейтора. Жизнь еле-еле держалась в нем и надежд на выздоровление было мало. Но ведь кто-то должен ответить за жизни погибших и изуродованных совет-ских, американских, английских, французских, немецких, итальянских, венгерских, румынских, польских, чехословацких, болгарских, албанских, югославских и других солдат и безвинных гражданских людей, особенно детей?! Ведь человечество в конце концов должно сделать для себя здравый вывод, который был бы выше всех звериных устремлений капитализма к постоянному и безмерному обогащению, что в итоге приводило к войнам, гибели миллионов. Ведь вечно так продолжаться не может?!

Вот с такими наивными мыслями я продолжал войну во имя того, чтобы на земле вообще никогда больше не было войн. А на следующий день нам сообщили: немецкий снайпер выстрелом в голову убил любимца нашей дивизии командира 100-го Гвардейского стрелкового полка гвардии подполковника Алексея Михайловича Воинкова. Это была тяжелейшая утрата. Мне просто не верилось, что он погиб. Ведь с ним вместе довелось воевать в 43-м, весь 44-й и часть 45-го годов. Такой тяжелый путь был позади! Такие жестокие бои и дикие «переплеты», в которые мы попадали. Но все прошли и перенесли, и вот теперь, когда осталось всего несколько дней до Победы, — вдруг… смерть. И тогда, и сейчас я уверен в том, что только отсутствие рядом с ним надежного друга, к которому он прислушивался, привело его к гибели.

Нет, рядом с ним надежный боевой друг был — старший лейтенант Николай Королев, его адъютант. Не раз он в буквальном смысле слова спасал своего командира. Но Алексей Михайлович частенько не прислушивался к нему, и тогда уже приходилось подключаться мне. Мы, так сказать, двойной тягой влияли на командира и частенько отговаривали его от ненужных опрометчивых шагов, которые могли привести к беде. Особенно он горячился во время контратак противника, или когда мы не могли продвинуться ни на метр, а надо было наступать. Конечно, каждый раз, анализируя ситуацию, мы, хоть и затрачивали на это время, все же находили причину и ключ к решению проблемы. И он всегда был благодарен нам. У нас уже утвердился «наш» метод организации и ведения боя, «наш» метод взаимного общения и взаимоотношений. Это создавало, так сказать, свой микроклимат, нашу дружную фронтовую семью, где каждый понимал друг друга с одного взгляда.

И вдруг после непродолжительного нашего совместного пребывания в дивизионном медико-санитарном батальоне это сложившееся ядро решением командира дивизии полковника Смолина было разрушено. Мое переназначение из 100-го в 101-й Гвардейский стрелковый полк он объяснил мне тем, что это делается якобы для «подкрепления» нового командира полка подполковника Андреева, не имевшего боевого опыта. Внешне казалось это обоснованным: действительно, я имел более чем полуторагодичный опыт пребывания на фронте уже в должности заместителя командира полка — начальника артиллерии стрелкового полка. Но фактически причины были другие. Смолин почему-то завидовал, что у нас сложился такой дружный коллектив: командир полка Воинков, начальник штаба полка Васькин, заместитель командира полка по политчасти майор Иванов, заместитель командира полка по артиллерии Варенников, адъютант командира полка старший лейтенант Королев. Мы с Воинковым обычно находились на наблюдательном пункте, а Васькин с Ивановым — в штабе полка. Заместитель командира полка по общим вопросам майор Постников держался несколько особняком, но отношения с ним у всех были нормальные.

Казалось, командиру дивизии надо беречь то, что сложилось у нас. Однако, видно, между Воинковым и Смолиным были особые отношения. Уж очень официально относились они друг к другу, а когда в нашем кругу упоминалась фамилия Смолина, то Воинков умолкал и разговора не поддерживал. Это было очень заметно. Поэтому каждый из нас старался не произносить эту фамилию. Хотя в принципе я лично к Смолину относился с большим уважением, как к боевому офицеру, который, несмотря на потерянную в бою руку, продолжал воевать на фронте и успешно командовать вверенными ему подразделениями и частями.

Не поймите меня превратно: я вовсе не хочу обосновать гибель Воинкова моим переводом в соседний полк и тем самым возложить ответственность за эту трагедию на комдива Смолина. Он, конечно, не желал такого исхода. Но факт остается фактом: его решение о моем переводе все-таки тоже явилось причиной смерти Алексея Михайловича. Уже после боев, когда нашу дивизию вывели из Берлина, мы как-то встретились с Николаем Королевым, и я попросил его рассказать, как это все произошло. Вот что я услышал:

— Алексей Михайлович, конечно, переживал разлучение с вами, хотя и не высказывал этого. Новый заместитель командира полка по артиллерии не только не сблизился с ним, но держался как-то обособленно. Разговор вел в основном по телефону, хотя и находился неподалеку. Но командир полка задачи ему ставил постоянно. И однако все это было не то. Все помнят, что вы постоянно лично и по телефону общались с командирами батальонов, отлично знали обстановку и их запросы, сами проявляли инициативу в подавлении целей, а затем уже докладывали командиру. И он это оценивал.

Что касается влияния на Алексея Михайловича со стороны нового полкового артиллериста, то оно было нулевым, а я не всегда мог его удержать. Так получилось и в том бою за пригород Берлина. Воинков нервничал: правофланговый и левофланговый батальоны выдвинулись вперед, а центральный 3-й стрелковый батальон отстает. Он на него нажимает и так, и этак. Спрашивает: «Что тебе мешает и нужен ли огонь артиллерии?» Тот отвечает: «Не нужен». Воинков предлагает ему, чтобы правофланговый батальон, который прошел далеко вперед, развернулся и ударил по тылам противника и тем самым создал бы благоприятную обстановку 3-му батальону. Командир батальона говорит, что может произойти перемешивание подразделений и что перебьем друг друга. И был прав.

Тогда Воинков, располагаясь со своим наблюдательным пунктом на втором этаже одного из коттеджей, начал бегать с биноклем от окна к окну, отыскивая место, откуда можно хорошо разобраться с положением подразделений первого эшелона полка. Точнее, всех штурмовых отрядов. Я предлагал Алексею Михайловичу вести наблюдение, используя стереотрубу, но вы же знаете его?! Не успел он подойти к окну в соседней комнате, как снайпер поразил его прямо в лоб. Он рухнул на спину, даже не вскрикнув. Умер сразу. Это был удар для всего полка. Молва о гибели командира разнеслась по всем подразделениям. Горе так ожесточило людей, что уже никто и ничто не могло их удержать.

Королев умолк, в глазах его стояли слезы. Я тоже чувствовал, как у меня сдавливает горло. Мы посидели, помолчали, повздыхали. Пообещали встретиться и еще поговорить на эту тему. Но военная служба разбросала нас по всей стране. Так мы с Николаем больше и не встретились. Он уволился из армии по болезни и жил на родине, в Белоруссии.

Между тем бои за Берлин с каждым днем принимали все более ожесточенный характер. Учитывая, что войска 1-го Украинского фронта уже к исходу 22 апреля вышли к южной окраине Берлина и западнее его, Ставка уточняет разграничительную линию между 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами. В течение 23 и 24 апреля были разрешены все судьбоносные в Берлинской операции проблемы. А уже 25 апреля был создан внешний фронт окружения с выходом на реку Эльбу. В этот же день наши войска встретились с американцами в районе Торгау.

После успешных действий 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов была уточнена задача и для 2-го Белорусского фронта. Первоначально он обязан был обходить Берлин с севера, чтобы создать благоприятные условия 1-му Белорусскому фронту. Теперь же Ставка ВГК поставила задачу ему — нанести удар в обход Штеттина с запада.

С выходом наших войск на Эльбу разделение Германии на две — Западную и Восточную — стало де-факто.

35-я Гвардейская стрелковая дивизия, форсировав реку Шпрее, 24 и 25 апреля штурмовыми действиями захватила целые кварталы города. Наступая на Ангальский вокзал, части дивизии 27 апреля вышли к правительственным зданиям.

В районе одной из станций метро наши штурмовые отряды прорвались в туннель подземки. Фашисты, спасая свою шкуру и совершенно не думая даже о своих согражданах-немцах, отдают приказ — открыть шлюзы и пустить воды реки Шпрее в метро. Жестокость, варварство и бесчеловечность сопровождали немецкий фашизм на протяжении всего времени его существования. Но они проявлялись, в первую очередь, по отношению к другим народам. Что же касается своих соотечественников, то гитлеровцы под видом соблюдения, так сказать, «чистоты расы» истребляли евреев и коммунистов. Эта омерзительная логика и «обоснование» выражали их нацистскую суть. Но как объяснить уничтожение тысяч немцев затоплением тоннелей метро? Мирные жители в поисках спасения вместе с детьми прятались в подземелье, а их безжалостно уничтожили их же соотечественники. Почему?! Мы, советские солдаты, были потрясены. Ведь в тоннелях метро находились не только женщины, дети и старики. Здесь размещалось множество госпиталей. Тысячи раненых солдат и офицеров германской армии надеялись остаться в живых независимо от исхода войны, и они тоже погибли при затоплении метро фашистами.

А сколько здесь погибло наших воинов из передовых подразделений, которые первыми овладели станциями и подземными сооружениями метро! Они должны были разоружить немецких солдат, в случае оказания сопротивления — уничтожить, а также разминировать и снять имевшиеся здесь фугасы. Располагая подробным планом Берлина и схемой метро, подразделения могли без потерь продвигаться под землей в интересующие их районы. Очевидно, это и послужило основной причиной вандализма немецкого командования. Естественно, наши подразделения погибли вместе с немецкими мирными жителями.

Это дикое, особо жестокое преступление вызвало возмущение воинов нашей дивизии, да и вообще всех солдат и офицеров. Поэтому уничтожение озверевшего противника проходило с еще большим ожесточением.

Все улицы простреливались в буквальном смысле не только вдоль и поперек, но и сверху — с чердаков и снизу — из подвалов и цоколей, поэтому при штурме очередного здания нередко приходилось взрывом пробивать соседние стены, после чего в эти проемы устремлялись штурмовые группы. Минометчики и огнеметчики шли вместе с ними. Удавалось протащить даже 57-ми или 76-миллиметровые полковые орудия. Главное в нашем деле было овладеть первым этажом. Это залог успеха. Первый этаж позволял действовать и вниз, и вверх, общаться с соседними зданиями, с улицей. Захватив первый этаж, воины огнеметами и гранатами выкуривали тех, кто не сдавался.

Утром 27 апреля дивизия передовыми подразделениями форсировала Ландвер-канал, а к середине дня уже перебросила основные силы на другую его сторону и овладела перекрестком знаменитой Вильгельмштрассе и соседней улицы. Разгорелись бои за центральные здания на перекрестке и этих улицах. У противника действовали отборные части. Их хорошо поддерживали артиллерия и минометы из районов Тиргартен-парка и скверов западнее рейхстага.

Ситуация ничем не отличалась от Сталинграда. Во многих местах что-то горело, а кое-где просто полыхало. Что может гореть в уже разрушенном и фактически сгоревшем городе? Нет, все-таки горело, и над развалинами огромного с сохранившимися остатками старинной и ультрасовременной архитектуры города висели облака дыма и пыли. Снаряды и мины рвались беспрерывно, время от времени мощные взрывы вздыбливали землю, здания, развалины. Мы знали, что это фугасы или специальные заряды. А на пулеметные и автоматные очереди вообще уже не обращали внимания, как и на разрывы гранат или отдельные выстрелы. Во рту пересохло, на зубах хрустит песок. Глаза от бессонных ночей покраснели, в ушах постоянно гудит, их периодически закладывает, как на самолете при взлете и посадке. Лица у всех грязные, руки кровоточат от ссадин. В общем, это не прогулка по Арбату, а самое настоящее добивание зверя в его логове. Любой раненый зверь, а тем более такой, как гитлеровские фашисты, идет на все, чтобы выжить. Потому бои на берлинских улицах отмечались особой жестокостью. Наиболее зловещий характер приобретали бои ночью, когда мы или немцы пытались под прикрытием тьмы совершить какой-либо маневр.

Замысел сразу вскрывался, и тут же завязывались рукопашные схватки.

Сейчас, вспоминая те бесконечно долгие и тяжелые дни и часы, поражаешься многому из того, что пришлось тогда пережить. Но особенно двум обстоятельствам.

Первое — откуда у человека сила? Что еще, живое, может выдержать такое напряжение? Ведь с 16 по 27 апреля мы были, не сомкнув глаз, постоянно в боях. Причем их накал возрастал изо дня в день. И вместе с этим у нас откуда-то бралась все новая и новая сила. Конечно же, это был морально-психологический фактор, та сила духа, которая всегда отмечала русского и советского солдата. Именно сила духа стимулировала каждого из нас, поддерживала, подсказывала, что эти дни решают все, за ними грядет возмездие за многолетние страдания нашего народа и Отечества, за гибель десятков миллионов невинных советских людей, за угнетение и издевательства над угнанными в рабство, за кошмар, пережитый узниками концлагерей. Нет, солдат не может себе позволить расслабиться в такое ответственное, поистине историческое время.

А второй момент — это общая обстановка в этом огромном городе. На первый взгляд, можно было подумать, что все идет кувырком. Кругом полнейшая неразбериха, хаос, кавардак. Но таким было лишь внешнее впечатление. Фактически же все шло по плану, все подразделения, части и соединения имели четкие, ясные задачи, действовали строго в рамках своих границ, хорошо управлялись. Они умело взаимодействовали между собой и в целом все вместе внесли свой вклад в приближение Дня Победы.

Конечно, вести бой в любом населенном пункте вообще было особо сложной и трудной задачей, в громадном же городе с массивными, многоэтажными зданиями, сильно развитыми коммуникациями, в том числе наличием метро, системой каналов в городе, занимающем гигант-скую площадь, — эта задача усложнялась во сто крат. От солдат до офицеров требовалось, помимо высокого духа, храбрости и мужества, еще и высокое мастерство ведения боя быстро и безошибочно ориентироваться в руинах города. А от полководцев требовалось высокое военное искусство. Они должны умело руководить армиями, которые были введены в город, и постоянно поддерживать четкое взаимодействие между соединениями и родами войск.

Когда бои в городе достигли своего апогея, командир 35-й Гвардейской стрелковой дивизии получает боевое распоряжение:

1. 4-й Гвардейский стрелковый корпус в течение ночи на 29 апреля 1945 года готовится к общему штурму центральной части Берлина. С утра 29 апреля быть в готовности овладеть центральными учреждениями Германии и выйти к реке Шпрее в районе университета и рейхстага.

2. Справа наступает 79-й стрелковый корпус 5-й Ударной армии. Слева — 29-й Гвардейский стрелковый корпус 8-й Гвардейской армии.

3. 35-й Гвардейской стрелковой дивизии с 35-й и 65-й танковыми бригадами быть в готовности наступать вдоль Сарландштрассе, Герман Герингштрассе и овладеть правительственными и административными зданиями: министерством иностранных дел, гестапо, дворцом канцлера империи, национальной галереей, бывшим посольством Великобритании, бывшим посольством Франции, рейхстагом, а затем выйти к реке Шпрее у рейхстага.

4. Командиру 35-й Гвардейской стрелковой дивизии тесно увязать действие с командиром правофланговой дивизии 29-го Гвардейского стрелкового корпуса.

Далее шли пункты, не имеющие отношения к нашей дивизии.

5. О готовности к штурму доложить в 9.00 29 апреля 1945 года.

Командир 4-го Гвардейского стрелкового корпуса гвардии генерал-лейтенант В. А. Глазунов

Начальник штаба 4-го Гвардейского стрелкового корпуса гвардии полковник В. А. Лебедев

(Центральный архив МО, ф. 345, д. 360, л. 343).

Распоряжение Героя Советского Союза генерала В. А. Глазунова фактически отражало стремление и горячее желание всех командиров и командующих того времени. Всем хотелось как можно скорее овладеть рейхстагом. Всем хотелось водрузить над ним Знамя Победы. И везде в частях, которые были в Берлине, такие знамена готовились. В одном случае это делалось официально — распоряжениями соответствующих командиров. В другом случае — стихийно, инициативой солдат и офицеров. Если сопоставить планы штурма Берлина и выполнение поставленных задач, то для 35-й Гвардейской стрелковой дивизии все это было реально. Форсировав 27 апреля Ландвер-канал в установленном районе, дивизия развила наступление на северо-запад по Сарландштрассе и овладела центральным в столице — Ангальским вокзалом и рядом правительственных зданий. Готова наступать вдоль Герман Герингштрассе, которая вначале выводит к Бранденбургским воротам, а затем — к рейхстагу.

30 апреля на участке 102-го Гвардейского стрелкового полка немцы со стороны Фоссштрассе начали многократно передавать через усилитель (громкоговорящую связь) просьбу прекратить огонь, поскольку они хотят прислать к нам парламентера. Об этом было немедленно доложено командиру дивизии, который приказал огонь прекратить и парламентера принять. Для его встречи и сопровождения на командный пункт полка направляется заместитель начальника оперативного отделения дивизии майор И. Г. Белоусов. Долгожданная весть и команда комдива, как молния, облетела всех, кто был на переднем крае. Все бросились к окнам — наш передний край проходил по подвалам, окнам и цоколям правительственных зданий. Кое-кто поднялся на первый и второй этажи. К этому времени, а точнее, уже 29 апреля особо активных действий с нашей стороны, в смысле мощных обстрелов артиллерией на всю глубину, и продвижения войск уже не было. Наоборот, были ограничения в связи с тем, что внутреннее кольцо окружения с эпицентром в районе рейхстага было до того сужено, что стрелять и тем более продвигаться войскам без разрешения и команды сверху было нельзя, во избежание поражения своими войсками друг друга.

Итак, на нашем направлении появился парламентер. Поэтому все остановилось и замерло. Этот факт знаменателен для 35-й Гвардейской стрелковой дивизии и нашей 8-й Гвардейской армии. Немцами было избрано именно наше направление неспроста. Оно было самым угрожающим и именно здесь надо было все остановить и затянуть различного рода переговоры.

Но то, что на участке нашей дивизии завязались исторические переговоры, касающиеся прекращения войны,— это, конечно, исторический факт. И каждый из однополчан гордился тем, что судьба послала нам это событие. Оно, конечно, менее яркое, чем Знамя Победы над рейх-стагом, но тоже заслуживает, чтобы о нем говорили. А в нашей литературе, за исключением книги Н. И. Афанасьева «От Волги до Шпрее», нигде ничего об этом не пишется.

Происходило же все следующим образом. Когда бой на участке 102-го Гвардейского стрелкового полка (а фактически на участке всей нашей дивизии и соседей справа и слева) был прекращен, на переднем крае у немцев — а это противоположная сторона широкой, заваленной обломками домов улицы — появился на высоком древке белый флаг, а за ним немецкий офицер. Он шел, не торопясь, помахивая флагом. Стояли глубокие сумерки, все вокруг было в дыму, гари и пыли. Правда, с прекращением огня грязная пелена этого смога войны несколько спала, и небо было еще белесоватое, поэтому парламентера было видно отчетливо. Это был подполковник среднего роста, аккуратно одетый по полной форме, без оружия. Сапоги блестели. Это не могло не броситься в глаза. Он вышел на наблюдательный пункт 102-го Гвардейского стрелкового полка, затем его провели мимо нас по перед-нему краю и уже на нашем участке, тоже подвалами — в глубину, на командный пункт дивизии.

Командиру дивизии полковнику Смолину он представился так: «Командир боевого участка центрального сектора обороны Берлина подполковник Зейферд». Одновременно офицер предъявил письменные полномочия на немецком и русском языках, подписанные начальником имперской канцелярии Мартином Борманом. Во время этой церемонии присутствовал специально подошедший начальник штаба корпуса гвардии полковник Лебедь. В документе было записано: «Подполковник Зейферд уполномочен Германским Верховным командованием для встречи и переговоров с представителями Русского командования по вопросу установления места и времени перехода линии фронта начальником генерального штаба генерала Кребса для передачи Русскому военному командованию особо важного сообщения» (Н. И. Афанасьев. «От Волги до Шпрее», с. 240).

О прибытии парламентера и содержании представленного им документа было немедленно доложено командарму В. И. Чуйкову, который, как и Г. К. Жуков, уже несомненно знал о состоявшемся контакте и переговорах. Командующий фронтом разрешил В. И. Чуйкову принять Кребса и провести с ним переговоры. Парламентеру подполковнику Зейферду было разъяснено, что командующий армией генерал-полковник В. И. Чуйков уполномочен Советским командованием вести переговоры с генералом Кребсом по всем интересующим немецкую сторону вопросам. Подполковник Зейферд сообщил в связи с этим, что начальник Генерального штаба Сухопутных войск германской армии Кребс перейдет линию фронта ровно через полтора часа, после того как Зейферд возвратится в расположение немецких войск. Все было обговорено.

На обратном пути немецкого парламентария сопровождал начальник разведки дивизии подполковник Г. Е. Городный с охраной. Мы опять наблюдали немецкого посланца. Он вернулся к себе точно тем же маршрутом и тем же методом. Мы уже знали, что переговоры состоятся.

Началось томительное ожидание продолжения встречи.

1 мая 1945 года в 3 часа ночи на том же участке фронта по громкоговорящим средствам немцы передали: «Не стреляйте! Идут парламентеры!» Это объявление было повторено на русском и немецком языках несколько раз. Затем появились четыре человека. Первый нес белый флаг. Остальные шли вместе. Все двигались по тому же маршруту, что прошел Зейферд. Парламентеров на переднем крае встречал начальник разведывательного отделения дивизии подполковник Городный, который после отправки Зейферда остался на наблюдательном пункте 102-го Гвардейского стрелкового полка в ожидании главных визитеров. Проверив на месте встречи документы прибывших, Городный установил, что прибыл действительно начальник генерального штаба Сухопутных войск Германии генерал Кребс. С ним вместе был полковник генерального штаба Дуффинг — начальник штаба 56-го танкового корпуса, командир которого отвечал за оборону Берлина. Их сопровождали переводчик и дородный солдат, который нес белый флаг.

В штабе 35-й Гвардейской стрелковой дивизии парламентеров встретил заместитель командующего 8-й Гвардейской армии генерал-лейтенант М. П. Духанов, который сопровождал Кребса и Дуффинга к Чуйкову. Предъявив свои документы, Кребс заявил:

— Я, генерал Кребс, начальник Генерального штаба Сухопутных войск Германии, уполномочен передать Советскому командованию секретное, решающей важности сообщение.

Кребс дал понять Чуйкову В. И., что он хотел бы вести переговоры только наедине с ним. Однако В. И. Чуйков подтвердил свои полномочия вести переговоры от имени Советского командования и по всему перечню вопросов в присутствии генералов и офицеров командования и штаба армии.

Учитывая такой оборот начавшейся встречи, Кребс вынужден был предъявить В. И. Чуйкову документы: полномочия на право ведения переговоров с командованием нашей армии (подписаны М. Борманом и скреплены печатью), обращение Геббельса и Бормана к И. В. Сталину, список нового имперского правительства Верховного командования Вооруженных сил Германии.

Одновременно Кребс сообщил, что 30 апреля 1945 года в 15.30 по берлинскому времени Гитлер покончил жизнь самоубийством, оставив завещание о формировании имперского правительства, что и было выполнено. Рейхспрезидентом стал гроссадмирал Дениц, рейхсканцлером — Геббельс и министром по делам партии — Борман. Вся власть в стране, по завещанию Гитлера, переходит в основном в руки этой тройки, хотя перечислялись и другие члены правительства.

По поручению Г. К. Жукова на командный пункт 8-й Гвардейской армии прибыл первый заместитель командующего фронтом генерал армии В. Д. Соколовский. Генерал Кребс от имени правительства Германии пытался склонить Советское командование к временному прекращению огня и организации в это время переговоров сторон. Однако Советское командование категорически отвергло эти условия и потребовало немедленной и безоговорочной капитуляции. При этом Соколовский предложил направить полковника Дуффинга и нашего представителя к немецкому руководству с целью передать им эти требования, дождаться их возвращения с ответом, а затем действовать. Кребс согласился.

Но прежде чем приступить к описанию этой части переговоров, автор просит читателя обратить внимание на некоторые любопытные моменты.

На переговоры Соколовского и Чуйкова с одной стороны и Кребса — с другой успел драматург Всеволод Вишневский. Он сделал по сути стенографические записи разговора, которые впоследствии воспроизвел И. Падерин в очерке «Мы в Берлине» (сб. «Надо отстоять Отчизну», с. 425).

Кребс вручил нашим генералам пакет, в котором было три документа. Один из них представлял особый исторический интерес.

Между сторонами произошел следующий разговор.

Кребс. Разрешите и помогите нам собрать новое правительство.

Чуйков. Мы можем вести переговоры только о полной капитуляции Германии перед союзниками по антигитлеровской коалиции: СССР, США и Англией. В этом вопросе мы едины.

Кребс. Я прошу… Нашему новому правительству надо собраться здесь, в Берлине. Дейниц в Мекленбурге…

Чуйков. Нам понятно, чего хочет новое правительство. Тем более нам известны попытки ваших друзей — Гиммлера и Геринга зондировать почву у наших союзников. Разве вы об этом не знаете?

Кребс. Может, появится новое правительство на юге, но оно будет незаконным. Мы думаем, что СССР будет считаться с правительством в Берлине. Для обеих сторон это выгодно и удобно.

Чуйков. Вопрос о перемирии или капитуляции?

Кребс. Мы просим признать новое правительство Германии до полной капитуляции.

Чуйков. У нас одно условие — капитуляция.

Пауза. Кребс роется в карманах, что-то ищет.

Чуйков уходит в соседнюю комнату к прямому проводу с маршалом Жуковым. Докладывает ход переговоров. Через десять минут возвращается, вызывает начальника оперативного отдела полковника Толконюка и приказывает ему отправиться к маршалу Жукову с оперативной картой и пакетом, полученным из рук Кребса.

Генерал Толконюк через несколько часов доложил документы Жукову. Тот переговорил со Сталиным и, пока Толконюк возвращался обратно, дал указания Соколов-скому и Чуйкову, что Верховный Главнокомандующий принял однозначное решение: «Только безоговорочная капитуляция».

Переговоры продолжались с учетом этой позиции Верховного Главнокомандующего.

Соколовский. Когда вы объявите о Гитлере и Гиммлере?

Кребс. Тогда, когда мы придем к соглашению с вами о новом правительстве.

Соколовский. Сначала надо объявить Гиммлера изменником, чтобы помешать его планам.

Кребс (оживился). Очень умный совет. Это можно сделать сейчас же. Конечно, с разрешения доктора Геббельса. Я прошу послать к нему моего адъютанта.

Чуйков. Посылайте. Надо передать Геббельсу: до капитуляции не может быть нового правительства.

Кребс. Нет.

Соколовский. Сложите оружие, тогда мы будем говорить о дальнейшем.

Кребс объясняет, что по завещанию фюрера президентом назначен Дейниц, который находится в Мекленбурге. До него четыреста километров. Он может прибыть в Берлин после перемирия. Пропустите его.

Соколовский. Капитулируйте — и мы пропустим его в Берлин.

Кребс. Я не уполномочен это сделать…

Соколовский. Тогда, господин генерал, мне не понятна цель вашего визита сюда.

Кребс (пауза). Гитлер покончил с собой, чтобы сохранить уважение немецкого народа. Было несколько свидетелей: Геббельс, Борман и я. Он был облит бензином и сожжен. Мы отговаривали его, советовали ему прорваться на Запад…

Соколовский. Можете ехать к Геббельсу.

Кребс. Что нас ждет после капитуляции?

Чуйков. Вот наши условия о капитуляции Берлина. (Чуйков передает Кребсу лист с текстом капитуляции Берлина.)

Переговоры с Кребсом шли, но одновременно на той стороне, у Геббельса и Бормана, тоже все бурлило. Ведь полковник Дуффинг, прибывший вначале вместе с Кребсом, был последним направлен, по предложению Соколовского и Чуйкова, к политическим руководителям Германии с сообщением о том, что советская сторона придерживается только одного условия — немедленная и безоговорочная капитуляция. Дуффинга сопровождали начальник разведки армии подполковник А. П. Гладкой и переводчик В. И. Журавлев, а когда они прибыли на НП нашей дивизии, то к ним присоединился заместитель начальника оперативного отделения дивизии майор И. Г. Белоусов.

Группа на переднем крае была обстреляна, и Белоусов погиб. Остальные успели укрыться за развалинами. Доложили о событии Чуйкову. Тот приказал отправить на ту сторону только полковника Дуффинга, а нашим передний край не переходить. Дуффинг, энергично размахивая белым флагом и постоянно громко выкрикивая по-немецки: «Не стрелять! Идет полковник генерального штаба немецкой армии Дуффинг!» — отправился на свою сторону. Встретился с Геббельсом и Борманом, доложил им сложившуюся ситуацию и условия русских, а в 10.00 утра 1 мая вернулся обратно — уже с указанием своих вождей. Наблюдая эту картину, каждый из нас думал о том, что наконец-то мы дождались — война кончается и мы в 1945 году последний раз встречаем Первое мая еще не по-настоящему, но уже по-праздничному.

Дуффинг вернулся к нам точно в том же месте, где и переходил линию фронта раньше. Его сопроводили к командиру дивизии полковнику Смолину, у которого он попросил позволения связаться по телефону с Кребсом для передачи особо важной информации. Ему разрешили, и он сообщил: доктор Геббельс требует, чтобы Кребс прибыл к нему и лично доложил обстановку.

Когда полковник Дуффинг говорил с генералом Кребсом, то генерал уже ознакомился с условиями Советского командования, переданными ему письменно Чуйковым. Он прочитал их про себя, свернул лист с текстом и, положив его к себе в карман, сказал:

— Ультиматум… Сегодня Первое мая, у вас праздник, а у нас…

Он, как бы прощаясь со всеми и со всем окружающим, окинул взглядом стены, взглянул на потолок, встал и отправился к выходу. Но не прошло и минуты, как Кребс вернулся. Якобы оставил здесь свою сумку. Однако никакой сумки не было. Видимо, он ждал от нашего командования предложения сдаться в плен. Но такого предложения не последовало. Кребс вернулся к Геббельсу и Борману. Доложил им обстановку и, как выяснилось позже, застрелился. Когда на обратном пути он проходил мимо нас, то мы рассматривали его уже не с любопытством, как в первый раз, а с состраданием, словно чувствовали, что его скоро не станет.

Какие же документы были в пакете, который Кребс вручил нашему командованию для передачи советскому руководству? Это были три посмертных завещания Гитлера. Вот их содержание.

В первом завещании Гитлер патетически сообщает, что он уходит из жизни вместе с женщиной, которая пришла к нему в этот окруженный город, чтобы не видеть падения Берлина и капитуляции Германии. Здесь же в этом завещании Гитлер просит Мартина Бормана как лучшего и верного друга после сожжения их тел (А. Гитлера и Е. Браун) пепел развеять, чтобы от него не осталось и следов.

Под завещанием стояла подпись: Адольф Гитлер.

Расписались и свидетели: доктор Геббельс, Мартин Борман.

Свидетели подписали завещание в 4 часа 29.04.45 г.

Первое завещание в комментариях не нуждается, поскольку оно имеет личностный характер. В то же время нельзя обойти одну важную деталь. Считая Мартина Бормана фактически единственным своим другом, Гитлер надеялся, что этот друг в точности исполнит его послед-нюю волю — сожжет тела его и Евы Браун, а пепел развеет. Но возможно и другое: Гитлер самим фактом такого обращения к Борману надеялся побудить его к благородному шагу — исполнить последнее желание фюрера.

Однако Борману было не до него. Как и другие вожди рейха, он был озабочен другими проблемами — как спасти свою жизнь, исчезнуть из Берлина и замести после себя следы. Так всегда было, есть и будет в любой преступной группе — будь то группа бандитов или группа политиков, волей случая добравшихся до власти в стране и творящих тяжелейшие преступления против своего народа.

Во втором завещании Гитлер информирует, что перед своей смертью он исключает из партии рейсхмаршала Геринга и лишает его всех прав, которые даны были ему указом от 29 апреля 1941 года. Далее он сообщает: «Исключаю из партии и лишаю всех прав бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера». Это решение он объясняет тем, что Геринг и Гиммлер изменяли ему, Гитлеру, и покрыли несмываемым позором Германию, что вели тайные переговоры с противником и пытались захватить власть в государстве.

В этом же завещании определялся состав правительства:

— президент — Дейниц, гроссадмирал;

— канцлер — доктор Геббельс;

— министр партии — Борман.

Ниже шел список шестнадцати членов нового кабинета министров.

Как и любой диктатор, Гитлер считал, что самое тяжелое преступление — это измена лично ему. Не стране, не народу, а именно ему. А то, что он поставил свой народ в тяжелейшее положение, — это не в счет. У нас Горбачев тоже смахивал на Гитлера в миниатюре. Конечно, от Гитлера, как от личности, он отстает на несколько порядков, а по степени предательства своего народа превзошел всех иуд, кто был до него в истории. Только Ельцин мог «сделать» больше и «капитальнее» в этой области. А вот по части преданности и у Гитлера и у Горбачева (как и у Ельцина) эти понятия были одни: «Если мне лично предан — это правильно! Если в моих действиях, какими бы они ни были, начинаешь сомневаться или тем более выступаешь против — это преступление». А то, что выступление было против преступных действий, — не в счет.

А вы посмотрите, читатель, как Гитлер пытается снять с себя ответственность за катастрофическое поражение и падение Германии. Он говорит, что Геринг и Гиммлер вели тайные переговоры с противником и вынашивали мысль о захвате власти. Вам это ничего не напоминает?

Так вот, по второму завещанию Гитлера можно задать вопрос: а правда, что Геринг и Гиммлер вели переговоры с противником? Да, правда. Но в отличие от армянского анекдота, где все понимается наооборот, здесь присутствует другое: и то правда, и другое правда. Правда то, что Геринг и Гиммлер, спасая свою шкуру, хотели через англо-американцев решить эту проблему за счет Гитлера. Но сам Гитлер тоже в свое время вел переговоры с противником и являлся заразительным примером для подчиненных. Это он послал 10 мая 1941 года Гесса — самого близкого своего человека — на самолете в Англию для такого рода контактов с руководством страны, с которой Германия была в состоянии войны.

В связи с этим вспоминается очерк «Сталин и начало войны» Ивана Стаднюка, помещенный в сборнике «Народ отстоял Отчизну» (с. 28), где разбирается случай с Гессом:

«Вячеслав Михайлович Молотов… заговорил:

— Когда мы со Сталиным прочитали об этом (о Гессе.— Авт.), то прямо ошалели! Это же надо! Не только сам сел за управление самолетом, но и выбросился с парашютом, когда кончился бензин. Его задержали, это было близ имения какого-то герцога… кажется, Дунгвела-Кастл, Гесс назвал себя чужим именем. Чем не подвиг разведчика?! Сталин спросил у меня, кто бы из наших членов Политбюро мог решиться на такое? Я порекомендовал Маленкова, поскольку он шефствовал от ЦК над авиацией. Смеху было!.. Сталин предложил сбросить Маленкова на парашюте к Гитлеру, пусть, мол, усовестит его не нападать на СССР! А тут как раз и Маленков зашел в кабинет. Мы так хохотали, будто умом тронулись… Да, у Гесса были замыслы героические: он надеялся уговорить своих друзей в Англии заменить Черчилля другим премьером, создать при помощи небольшой группы английских аристократов античерчиллевское правительство, которое заключит мир с Германией и Италией, а затем они все вместе пойдут войной против нас… Лорд Биварбрук многие подробности мне рассказал. И это не бредни. Германия тогда тоже на какое-то время прекратила бомбардировки Лондона».

Этот эпизод, пронизанный юмором, который был характерной чертой и Сталина, и Молотова, еще раз подтверждает не только осведомленность, но и убежденность нашего руководства в решимости Гитлера на авантюру — рано или поздно напасть на Советский Союз.

Но я никак не могу отделаться от мысли, что даже этот «бесноватый» фюрер, будучи прагматиком-расистом, по-своему любил свой «Фатерлянд». Все действия Гитлера были направлены во благо немецкой расы и в ущерб всем другим народам. Это бесчеловечно, но это так. Он не хотел навредить Германии, но просчитался. Гитлер хоть и обвинял своих соратников по партии в личной измене, в проведении переговоров с противником, но сам служил примером таких переговоров. Однако в основе всего он все-таки видел великую Германию и ни одного действия, направленного на развал фашистского государства, он не предпринимал.

Наконец, третье завещание — политическое. Оно было сделано Гитлером устно и записано личным секретарем — стенографисткой фрау Вернер. Перевод стенограммы с немецкого на русский сделал Ланге. Вот текст этого завещания:

«Прошло более 30 лет с тех пор, как я добровольно принял участие в первой мировой войне, которая была навязана рейху.

За эти три десятилетия только любовь и верность своему народу руководила всеми моими мыслями, действиями и жизнью. Они давали мне силу принимать наиболее трудные решения, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться смертному.

Неправда, что я или кто-нибудь другой в Германии хотел войны в 1939 году. Этого хотели и добивались только те международные государственные деятели, которые были или еврейского происхождения или работали в интересах евреев.

Я делал слишком много предложений об ограничении и контроле вооружения, которые потомство не может все время игнорировать, так как ответственность за начало войны будет возложена на меня. Больше того, я никогда не желал, чтобы после ужасов первой мировой войны началась вторая против Англии и Америки.

Пройдут годы, столетия, но из руин наших городов и памятников поднимется ненависть против тех, кто виновен в этом, а именно — международных евреев и их помощников.

За эти три дня до начала германо-польской войны я предложил британскому послу в Берлине урегулировать германо-польский вопрос так же, как был урегулирован вопрос о Саарской области, которая была под международным контролем. Об этом предложении тоже нельзя забывать. Оно не было принято только потому, что правящие политические круги Англии хотели войны частично по коммерческим причинам, а частично потому, что они находились под влиянием пропаганды международных евреев.

Для меня совершенно ясно, что если народы Европы опять будут рассматриваться как пешки в игре международных заговорщиков — банкиров и финансистов, то тогда евреи, которые действительно виноваты в этой преступной борьбе, понесут ответственность за все это. На этот раз не только миллионы детей европейских, арий-ских рас будут голодать, миллионы взрослых мужчин встретят свою смерть и сотни тысяч женщин и детей погибнут в огне и под бомбами в городах, но я не сомневаюсь, что на этот раз действительные виновники будут наказаны, хотя и более гуманными средствами, чем война.

После шестилетней войны, которая, несмотря на все издержки, отойдет в прошлое, как наиболее славная и героическая борьба за существование нации, я не могу пожертвовать городом, который является столицей нашего государства. Так как наши силы слишком малы, чтобы выдержать дальнейшие атаки противника на этом направлении, и наше сопротивление будет в конце концов сломлено людьми, которые являются слепыми автоматами, я хочу разделить свою судьбу с судьбой миллионов других, которые остаются в этом городе. И я не попаду в руки противника, которому нужно новое зрелище, представленное евреями, чтобы отвлечь их истерические массы.

Поэтому я решил остаться в Берлине и добровольно умереть в тот момент, когда я увижу, что не могу больше оставаться фюрером и канцлером. Я умру с радостным чувством от сознания неизмеримых подвигов и достижений наших крестьян и рабочих, беспримерной в истории помощи нашей молодежи, которая носит мое имя. И то, что я от глубины своего сердца выражаю им благодарность, так же естественно, как и мое желание, чтобы они не сдавались ни при каких обстоятельствах и продолжали борьбу, где только возможно, против врагов Отечества, верные принципам великого дела. И на основе самоотверженности наших солдат и моей верности им до самой смерти, я надеюсь, что после моей смерти мой дух останется среди них и всегда будет с ними.

Пусть они будут жестоки, но всегда справедливы.

Пусть никогда страх не руководит их действиями и пусть для них честь нации стоит превыше всего.

Пусть они, наконец, осознают, что для выполнения нашей задачи создания национал-социалистического государства потребуются столетия и что это обязывает каждого человека всегда ставить общие интересы выше своих личных.

Я призываю всех немцев, всех членов национал-социалистической партии, женщин и солдат германских сил быть верными новому правительству и его президенту…

Кроме того, я приказываю правительству нации и народа до конца придерживаться расовых законов и беспощадно бороться с врагами всех наций — международными евреями.

Берлин, 29 апреля 1945 года. 4.00

Гитлер.
Свидетели:
Геббельс, Бургдоф, Борман, Кребс».

Конечно, мои слова по поводу положений, высказанных в завещании, прозвучат банально. И все-таки мне хотелось хотя бы некоторые моменты подчеркнуть.

В первую очередь, надо, конечно, иметь в виду, что слова «международные заговорщики» — это не кто иной, как коммунисты. Именно они являются злыми силами и их надо, естественно, истреблять наравне с евреями. Это у Гитлера всегда и везде было генеральной линией. Что касается оправдательных мотивов Гитлера, то они характерны для всех наглых политиков — авантюристов и лжецов. Ну, разве это не наглость заявлять — «это неправда, когда говорят, что я (т. е. Гитлер) или кто-то другой в Германии хотел войны в 1939 году»? Ведь весь мир знает не слова, а конкретные действия Гитлера: разжигание настроений реваншизма у народов Германии в связи с поражением в Первую мировую войну; вдалбливание в сознание немцев античеловеческой идеи о превосходстве арийской расы и ее исторической миссии править миром; перевод всей промышленности на военный лад, да и самой жизни немецкого народа на рельсы в начале полувоенного, а затем военного времени; присоединение Австрии; захват и оккупация Чехословакии; вторжение и оккупация Польши. Это что, все дело рук евреев или, так сказать, «международных заговорщиков» — коммунистов?

Гитлер говорил в завещании, что пройдут годы и из руин разрушенных городов поднимется ненависть против тех, кто действительно виноват. Мол, не он и не его соратники по партии виноваты в том, что во Второй мировой войне погибли почти 60 миллионов человек — столько, сколько составляет население самой Германии. Видите ли, отдельные нации виноваты, а не он, Гитлер, и его кровожадное окружение. А кто приглашал немецких оккупантов в Париж? Никто! Они сами явились с огнем и мечом. А кто бомбил Лондон и зверски расправился с восстанием польских патриотов в Варшаве? Естественно, вермахт по личному указанию Гитлера.

Даже в конце жизни Гитлер не кается в своем завещании, а снова призывает свой народ, особенно молодежь, к той же бойне, которую он вел. Он не просит народы опомниться и прекратить кровопролитие. Нет, звучит новый призыв к войне уже и после него.

Конечно, все это противоестественно и античеловечно. Мы всегда должны помнить зловещие устремления Гитлера поработить мир в угоду «чистокровным» арийцам. Если мы это забудем, где-нибудь появится новый гитлер, и все пойдет по тому же кругу.

Тогда, в сорок пятом, мы ждали последнего аккорда — капитуляции. Верили, что эта война будет последней.

…С убытием генерала Кребса переговоры фактически прекратились. Только в 18.00 1 Мая 1945 года линию фронта перешел с белым флагом немецкий офицер в форме войск СС и попросил провести его к командованию. В штабе дивизии он вручил пакет представителю 8-й Гвардейской армии. Получив расписку, немецкий офицер в сопровождении наших воинов пришел к пункту перехода переднего края, крикнув по-немецки, что он возвращается, и, помахивая белым флагом, пошел в свою сторону. Скоро он благополучно добрался к своим войскам.

Надо отметить, что за все время перехода переднего края ни одного нарушения со стороны наших воинов не было допущено.

В пакете, который принес офицер СС, был ответ Геббельса и Бормана о том, что они не принимают предложения Советского командования о безоговорочной капитуляции. Спрашивается — на что рассчитывали эти оставшиеся еще в живых два вершителя судеб немецкого народа? Гитлер уже почил в бозе, а без него на заключительном этапе можно сохранить еще тысячи жизней. Ведь это человеческие жизни! Нет, они об этом не думали. Для них жизнь простых людей — так, пыль. Как, кстати, и для некоторых современных политиков — бывших и настоящих. Тысячи людей погибли, десятки тысяч искалечены, миллионы беженцев лишились крова и нормальной жизни в результате межнациональных конфликтов, произошедших в нашей стране за годы перестройки и диких реформ, то есть за последние 12—15 лет. Весь ужас состоит в том, что внутри нашей страны наши народы, когда-то считавшие себя не на бумаге, а в жизни братьями (они и были братьями, кровно связанными между собой), подогретые экстремистами и псевдодемократами, начали убивать друг друга. А потом «гарант» Конституции устроил бойню на территории своей страны и послал Вооруженные Силы против народа этой республики, являющейся частью России. При этом в республике проживает пятьдесят процентов русских и других славян.

Параллели между прошлым и настоящим можно проводить до бесконечности…

Ответив отказом на логичное и единственно правильное предложение советской стороны, Геббельс и Борман умышленно продолжили кровавую бойню. И это должны знать все, в том числе и в первую очередь немецкий народ. Нам всегда было больно расставаться со своими однополчанами, кто сложил свою голову на полях сражений. Но особенно тяжело было прощаться с теми, кто погиб в последние дни и тем более в последние часы войны, как майор И. Г. Белоусов: он был убит 1 мая 1945 года, а на рассвете 2 мая бои в Берлине прекратились. Но, видимо, и немецкому народу тяжело вспоминать, что их соотечественники бессмысленно гибли и 30 апреля, и 1 мая 1945 года. Их были тысячи. Причем, уже в условиях, когда побеждающий не добивал, а гуманно предлагал — сложите оружие — и войне конец!

На переднем крае нашей 35-й Гвардейской стрелковой дивизии в итоге перехода парламентеров установилась гнетущая тишина. Все чего-то ждали. Но чего ждать солдату, если враг не сдается?

Наконец, поступила команда: подготовить и провести по разведанным реальным целям мощный огневой налет с привлечением всех имеющихся средств. Мы уточнили задачи всем орудиям, минометам, танкам, самоходным артиллерийским установкам и даже огнеметам. В 19 часов 1 мая 1945 года все загрохотало. Снова война! На противоположной стороне все рвалось, рушилось, горело. Передний край опять заволокло пылью и дымом. Уже через пять минут интенсивной стрельбы стороны противника не было видно. Штурм города возобновился с новой силой.

Наша дивизия немного улучшила свое положение — захватила противоположную сторону Флоссштрассе, по которой проходил передний край, соединилась с 207-й мотострелковой дивизией 3-й Ударной армии и окончательно закрепилась на занятых позициях.

Мы стояли на этом рубеже. А в те минуты историческую миссию непосредственного штурма рейхстага и водружения на нем Знамени Победы выполняла 150-я Идрицкая стрелковая дивизия.

В 0 часов 40 минут 2 мая радиостанция 79-й стрелковой дивизии перехватила радиограмму немецкой радиостанции на русском языке следующего содержания:

«Говорит 56-й германский танковый корпус. Просим прекратить огонь. Высылаем своих парламентеров на Потсдамский мост».

Обращение повторялось многократно. В связи с этим командующий 8-й Гвардейской армии приказал на этом участке огонь прекратить. Это сделали и наши артиллеристы. Штаб армии, как нас информировали, готовил группу офицеров для встречи с немецким командованием обороны Берлина.

В установленное время наши офицеры встретили на Потсдамском мосту уже известного полковника фон Дуффинга и двух майоров, которые заявили, что уполномочены командиром 56-го танкового корпуса генералом Вейдлингом заявить о его решении капитулировать. В 6.00 2 мая генерал Вейдлинг и все командование корпуса сдались в плен. На допросе выяснилось, что Вейдлинг одновременно является командующим обороны Берлина. На вопрос — произошла ли сдача с ведома Геббельса и какова численность сдавшихся в плен — Вейдлинг ответил, что решение он принял самостоятельно и оно распространяется только на 56-й танковый корпус. Он также отметил, что никакой связи с другими частями Берлинского гарнизона у него нет. Вейдлингу было предложено составить приказ по Берлинскому гарнизону о немедленном прекращении сопротивления. Этот приказ был оперативно размножен, разослан во множество наших частей, где содержание этого документа по громкоговорящим средствам и вещательным станциям на немецком языке широко доводилось до личного состава гарнизона и населения Берлина.

В целях быстрейшего достижения капитуляции Германии был умело использован заместитель министра пропаганды рейха (т. е. заместитель Геббельса) доктор истории и философии Фритцше и его аппарат. Он также написал приказ о безоговорочной капитуляции и призвал всех солдат и офицеров немедленно сложить оружие и сдаться в плен. Это тоже имело большой эффект.

Таким образом, в результате быстрых и энергичных мер, предпринятых командующим 1-го Белорусского фронта маршалом Жуковым и командармом генералом Чуйковым и их заместителями, было сделано все, чтобы избежать лишних жертв и в течение 2 мая 1945 года повсеместно в Берлине и его пригородах не допустить сопротивление противника и пленить его части.

Ожесточенные бои за рейхстаг продолжались до утра 1 мая. Отдельные группы противника капитулировали лишь в ночь на 2 мая. Но уже рано утром 1 мая на фронтоне рейхстага развевалось Красное Знамя 150-й стрелковой дивизии, которое водрузили разведчики 756-го стрелкового полка этой дивизии Егоров и Кантария.

Это было Знамя Победы нашего народа в Великой Отечественной войне. Мы узнали об этом радостном событии буквально через несколько минут.

Осматривая вместе с другими товарищами по полку уже с утра 2 мая 1945 года рейхстаг, мы могли только представить сложность боя, который разворачивался и на подступах, и особенно внутри здания. Даже через несколько часов по окончании боев здание еще дымилось. Все окна, заложенные кирпичом, были превращены в бойницы. Каждая площадка или выступ на фасаде использовались под огневую точку. И сейчас можно было наблюдать, как из амбразуры торчит ствол автоматической пушки, а на площадке валяется разбитый пулемет. Солдаты (очевидно, специальная команда) собирали оружие, боеприпасы, другое имущество и складировали все перед зданием.

Глядя на рейхстаг и представляя, как грозно он ощетинился во время боя, нетрудно было нарисовать в воображении картину штурма. Все подступы, площади и подходящие улицы представляли собой сплошное море огня. Все простреливалось вдоль и поперек. И, конечно, здесь смерть вырвала из наших рядов не один десяток, а может, и сотни воинов, сложивших свои головы в последний час окончания боев в Берлине. Вечная им память!..

Рейхстаг представлял собой огромное массивное здание с толстыми стенами и рядами колонн. Внутри — множество лестниц, коридоров, залов и комнат. Да и в подвале, кроме технических помещений и архивных хранилищ, было много просторных пригодных для жилья комнат. В подавляющем большинстве все они были приспособлены под госпиталь. Раненых немцев здесь было битком. Они лежали вповалку, занимая сплошь все полы, не говоря уже о койках и столах. Воздух был пропитан тяжелым запахом лекарств, пота, крови. Здесь же были врачи и медсестры в белых халатах. Но меня поразило, что здесь было электричество. Представьте, во всех комнатах подвального помещения ярко светились электролампочки. Видно, где-то в здании была автономная электростанция или какой-то другой источник тока.

Наше короткое знакомство с рейхстагом закончилось. Мы вышли к центральному входу и начали фотографироваться на память. Вдруг к нам подходит заместитель командира 100-го Гвардейского стрелкового полка майор Иванов с небольшой группой офицеров. Они тоже решили сделать памятные снимки. Мы разговорились. И первое, что вспомнили, — это гибель командира полка Алексея Михайловича Воинкова. Так же, как и я, Иванов считал, что мой перевод в соседний полк в значительной степени сыграл отрицательную роль. Иванов сообщил, что намерен в ближайшее время подать рапорт об увольнении. «Хочу вернуться к своему любимому делу — преподавать историю», — добавил он. Это тоже заставило меня внутренне всколыхнуться: война ведь кончилась, жизнь продолжается, и надо идти по своему пути.

Мы сфотографировались на фоне разбитого рейхстага. Иванов, как всегда, начал философствовать:

— Что натворили, что натворили…

— Ты на кого сетуешь?

— Как на кого? На немцев, конечно, на Гитлера. Ведь можно же было город сохранить. Допустим, что он еще питал надежду на какие-то переговоры, когда мы готовились на Одере, но с прорывом Зееловских высот стало же все ясно! Надо было капитулировать.

И как бы в подтверждение слов Иванова огромный дом, стоявший напротив рейхстага, ближе к Шпрее, вдруг рухнул с грохотом и каким-то даже свистом. Поднялось огромное облако пыли, у основания появились языки пламени. Запруженная военными площадь мгновенно затихла. Все обернулись к развалинам. Но чей-то громкий голос из района обвала крикнул: «Все нормально!» И все, и всё опять начало двигаться. А Иванов продолжил свой экскурс в историю:

— Когда в 1814 году наш царь Александр вместе с войсками во главе с военным министром графом Барклаем и полководцами Раевским, Ланжероном, Ермоловым и Милорадовичем подошли вплотную к Парижу, уже овладев на севере Монмартром, а на востоке Бельвилем, то наполеоновский маршал Мормон, которому император поручил оборонять столицу, прислал нашему государю офицера с просьбой о пощаде. И государь помиловал. Но главный итог — красавец Париж остался целехонек. И ничего, что тогда наши солдаты поговаривали, что, мол, «не пришлось батюшке-Парижу поплатиться за матушку-Москву!». Ну и что? Зато город остался целым. А сколько жизней сохранилось. Вот и Берлин ведь тоже можно было хоть и не полностью, но спасти. Даже уже после смерти Гитлера и то многое бы сохранилось.

Он продолжал размышлять вслух, а я вспоминал приблизительно такие же его рассуждения, которыми он делился со мной и с Воинковым на командном пункте полка в пригороде Киц на Одерском плацдарме. У него была хорошая память и логическое мышление. Обычно он молчал, когда у нас шел деловой разговор об организации боя, но когда речь заходила о материальном и духовном обеспечении воинов, тут он выходил на первый план. Зная хорошо обстановку, он непременно настаивал на максимальном обеспечении воюющих солдат и офицеров. И, конечно, это было правильно.

Мы потолковали еще немного и расстались, надеясь на скорую встречу. Иванов ушел, а я со своими товарищами задержался. Я стоял, смотрел на рейхстаг и думал: «Все справедливо. Зловещие планы завоевания мирового господства, родившиеся здесь, на этой земле, горе, причиненное народам, обернулись для Германии бумерангом: здесь взметнулось и понеслось по планете пламя Второй мировой войны, и именно здесь, в рейхстаге, оно было решительно погашено. Сделано это Советской Армией, Советским Союзом, советским народом. Но навечно ли погашено пламя войны? Ведь источник Первой мировой войны тоже находился здесь. Извлекут ли немцы уроки из Второй мировой войны?»

К 15.00 2 мая 1945 года бои в Берлине прекратились.

Через сутки нас вывели из Берлина и расположили юго-западнее города в пустующих немецких казармах. Мы начали обустраиваться, создавать элементарные условия для солдатского быта. Мирная жизнь, о которой мы так мечтали все долгие и тяжелые годы войны, становилась реальностью.

Но я и теперь помню свое сложное душевное состояние, которое тогда переживал. Казалось бы, все хорошо. Дошел до Берлина, остался, к удивлению, жив и даже капитально не покалечен — а это для каждого, конечно, было самым большим подарком судьбы. Жизнь! Продолжается жизнь… И все же на душе была какая-то пустота и тоска. То ли потому, что многие друзья погибли, а я вот не погиб и несу за это перед ними какую-то вину. То ли потому, что кончилась основная «работа» — больше не надо организовывать бой, не надо стрелять, штурмовать, идти в атаку, захватывать… То ли от неопределенности — никто не знал, что нас ожидает в ближайшем будущем, а это ослабляло дух…

И в то же время душа пела: мы победили!!!

О победе хочу сказать особо.

С падением Берлина и капитуляцией его гарнизона уже были все основания говорить о том, что Вторая мировая война в Европе закончилась. Следовательно, можно было бы подвести итоговую черту. Однако этот исторический рубеж жизни человечества не может быть закреплен в памяти читателя только теми событиями, которые были описаны выше. Добивание зверя, агрессора в его собственной берлоге — все это было на поверхности. Но ведь параллельно и одновременно с этим по инициативе наших союзников уже велась скрытая борьба американцев и англичан (точнее — их руководителями) против нас. Цель ее — в итоге войны возможно больше и лучше разрешить свои национальные проблемы, сделать побольше политических и экономических приобретений, максимально пресечь пути расширения влияния Советского Союза и повышения его международного авторитета. А самое главное — построить послевоенный мир без участия СССР.

Учитывая все это, очень важно отметить роль и место лично глав государств США и Англии по отношению к Советскому Союзу. Фактически дальнейшее развитие событий зависело именно от их позиции. Приобретя в глазах своих народов и народов планеты ореол непоколебимых борцов против гитлеризма, борцов за мир и свободу, они пользовались непоколебимым авторитетом и большой властью. Никакая оппозиция не могла кардинально изменить принятые ими решения.

В то же время, всесторонне анализируя позиции Ф. Рузвельта и У. Черчилля, нельзя не отметить, что эти фигуры до войны, во время войны были и оставались детьми своего общества, представителями своего класса и, конечно, в первую очередь выражали его интересы. А это в свою очередь накладывало отпечаток на все их действия и политику, в том числе и на отношения с Советским Союзом, то есть с социалистическим государством. Одно де-ло — единство в борьбе против общего врага (при этом цели у каждого были свои) во время войны, и совсем другое, когда война кончилась, противник разбит, а интересы у стран с разными социальными системами полярно противоположные. Однако жить надо. А по нашим взглядам и убеждениям — можно и нужно жить в мире и сосуществовать с различными социальными системами.

Так как же все-таки выглядели после Победы лидеры двух основных союзных нам государств? И как они влияли на наши государственные отношения?

Уинстон Леонард Спенсер Черчилль. Кто он? Мощнейший и последовательный борец за свободу, каким мы его представили выше? Ничего подобного! Из борьбы только с Гитлером такой вывод делать нельзя. Это было бы крупнейшей ошибкой. Да, Черчилль был сильной личностью, наделенной природным умом, незаурядными организаторскими способностями, исключительной неиссякаемой энергией, сильной волей и мужеством. Но в то же время это личность, символизирующая враждебность к народам, которые хотели бы обрести социальную и национальную свободу. До конца жизни ему так и не дано было понять, что национально-освободительное движение народов, в том числе и тех, которые благодаря революционной освободительной борьбе избавились от национального гнета и тем самым разрушили Британскую империю, — это закономерная объективная реальность, результат закономерного развития человеческого общества, остановить которое приказами, распоряжениями и расстрелом невозможно. Когда читаешь его творения или знакомишься со стено-граммами выступлений на этот счет (а он был блестящим публицистом и оратором), то невольно приходишь к выводу: либо он являл собою святое заблуждение, либо мы имеем дело с блестящим притворщиком.

Известно, что для XX века характерны два основных вида борьбы народов за освобождение и независимость: одна — это борьба за социальную свободу (примерами тому явились социалистическая революция в России в 1917 году, а в конце Второй мировой войны — социалистические революции в странах Восточной Европы); вторая — это борьба за свое национальное освобождение (революционные выступления колониальных народов в середине века, в основном после окончания Второй мировой войны).

Во всех случаях Черчилль выступал как ярый враг народно-освободительного движения. Он, как никто другой, делал все возможное, чтобы задушить революцию в России, раздавить народ и восстановить власть буржуазии. После войны требовал подавить все революционные выступления в странах Восточной Европы. И в своих требованиях доходил до бешенства. В 1946 году он договорился до того, что предложил применить даже ядерное оружие, лишь бы ликвидировать социалистический строй и реставрировать капитализм. Звучало это странно — ведь вроде бы умный человек…

Столь же упорно Черчилль боролся с национально-освободительным движением в колониальных странах. Он предлагал применить там новейшие виды боевой техники и вооружения, чтобы подавить народные выступления. Наиболее яркое проявление такой борьбы в то время явила Индия. «Человек с сигарой» никак не мог смириться с тем, что Англия должна остаться только в границах своего острова и, как корабль в океане политических течений и штормов, чтобы не разбиться о скалы, маневрируя и тем самым выживая, продолжать свое плавание уже не в качестве Великобритании, а просто Англии.

Между тем народно-освободительное движение нарастало, и даже такая сильная личность, как Черчилль, с этим уже не могла ничего поделать. Обладая колоссальным авторитетом, У. Черчилль не мог действовать по собственной прихоти. И фактически ни один проект «обуздания» народных выступлений за социальную и национальную свободу реализован не был.

Итак, У. Черчилль был ярым врагом какой-либо свободы народа. А Ф. Рузвельт?

Франклин Делано Рузвельт — это единственный гражданин США, который четыре раза принимал присягу президента. Учитывая его личный вклад в достижение победы над агрессором в годы Второй мировой войны, можно себе представить величие этого человека, его авторитет в США и во всем мире. А вместе с его личным авторитетом, естественно, рос и авторитет страны. Как и у нас — с повышением авторитета лично Сталина — повышался и авторитет СССР.

Ну, а как же Ф. Рузвельт относился не вообще к свободе, а к свободе народов?

Рузвельт был весьма обаятельным и внешне любезным и в высшей степени деликатным человеком, которого могли с полным основанием называть «мистер-душка». Кстати, бытовало ласковое сокращенное его имя ФДР, что означало: Франклин Делано Рузвельт. Но фактически он был весьма твердым и жестким. Внешне своего истинного настроения ни при каких обстоятельствах не проявлял, был очень скрытным и неоткровенным. Всегда свои карты держал от собеседника закрытыми, стараясь выудить из последнего все до дна, лишь потом принимал решение. И даже если оно было очень суровым, то все равно подавалось вежливо приятным тоном.

И в молодости, и уже будучи президентом, Рузвельт по отношению к другим народам был просто беспощаден. Так, когда в 1914 году США напали на Мексику, то он открыто принародно заявил, что рано или поздно Соединенным Штатам пришлось бы вмешиваться в дела Мексики и наводить у них порядок в политической неразберихе. Такого не мог себе позволить даже президент, а Рузвельт это сделал, и никто его не оборвал, хотя он был просто чиновник.

А через 25 лет, 1 сентября 1939 года, когда он уже был президентом, Рузвельт получил из Парижа телефонный доклад своего посла во Франции о том, что ему сообщили из Варшавы о нападении Германии на Польшу. Немецкие дивизии вклинились далеко на ее территорию, идут тяжелые бои, а польскую столицу бомбят самолеты со свастикой. Как же отреагировал душка-президент на это тяжелейшее в мире событие? Как вел он себя, когда свобода народа, целого государства растаптывалась на глазах всего человечества? Этот «гуманист» срочно среди ночи вызвал к себе секретаря Белого дома и, не скрывая радости, сказал:

— Прекрасно, Билл. Наконец свершилось. Да поможет нам Бог.

Можно представить дальнейшую логику Рузвельта: коль Гитлер напал на Польшу, то следует в дальнейшем ожидать, что Германия вступит в войну с Советским Союзом; следовательно, дальше надо ожидать развязывания войны с Японией с целью захвата Советского Дальнего Востока. Таким образом, выпады Японии против США исключались, а это то, что и надо было Соединенным Штатам.

12 марта 1940 года Советский Союз подписывает мирный договор с Финляндией. Это совершенно не отвечает интересам США, поэтому Рузвельт отдает распоряжение о свертывании миротворческой деятельности и прекращении торговли с СССР.

Но с началом войны Германии против Советского Союза Рузвельт принял энергичные меры по организации помощи нашему народу, надо было, чтобы Гитлер все свое внимание сосредоточил на Востоке, а не на Западе. В сентябре 1941 года в Москве состоялась тройственная (СССР — США — Англия) конференция, где были определены размеры взаимных поставок. При этом за получаемые военные материалы СССР расплачивался наличными.

Рузвельт был уверен, что германо-советская война определяет и военно-политический курс Японии, который в этих условиях не может предусматривать столкновения Японии с Соединенными Штатами. А это было стержнем всей стратегии американской дипломатии. Поэтому не мотивы защиты свободы народов Европы и тем более СССР, а втягивание Германии в длительную войну с Советами и надежда на то, что в этой свалке окажется и Япония, у нее просто нет другого выхода, — вот где был главный мотив руководства США. Тем более что в октябре 1941 года в Японии пало либеральное правительство и к власти пришел кровожадный Тодзио со своим агрессивным кабинетом.

С учетом того, что, по заключению президента США, вопрос о нападении Японии на СССР фактически уже предрешен и что теперь дело лишь во времени, соответственно ориентируются и соответствующие политические и военные структуры США, в том числе командующий Тихоокеанским флотом адмирал Киммель, штаб которого располагался на Гавайских островах. Но, оказывается, и великие люди ошибаются, особенно самовлюбленные.

В воскресенье утром 7 декабря 1941 года Япония наносит по Гавайям удар величайшей силы. США сразу теряют практически весь Тихоокеанский флот. Только за первый день было потоплено 8 (из 9) линкоров, 6 крейсеров, эсминец. На аэродромах было уничтожено 272 боевых самолета. Потери личного состава составили 3400 человек. Япония сразу захватила стратегическую инициативу, завоевала господство на море и начала свободно проводить наступательные операции в Голландской Индии, Малайе и на Филиппинах.

День нападения Японии на Тихоокеанский флот американцев стал днем позора для США.

Но это уже военная сторона дела. Что же касается этической и нравственной граней всей большой политики, построенной Рузвельтом, то она не может создавать ему ореол славы борца за свободу. Мир — свидетель тому, как он поначалу всячески уклонялся от объявления войны Германии, даже тогда, когда на США напал союзник Германии — Япония. Что есть, то есть.

И все же, как бы мы его ни критиковали, он все-таки, в сравнении с Черчиллем, был менее агрессивен, когда речь шла о народах, борющихся за свободу и независимость.

В то же время и Ф. Рузвельт, и У. Черчилль на заключительном этапе войны в Европе были главными вдохновителями и организаторами сепаратной капитуляции немцев, что совершенно не вяжется с их внешней миротворческой позицией и тем более с союзническими обязательствами в борьбе с немецко-фашистскими душителями свободы. А суть вопроса состояла в следующем.

Проводя в начале февраля 1945 года Крымскую (Ялтинскую) конференцию, главы трех союзных государств Сталин, Рузвельт и Черчилль условились о порядке принудительной безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Все единодушно пришли к выводу: фашистская Германия развязала кровопролитную мировую войну, что явилось тягчайшим преступлением перед человечеством, и, следовательно, никакого другого подхода к ней быть не может. Только полная и безоговорочная капитуляция! Там же было принято решение о создании в Германии зон оккупации, об учреждении общегерманского контрольного органа — Контрольного Совета, куда вошли Г. К. Жуков, Д. Эйзенхауэр, Б. Монтгомери, П. Кёниг (последний французской стороной был заменен на генерала де Латтара де Тассиньи). Этот орган обязан был контролировать проведение мероприятий по ликвидации фашистского режима, разоружению германской армии, созданию государства демократического типа. Кстати, там же, на конференции, с учетом изложенной договоренности, Сталин от имени Советского Союза дал согласие союзникам о вступлении в войну против Японии через 2—3 месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе.

Таким образом, были оговорены все основные принципы действий союзников по антигитлеровской коалиции, в том числе и о сроках вступления СССР в войну с Японией — именно после безоговорочной капитуляции Германии.

Советский Союз ставил перед собой цель — полностью и окончательно ликвидировать фашизм, не допустить в третий раз развязывания Германией мировой войны, восстановить национальную независимость и возродить демократический порядок в странах, находящихся под гитлеровской оккупацией, обеспечить длительное и всестороннее сотрудничество народов Европы и других континентов. Казалось бы, эти цели могли бы преследовать и страны-союзники. Однако этого не произошло.

США и Англия ставили перед собой совершенно иную цель — ни о каком фашизме, ни о какой демократии можно и не упоминать. Главное — изгнать немецких и японских конкурентов с мирового рынка, а самим гарантированно утвердиться в Европе и Азии. То есть для империалистических кругов этих стран в основе были и остаются навечно их ненасытные чрева, стремление к наживе и обогащению.

Таким образом, по договоренностям, гласно вроде все было нормально, негласно же — готовилась полярная противоположность устройства послевоенного мира. Это уже принципиально для планеты в целом. И хотя формально, согласно принятым на Крымской конференции и официально взятым обязательствам, каждая из трех стран должна была проводить согласованную по отношению к Германии единую политику, фактически США и Англия начали за спиной Советского Союза и втайне от своих народов плести сети с полярно противоположными задачами в сравнении с теми чаяниями, которые вынашивала мировая демократическая общественность.

Немецко-фашистское руководство еще с осени 1944 года, когда стала уже видна безысходность войны в целом для Германии, пыталось найти путь к сепаратным переговорам с Англией и США на приблизительно равных условиях. Вот почему Гитлер решил дать нашим союзникам встряску в Арденнах, рассчитывая тем самым подтолкнуть их к сделке. Однако Сталин сорвал его замысел и перешел в наступление с Вислы раньше установленного срока, пресек дальнейшие события на Западном фронте, не дал возможности осуществиться роковой для народов развязке. Немцы вынуждены были перебросить свои главные силы на Восточный фронт. Однако уже тогда немцы через посольства Скандинавских стран, Швейцарию, Испанию, Ватикан и других, искали контакты с союзниками СССР. Англо-американцы это чувствовали, но, окрыленные нашей Висло-Одерской операцией и стремительным продвижением советских войск, хотели бы все-таки вести переговоры не на равных, как мыслил Гитлер, а на положении побеждающих. Это отвечало бы изложенной выше цели американского и английского империализма.

Уже в феврале 1945 года немецкие спецслужбы в перечисленных странах, контактируя с американской разведкой (наверняка без ведома Гитлера, а скорее всего по указанию Гиммлера), готовы были передать ценные информационные материалы по различным стратегическим проблемам, в особенности относительно Японии, что, несомненно, для США было чрезвычайно важно. В целях организации непосредственных контактов фигур, от которых зависела в большей степени судьба решений, 8 марта 1945 года руководитель американской разведки в Европе — печально известный миру А. Даллес с помощью начальника разведки Швейцарии генерала М. Вайбеля встречается в Цюрихе с генералом СС К. Вольфом — представителем германского военного командования группы армий «Ц» в Италии. Немцы предложили немедленно прекратить военные действия. В этих условиях немецко-фашистские войска смогли бы отойти на юг, юго-запад Германии и нести там комендантскую службу. Тем самым полностью открыть путь англо-американским частям на север Италии и в Австрию. Это полностью отвечало интересам США и Англии. Через десять дней также на территории Швейцарии А. Даллес встречается уже с представителями главнокомандующего союзными войсками в районе Средиземного моря — английского фельдмаршала Г. Александера. Уточняется ряд позиций. В это время германское командование по всему Западному фронту создает для англо-американских войск самую благоприятную обстановку для продвижения.

Руководители Советского Союза, имея прекрасную агентурную и иную стратегическую разведку, хорошо были осведомлены о всех этих хитросплетениях и внимательно следили за ходом событий. Естественно, что по этому вопросу было принято однозначное решение — сорвать закулисную игру англо-американского руководства с представителями фашистской Германии. Делается «утечка» информации для разведки США и Англии о том, что в СССР эти ходы известны.

Поэтому послы Соединенных Штатов и Англии в Советском Союзе (соответственно А. Гарриман и А. Керр) вынуждены были 12 марта 1945 года официально сообщить в МИД СССР о прибытии в Швейцарию немецкого генерала Вольфа с целью обсуждения с англо-американ-ским представительством вопроса о капитуляции германских войск в Северной Италии.

В. М. Молотов немедленно оповестил послов союзных стран, что Советский Союз желает принять участие в этих переговорах и намерен направить туда своих представителей. Послы также оперативно ответили, что их правительства считают такое участие нецелесообразным. Обсудив сложившуюся ситуацию, 16 марта 1945 года Молотов повторно направляет Гарриману и Керру послания, в которых настаивает на нашем участии в переговорах. При этом открыто дает понять, что игнорирование Советского Союза на переговорах с представителями Германии может быть расценено как нарушение союзнических обязательств. В связи с этим правительство СССР потребовало немедленного прекращения этих переговоров.

В связи с письмом Молотова Гарриману президент Рузвельт 25 марта 1945 года пишет Сталину: «…Я уверен, что в результате недоразумения факты, относящиеся к этому делу, не были изложены Вам правильно…» И далее Рузвельт излагает все происходящее в Швейцарии как обычный маневр противника — прийти с белым флагом и провести зондирование, как это могло произойти и на советско-германском фронте.

Тогда 29 марта 1945 года Сталин посылает Рузвельту резкое по тону и убедительное по содержанию следующее письмо:

«Лично и секретно от Премьера И. В. Сталина Президенту г-ну Ф. Рузвельту.

Я разобрался с вопросом, который Вы поставили передо мной в письме от 25 марта сего года, и нашел, что Советское правительство не могло дать другого ответа после того, как было отказано в участии советских представителей в переговорах в Берне с немцами о возможности капитуляции германских войск и открытии фронта англо-американским войскам в Северной Италии.

Я не только не против, а, наоборот, целиком стою за то, чтобы использовать случаи развала в немецких армиях и ускорить их капитуляцию на том или ином участке фронта, поощрить их в деле открытия фронта союзным войскам.

Но я согласен на переговоры с врагом по такому делу только в том случае, если эти переговоры не поведут к облегчению положения врага, если будет исключена для немцев возможность маневрировать и использовать эти переговоры для переброски своих войск на другие участки фронта, и прежде всего на советский фронт.

Только в целях создания такой гарантии и было Советским правительством признано необходимым участие представителей Советского военного командования в таких переговорах с врагом, где бы они ни происходили — в Берне или Казерте. Я не понимаю, почему отказано представителям Советского командования в участии в этих переговорах и в чем они могли бы помешать представителям союзного командования.

К Вашему сведению, должен сообщить Вам, что немцы уже использовали переговоры с командованием союзников и успели за этот период перебросить из Северной Италии три дивизии на советский фронт.

Задача согласованных операций с ударом на немцев с запада, с юга и с востока, провозглашенная на Крым-ской конференции, состоит в том, чтобы приковать войска противника к месту их нахождения и не дать противнику возможности маневрировать, перебрасывать войска в нужном ему направлении. Эта задача выполняется Советским командованием. Эта задача нарушается фельдмаршалом Александером. Это обстоятельство нервирует Советское командование, создает почву для недоверия.

«Как военный человек, — пишете Вы мне, — Вы поймете, что необходимо быстро действовать, чтобы не упустить возможности. Так же обстояло дело в случае, если бы к Вашему генералу под Кенигсбергом или Данцигом противник обратился с белым флагом». К сожалению, аналогия здесь не подходит. Немецкие войска под Данцигом или Кенигсбергом окружены. Если они сдадутся в плен, то они сделают это для того, чтобы спастись от истребления, но они не могут открыть фронт советским войскам, так как фронт ушел от них далеко на запад, на Одер. Совершенно другое положение у немецких войск в Северной Италии. Они не окружены, и им не угрожает истребление. Если немцы в Северной Италии, несмотря на это, все же добиваются переговоров, чтобы сдаться в плен и открыть фронт союзным войскам, то это значит, что у них имеются какие-то другие, более серьезные цели, касающиеся судьбы Германии.

Должен Вам сказать, что, если бы на Восточном фронте где-либо на Одере создались аналогичные условия возможности капитуляции немцев и открытия фронта советским войскам, я бы не преминул немедленно сообщить об этом англо-американскому военному командованию и попросить его прислать своих представителей для участия в переговорах, ибо у союзников в таких случаях не должно быть друг от друга секретов.

Сталин».

29 марта 1945 года.

(Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентом США и Премьер-Министром Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941—1945 гг., с. 198—199).

К этой переписке подключился Черчилль. В своем письме от 5 апреля он пишет:

«Личное строго секретное послание от г-на Черчилля маршалу Сталину.

Президент послал мне письма, которыми Вы обменялись с ним о контакте, установленном в Швейцарии между одним британским и одним американским офицерами из ставки фельдмаршала Александера и германским генералом по фамилии Вольф по вопросу о возможной капитуляции армии Кессельринга в Северной Италии. Поэтому я нахожу уместным послать Вам точное изложение фактов, касающихся действий Правительства Его Величества…»

И далее, как и у Рузвельта, идет описание, так сказать, обычной встречи, которые бывают на войне между отдельными группировками враждующих сторон, когда одна из них подняла белый флаг и проявляет желание капитулировать. Мол, ничего здесь выходящего за рамки союзных отношений нет, информация у Сталина недостаточная, оснований для беспокойства нет. То есть как и Рузвельт, Черчилль всячески пытается оправдаться, поскольку придание огласке факта таких встреч означало бы падение кабинета — общественность несомненно взорвалась бы, узнав, что за спиной Советского Союза пытаются вести сепаратные переговоры. И в заключение Черчилль пишет:

«…Что касается обвинений, которые Вы выдвигаете в Вашем послании Президенту от 3-го апреля, которые также чернят Правительство Его Величества, я и мои коллеги солидаризуются с последней фразой ответа Президента.

5 апреля 1945 года».

(Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентом США и Премьер-Министром Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941—1945 гг., с. 315—317).

Несмотря на всякие ухищрения наших уважаемых союзников, Сталин все-таки сорвал переговоры Даллеса с Вольфом и тем самым исключил сговор союзников с гитлеровскими генералами, которые предполагали перебросить из района Северной Италии несколько десятков немецких дивизий на Восточный фронт (нет, не для комендантской службы на юге Германии, как это прозвучало у Вольфа, а для войны против России) и открыть все пути в глубь Германии для форсированного продвижения англо-американских войск. А если бы сговор удался, то что было бы в итоге? В итоге — сепаратный мир на англо-американо-германских условиях. А как же с верным союзником — Советским Союзом? А как с мировым общественным мнением? Верно, вопрос требует ответа. И он заготовлен.

Ну кто в мире, включая Советский Союз, будет выступать против скорейшего окончания войны, против сохранения тысяч и тысяч человеческих жизней и недопущения дальнейшего разрушения созданных цивилизацией ценностей? Конечно, никто! Это выглядит даже кощунственно. А как же с возмездием, ликвидацией гитлеровского фашизма и уничтожением корней, порождающих уже не в первый раз мировую войну в Европе? С этим разберемся потом. Главное — закончить войну, а там будет видно.

Имелось в виду, что, закончив войну сепаратным миром, англо-американцам можно было бы «причесать» всю Европу, в том числе Германию, под свой политический знаменатель. И продемонстрировать миру свой «решающий» вклад в дело разгрома фашистской Германии. А последней продиктовать в сепаратном мире условия, которые бы оставили зародыши всего того, в чем заинтересован германский и мировой капитал. А как же Крымская конференция? Ну, зачем держаться, как слепой за стены, за все положения, которые когда-то были выработаны, хоть и совместно?! Обстоятельства изменились. Ведь это же война. Жизнь потребовала новых решений во имя мира. Вот вам и новые решения.

Вполне возможно, что ход рассуждений союзников был или мог быть таким, как здесь изложено.

Сталин, как рентген, просвечивал наших союзников и видел далеко вперед, чем все это кончится и какую в перспективе угрозу миру хотят они оставить в Европе. Поэтому руководителем СССР были приняты все меры к пресечению сепаратизма. Тем самым создавались все условия для завершения войны на основе принятых в Тегеране и Ялте решений в целях установления справедливого, прочного и демократического мира. Демонстрация верности подписанным документам, открытость, честность, благородство и ясность действий наших дипломатов и военного командования «разоружили» союзников, и они вынуждены были идти по ранее согласованному пути.

Мы сегодня отдаем должное Черчиллю, который по прошествии многих лет после этих событий многократно официально и в личных беседах высказывался объективно и восхищался гением Сталина. Так было в день смерти Иосифа Виссарионовича. Это имело место и в речи Черчилля в парламенте, заседание которого было посвящено в 1959 году 80-летию со дня рождения Сталина. Это отмечалось и в его многочисленных произведениях. Черчилль был потрясен возможностями Сталина вообще, в том числе всеми его действиями и дипломатическими ходами в период Второй мировой войны.

И остается только сожалеть, что судьба не позволила Рузвельту как бы подвести черту под войной, высказаться о ней и, более широко, о личности Сталина и что фактически расставание с ним произошло внезапно, в момент недостаточно теплой, хотя и искренней переписки.

Кто бы что ни говорил о Рузвельте, но он вошел в Великую тройку американских президентов: Линкольн — Вашингтон — Рузвельт. И, конечно, он оставался сторонником мирного сосуществования с Советским Союзом, хотя и был капиталистом. Разумеется, своей политикой он отражал интересы монополистического капитализма и всячески мешал рабочему классу организоваться. Но другого пути у него не было. Точнее, другие пути вообще-то существовали — ведь материально обеспеченная семья Ульяновых дала миру Александра — революционера и Владимира — не просто революционера, а человека, создавшего мощную партию трудящихся, которая выступила против того класса, откуда он происходил сам, и преобразила мир. Они вот пошли другим путем. Но Рузвельт, отражая интересы своего класса, смог найти своему обществу в целом то место в мировом сообществе, которое позволяло США быть в нормальных отношениях с любым государством, независимо от государственного устройства. Неспроста Рузвельт заявлял частенько: «Я нахожусь немного левее центра». Жаль только, что центр в политической жизни США всегда дрейфовал вправо. И жаль, что такая незаурядная личность покинула этот мир, прожив всего 63 года.

Франклин Делано Рузвельт внес значительный вклад в создание антигитлеровской коалиции. Он придавал огромное значение послевоенному международному сотрудничеству и учреждению во имя этого ООН. Он был за сотрудничество с Советским Союзом, высоко оценивал героизм советских людей в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами. Именно по инициативе Рузвельта его правительство в 1933 году установило дипломатические отношения с Советской Россией.

Это немецко-фашистская элита безумствовала от радости, что умер Рузвельт. Еще накануне его смерти в бункере у Гитлера особым вниманием пользовалась книга о Семилетней войне 1756—1763 годов. Внимание окружающих Гитлера привлек один исторический эпизод, когда смерть российской императрицы Елизаветы фактически спасла жизнь Фридриха Второго, который уже намеревался покончить с собой. Дело в том, что после Елизаветы на российский трон пришел царь Петр III, который немедленно заключил мирный договор с Фридрихом Вторым и фактически начал всячески помогать пруссакам. Почему? Да потому, что сам он был Гольштинским принцем.

Гитлер и Геббельс взвыли от радости, прослышав о смерти президента США. Они сразу же начали проводить аналогии между смертью императрицы Елизаветы Петровны и Рузвельта. Они считали, что со смертью последнего судьба станет к ним более милостивой. Историк Тревор Ропер в книге «Ласт Дайз о Гитлере» (с. 141—143) пишет, что Геббельс восклицал: «Вот где поворотный пункт. Это как смерть царицы во время Семилетней войны». А Гитлеру он говорил: «Мой фюрер! Я поздравляю вас. Рузвельт умер. Звезды указывают, что вторая половина апреля станет для вас поворотным пунктом. Сегодня пятница, 13 апреля. Это и есть поворотный пункт».

Да, конечно, немецко-фашистским преступникам хотелось, очень хотелось спасти свои жизни. Но судьба и все человечество от них отвернулись.

Правда, даже после провала сепаратных переговоров в Швейцарии и смерти Рузвельта союзники опять, уже с Трумэном, чуть было не перекинулись на сторону немцев. Но наша разведка постоянно следила за каждым шагом всех деятелей противогитлеровской коалиции. Поэтому вполне закономерна телеграмма Сталина, адресованная командующему 1-го Белорусского фронта, приведенная генералом С. Штеменко в книге «Генеральный штаб в годы войны» (кн. 2, с. 418):

«Гитлер плетет паутину в районе Берлина, чтобы вызвать разногласия между русскими и союзниками. Эту паутину надо разрубить путем взятия Берлина советскими войсками. Мы это можем сделать, и мы это должны сделать».

Наблюдая стремительное продвижение наших войск, 20 апреля, т. е. накануне их выхода в пригороды Берлина, ближайшие соратники Гитлера Гиммлер и Геринг покинули столицу и, действуя независимо друг от друга, стали искать прямые контакты с англо-американцами с целью заключения сепаратного мира. Для достижения поставленной цели использовались все средства. Однако Геринг был пленен американскими войсками. А Гиммлеру удалось 23 апреля отыскать старого приятеля — председателя шведского Красного Креста графа Бернадотта, через которого он сообщил Эйзенхауэру, что немцы готовы сдаться ему в плен. При этом он заявил, что на востоке они будут сдерживать русских, пока не подойдут англо-американские войска. Эйзенхауэр срочно сообщил об этом Трумэну. Поскольку Черчилль первоначально согласился с предложениями Гиммлера, Трумэн был вынужден заявить, что «Америка может согласиться лишь на безоговорочную капитуляцию на всех фронтах при наличии соглашения с Россией и Англией… Мы должны выполнить свои обязательства» (адмирал У. Леги. «Личная история о главе государства президенте Рузвельте и Трумэне», с. 354—355).

Что произошло? Почему Трумэн, который по своим убеждениям был значительно правее Черчилля, вдруг не согласился с последним, а пошел с русскими? Дело в том, что Вторая мировая война полностью еще не была окончена, на очереди стояла Япония, а Советский Союз на Ялтинской конференции взял обязательство вступить в войну с Японией через два-три месяца после безоговорочной капитуляции Германии. В разгроме Японии США были заинтересованы не меньше, чем в разгроме Германии. А это можно было сделать только с помощью СССР, его мощных Вооруженных Сил.

Кроме того, Трумэн, несомненно, учитывал, что у американского народа не изгладилось из памяти все то хорошее, что говорил Рузвельт о Советском Союзе: и о его выдающейся роли в разгроме немецко-фашистских войск, о самоотверженности советских людей, о верности союзническим обязательствам. Видимо, они помнили и его слова о том, что в послевоенное мирное время мы должны сотрудничать так же, как это было в годы тяжелых военных испытаний. Поэтому действия Черчилля, направленные на подталкивание уже теперь президента Трумэна против Советского Союза, эффекта не имели.

Неудивительно, что Черчилль в своих мемуарах «Вторая мировая война» (т. 6, с. 400) пишет:

«Соединенные Штаты не имели ясных и последовательных целей (по Черчиллю — общий враг — это не цель?! — Авт.). Англия, хотя она все еще оставалась весьма сильной державой, не могла одна действовать решительно. В этот период я мог лишь предупреждать и взывать. Таким образом, этот, казалось бы, кульминационный период безмерного успеха был для меня наиболее печальным».

Вот так-то! Разгром фашистской Германии, развязавшей Вторую мировую войну, которая унесла в могилу десятки миллионов жизней, для Черчилля был печалью?! Почему? Да потому, что не удалось урвать на заключительном этапе войны столько, сколько хотелось. Победные шаги Советских Вооруженных Сил он воспринимал, очевидно, с не меньшим страданием, чем и Гитлер. Наша победа для него была его личной трагедией.

Поэтому, чем ближе подходил день и час подписания безоговорочной капитуляции, тем большими становились суета и напряжение у наших союзников и правителей Германии. Никто из них не хотел, чтобы подчеркивалась достойная роль в этой победе наших Вооруженных Сил и в целом СССР.

Адмирал К. Дениц, которого Гитлер в завещании благословил на пост главы Германии, делал все, чтобы спровоцировать разногласия между союзниками. По его распоряжению, в ставку Эйзенхауэра (город Рейнс) прибыл адмирал Фридебург, который сообщил, что весь немецкий флот в портах Балтийского моря, а также находящиеся там немецкие гарнизоны капитулировали и переданы фельдмаршалу Монтгомери. Он также сообщил, что часть сил групп армий, находящихся в Центральной и Западной Германии (Бавария, Тироль, Форарльберг) и в западных районах Австрии, сдались американскому генералу Доверсу. В то же время немецкий посланец поставил вопрос о частичной капитуляции немецких войск, находящихся на юге страны. Очевидно, новое немецкое руководство рассчитывало на то, что, сохранив хоть какую-то часть своей армии, немцы вправе будут рассчитывать хотя бы формально на сохранение государственности. Однако Эйзенхауэр потребовал только безоговорочной капитуляции всех войск на всех фронтах.

На следующий день Дениц посылает к Эйзенхауэру более гибкого и самого опытного военного деятеля Йодля, который растолковал выгодность их условий: первое — Западный фронт полностью открывается немецкими войсками, а на Восточном продолжаются боевые действия; второе — после подписания акта о капитуляции немецкому командованию предоставляется двое суток на проведение организационных мероприятий. Если, например, документы подписаны 8 мая, то реальное осуществление сдачи войск может проводиться 10 мая. Под давлением своего начальника штаба генерала У. Смита Эйзенхауэр согласился, но уточнили даты: подписание документов о капитуляции в полночь 6 мая, а сдача войск — с полночи 8 мая. Дениц согласился.

Поскольку правительства США и Англии считали, что война в Европе закончена, они предложили: главы правительства трех держав должны объявить о победе над фашистской Германией 8 мая.

Так как на советско-германском фронте боевые действия продолжались и Дениц никаких распоряжений о капитуляции немецких войск на Восточном фронте не отдавал, Сталин сообщил Трумэну и Черчиллю, что такое заявление будет преждевременным и лишь введет мировое общественное мнение в заблуждение. Однако и тот и другой ответили, что уже поздно что-то менять — механизм объявления уже запущен. Они спешили с объявлением о капитуляции немцев перед англо-американцами с тем, чтобы не была подчеркнута решающая роль СССР в победе.

Однако Сталин продолжал настаивать на том, чтобы все было сделано честно и объективно. Он направляет главам государств послания следующего содержания:

«Капитуляция должна быть учинена как важнейший исторический факт и принята не на территории победителей, а там, откуда пришла фашистская агрессия — в Берлине, и не в одностороннем порядке, а обязательно Верховным командованием всех стран антигитлеровской коалиции. Пусть ее подпишет кто-то из главарей бывшего нацистского государства или целая группа нацистов, ответственных за все их злодеяния перед человечеством (С.Штеменко. «Генеральный штаб в годы войны», т. 2, с. 323).

Железная логика! Ничего не убавишь и не добавишь. И если бы это послание было предано гласности, то, конечно, оно получило бы поддержку во всех странах мира. Поэтому Трумэну и Черчиллю ничего иного не оставалось, как дать согласие. При этом они решили объявить, что проведенное в Рейнсе мероприятие является предварительной капитуляцией. Все согласились с тем, что Акт о капитуляции будет подписан 8 мая в Берлине по всем правилам дипломатических процедур. Советское Верховное командование не дало никому и малейшего шанса отклониться от ранее принятых в Крыму и Тегеране решений.

Итак, подписание Акта о безоговорочной капитуляции проводится в Берлине в Карлсхорсте (юго-восточный район столицы Германии) в здании одного из военных училищ. Центральный зал, где происходит церемония подписания документов, украшен государственными флагами СССР, США, Англии и Франции. В зале присутствуют все прославленные военачальники, войска которых принимали участие в штурме Берлина, представители советской прессы и радио, а также средств массовой информации основных стран мира.

Ровно в полночь 8 мая 1945 года в зал входят представители Советского Верховного командования и союзного Верховного командования. Торжественную церемонию подписания открывает маршал Г. К. Жуков, которому Советское правительство поручило представлять Советский Союз. Георгий Константинович в своей книге «Воспоминания и размышления» (т. 2, с. 323) воспроизводит сказанные тогда слова:

«Мы, представители Верховного Главнокомандования Советских Вооруженных Сил и Верховного командования союзных войск… уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования».

В зал входят представители немецкого военного командования: начальник штаба верховного главнокомандования вермахта фельдмаршал В. Кейтель, главнокомандующий военно-морскими силами адмирал флота Г. Фридебург и генерал-полковник авиации Г. Штумпф. Они были уполномочены подписывать Акт о капитуляции, в связи с чем представили Жукову и генералам союзных войск соответствующие документы, подтверждающие эти полномочия и подписанные главой германского правительства Деницем. Акт подписывается в девяти экземплярах. В нем говорится:

«1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием,— Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных экспедиционных сил.

2. Германское Верховное Командование немедленно издаст приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23—1 часа по центрально-европей-скому времени 8 мая 1945 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время, и полностью разоружиться, передав все их оружие и военное имущество местным союзным командующим или офицерам, выделенным представителями Союзного Верховного Командования, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны.

3. Германское Верховное Командование немедленно выделит соответствующих командиров и обеспечит выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Командованием Красной Армии и Верховным Командованием Союзных экспедиционных сил.

4. Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным Объединенными Нациями или от их имени, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом.

5. В случае, если немецкое Верховное Командование или какие-либо вооруженные силы, находящиеся под его командованием, не будут действовать в соответствии с этим актом о капитуляции, Верховное Командование Красной Армии, а также Верховное Командование Союзных экспедиционных сил предпримут такие карательные меры или другие действия, которые они сочтут необходимыми.

6. Этот акт составлен на русском, английском и немецком языках. Только русский и английский тексты являются аутентичными».

Теперь, когда вы познакомились с этим документом, а также мысленно представили всю церемонию подписания Акта о безоговорочной капитуляции, я напомню вам слова Сталина об окончании войны:

«Наступил великий день победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной и объявила безоговорочную капитуляцию… Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряженный труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь Отечества, не прошли даром и увенчались полной победой над врагом» (И. Сталин. «О Великой Отечественной войне Советского Союза», с. 192—193).

Мы считали и считаем, что победа над гитлеровской Германией и ее сателлитами в Европе была достигнута благодаря совместным согласованным усилиям всех стран антигитлеровской коалиции, как сказано в речи Сталина. Но основную тяжесть этой войны вынес на своих плечах советский народ, главный вклад в дело разгрома фашистской Германии, конечно же, внесли Советский Союз и его Вооруженные Силы.

Победа советского народа в Великой Отечественной войне — это историческое эпохальное событие, которое навечно останется в памяти человечества. Слава подвига нашего народа не померкнет в веках. Эта Победа вознесла наш народ на высшую ступень пьедестала Славы, и человечество вечно должно быть благодарно ему за спасение от коричневой чумы XX века — германского фашизма.

Гитлеровские полчища растоптали всю Европу, и никто в мире не смог остановить эту военную машину. Вся Франция защищалась ровно столько, сколько оборонялась одна наша Брестская крепость.

Советский Союз не только остановил зарвавшегося агрессора — он нанес ему решающее поражение, перемолотив сотни дивизий, тысячи танков, самолетов и орудий. Наши Вооруженные Силы вышвырнули оккупантов с нашей священной земли, освободили от оккупантов многие страны Европы и, наконец, в прах разгромили гитлеровскую Германию. Мы благодарны союзникам за участие в этом своими войсками на завершающем этапе войны в Европе.

Важнейшим итогом нашей Победы является снятие реальной угрозы фашистского порабощения мира и открытие для многих народов путей к установлению истинной демократии. После нашей Победы началось национально-освободительное движение в колониальных странах. Политическое лицо планеты изменилось.

И, конечно, каждый раз, когда 9 мая мы отмечаем День Победы, все народы обязаны отдать должное памяти тех, кто погиб в бою, защищая Отечество, сказать спасибо живым за их ратный труд и обеспечение свободы и независимости нашей Родины.

Наши победители, спасая страну и народ от гибели, шли в бой во имя этой святой цели, не щадя себя, веря, что вместе с нашей Победой придет время, когда совет-ская держава, став Великой страной, станет процветать, а ее народ будет жить счастливо и спокойно.

И если быть объективным, то именно на этот путь наша страна после войны и встала.

За первую послевоенную пятилетку Советский Союз залечил свои раны и вышел по основным показателям народного хозяйства на рубежи предвоенного 1940 года. А еще через одну пятилетку, т. е. в 1955 году, мы удвоили (а по некоторым показателям даже утроили) свое производство и были на уровне самых передовых стран мира, в том числе США.

Важно заметить, что мы в 1947 году первыми из стран антигитлеровской коалиции отменили после войны карточную систему (США это сделали через год после нас, а Англия — через два). Начиная с 1948-го и по 1954 год, т. е. еще год после смерти Сталина, мы постоянно снижали цены на продовольствие и на основные виды товаров широкого потребления. Причем делалось это не символически, например, на 2—3, а капитально — на 15, 20, 30, а по некоторым видам товаров даже на 40 и 50%. Ежегодно! И это не фантазия, а реальность. Сейчас же, с 1992-го по 2000 год цены растут не только ежегодно, но ежемесячно и даже еженедельно. А после августовского 1998 года обвала рубля цены резко рванули вверх — на 300—400%. Стал вопрос об элементарном выживании нации.

На этом фоне послевоенные десять лет вспоминаются, как сказка. Никакая страна в мире не могла себе позволить такого сокращения цен, как у нас в послевоенные годы. Никакая страна на планете не имела таких темпов развития, как Советский Союз. Вот почему Запад тогда был сильно обеспокоен. Он видел в лице Советского Союза не только основного экономического конкурента, но и главного идеологического оппонента. При этом признавалось, что ни политическим, ни экономическим, ни тем более силовым (военным) путем этого конкурента убрать нельзя. Поставить Советский Союз на колени невозможно! В этих условиях Запад видел только один выход для себя — взорвать нашу страну изнутри. Что и было сделано.

Но еще несколько мыслей об итогах войны и о Победе.

Нашему народу и человечеству в целом нужна только историческая правда. Никакие измышления недобросовестных, беспечных политиков и историков, направленные на принижение роли Советского Союза во Второй мировой войне, никакая ложь о якобы неспособности нашего политического руководства времен Великой Отечественной войны управлять страной и о бездарности наших полководцев утвердиться никогда не смогут. И не только потому, что ложь и клевета будут человечеством отвергнуты, как мразь и нечто инородное, а потому что элементарная логика убеждает даже школьника: где — черное и где — белое.

Если допустить, что наше политическое руководство оказалось неспособным управлять государством в годы войны, а полководцы были такие бестолковые и бездарные, то почему не немцы овладели Москвой, а мы взяли штурмом Берлин? Не немцы поставили Советский Союз на колени, а мы разгромили гитлеровскую Германию? Не немцы и их союзники победили, а мы водрузили Знамя Победы над рейхстагом и вместе со своими союзниками победили, заставив немецко-фашистские войска капитулировать безоговорочно и на всех фронтах?

Почему???

Да потому, что и Верховное Главное Командование во главе с Иосифом Виссарионовичем Сталиным, и полководцы Советского Союза, несомненно, были значительно выше нашего противника. И если посмотреть на военные потери, которые понесли обе стороны, то они говорят о многом. А они таковы:

— «…людские потери Германии, а также ее союзников, воевавших в Европе против Советского Союза… составили 8649, тыс. человек».

— «…потери Советских Вооруженных Сил вместе с пограничниками и внутренними войсками составили 8668,4 тыс. человек» (Генеральный штаб, 1993 г. «Гриф секретности снят». Генерал-полковник Кривошеев, с. 391 и 129 соответственно).

В этих цифрах не учтено 1 миллиона 200 тысяч немецких солдат и офицеров, плененных на советско-германском фронте после 9 мая 1945 года, где бои продолжались.

Следовательно, миф о том, что якобы наши войска понесли в сравнении с противником значительно большие потери и, что, мол, за счет этого выигрывались сражения, — не имеет никаких оснований.

2 мая 1945 года, хотя бои в Берлине и закончились, а гарнизон города капитулировал, но чувства, сопровождающие каждого солдата на войне, нас не покидали. Мы многократно поздравили друг друга с Победой и окончанием войны, с утра побывали в рейхстаге, расписались на его колоннах, сделали памятные любительские фотографии у рейхстага и Бранденбургских ворот, послушали наших знаменитостей Смирнова, Твардовского и других, выступавших здесь же перед солдатами, проехали на трофейном «Оппель-капитане» по Александр-плац… Кое-кто сходил к бункеру, где последнее время находился Гитлер. Казалось бы, все ясно: бои закончились, война позади, тем более что об этом было многократно объявлено по радио официально, а многочисленные агитационные машины, расставленные по улицам Берлина, транслировали торжественные мелодии, советские песни военных и предвоенных лет. К нашему настроению особенно подходили довоенные песни, напоминающие родные края, отчий дом, прежнюю мирную жизнь.

Все! Война, длительная и тяжелая война наконец закончилась. И все же настроение у всех было такое, что в окончание этой тяжелой, кровавой схватки почему-то не верилось. Не верилось, что уже не последует команда: «К бою!» Может, поэтому все как были с заряженным оружием, так и ходили с ним. Не верилось, что мы можем идти свободно, в полный рост, не пригибаясь и не прячась за какое-нибудь укрытие.

К исходу следующего дня части нашей дивизии были выведены в пригород Берлина, где расположились в довоенном добротном, мало пострадавшем от боевых действий военном городке. С каким-то азартом стали приводить его в порядок. Откуда-то появились ремонтные материалы, а строителями были фактически все. Каждый второй солдат — мастер на все руки: и столяр, и плотник, и жестянщик, и кровельщик, и слесарь, и электрик, и сантехник, и каменщик, и маляр и т. д. Руки наши просто изголодались по мирной работе. Уже через неделю военный городок было не узнать — все блестело, дышало забытым за годы войны уютом, газоны и деревья «дымились» нежной весенней зеленью. И все же, несмотря на мирную обстановку, тревога не покидала нас.

Возможно, на общее настроение и атмосферу влияла информация о том, что у нас в районе Берлина и в Германии в целом бои закончились, а вот Украинские фронты продолжали проводить Пражскую операцию. На территории Чехословакии была окружена огромная группировка. И хотя акт о капитуляции в Карлхорсте был подписан в ночь с 8 на 9 мая, сражения Второй мировой войны закончились лишь 11 мая, когда можно было сказать, что в Европе пожар погашен. Более 860 тысяч немцев было взято в плен в результате только Пражской операции. Немало погибло наших воинов, которые прошли от Волги до Берлина и Праги и сложили головы уже после Победы. Это было особенно горько и тяжело…

12 мая во всех частях и подразделениях нашей дивизии, как и во всех войсках, прошла политинформация, которая окончательно ставила точку и подводило черту под всеми боями и операциями. Личный состав нацеливался на мирную учебу, на внедрение в жизнь и быт войск уставного порядка. Начиналась обычная мирная служба, от которой все отвыкли. А для меня она была вообще неизвестна, если не считать учебу в военном училище в первый год войны.

Сознанием мы все воспринимали так, как надо, а душа была почему-то опустошена. Казалось бы, в те дни надо было только радоваться, и мы действительно радовались, и были безмерно счастливы. Только с радостью соседствовала горькая печаль — каких товарищей мы потеряли! Да и всем своим существом привыкнув за эти годы к ратному труду, мы не могли без внутренней ломки сразу перестроиться на мирный лад. У меня ощущение мира пришло уже потом — после Москвы, после Парада Победы.

О параде Победы.

15 мая командир полка подполковник Андреев, пригласив к себе в кабинет, устроил нечто вроде «допроса»:

— Зачем вас вызывает командир дивизии?

— Понятия не имею…

— А все-таки? Вы ему рапорт на какую-нибудь тему посылали?

— Нет, и не думал. Ни ему, ни командующему артиллерией дивизии.

— А у вас в артиллерии никаких происшествий нет?

— Да не должно быть.

— Это и дураку понятно, что не должно быть, — нервничал Андреев, — а на самом деле какая обстановка?

— И на самом деле все в порядке. Мне только непонятно, зачем вы мне задаете вопрос — почему комдив вызывает. Вы спросите об этом самого комдива, и все станет ясно.

— Вы, капитан, не указывайте мне, как надо поступать. Разберемся без помощи. А вот вы обязаны явиться сегодня к командиру дивизии в 12.00 часов.

— Разрешите идти?

— Нет, погодите. Когда побываете у комдива — явитесь ко мне и подробно доложите.

— Есть подробно доложить!

Повернулся и вышел. Вышел, как всегда, с неприятным осадком в душе. До чего же этот комполка сварливый и нудный человек! Ни в кого не верит. Всех в чем-то подозревает. Разговор ведет обязательно в присутствии свидетелей. При этом, как правило, присутствует уполномоченный «Смерша». Видимо, хотел в глазах особого отдела выглядеть на уровне. То ли уже имел «подзатыльник» по линии НКВД, то ли трусливый характер вынуждал его перестраховываться, но нам, подчиненным, было с ним весьма неуютно.

Явившись к командиру дивизии полковнику Смолину, я доложил ему о прибытии по его приказанию и добавил:

— Командир полка то ли удивлен, то ли обеспокоен, что я вызван к вам.

Комдив положил свою руку-протез на стол, пригласил меня сесть и, не отреагировав на мою фразу, начал издалека: «Как дела в полку в целом, в артиллерийских подразделениях, как устроились, какие нужды, что больше всего беспокоит солдат и офицеров, какие взаимоотношения с командиром полка?»

Отвечая подробно и конкретно на каждый вопрос, я все-таки уклонился от деталей взаимоотношений с Андреевым. Однако комдив еще раз потребовал рассказать, как сложились отношения у командира полка с офицерами. И опять я ему ответил:

— В пределах нормы.

Улыбнувшись, Смолин не стал больше настаивать, но было видно, что он располагает нелестными отзывами и, очевидно, хотел все-таки кое-что уточнить. Видимо, вполне удовлетворившись моей оценкой ситуации, Смолин перешел непосредственно к причине моего вызова:

— Как говорится, сразу быка за рога. Чего бы ты хотел: поехать в Москву на Парад Победы или поступить на учебу в военную академию? Причем учти, что экзамены будут формально условными. Все в основном будет зависеть от рекомендации командования.

— Товарищ полковник, конечно, я хотел бы попасть на Парад Победы. Это историческое событие! Такое бывает раз в жизни! Что касается военной академии, то еще надо принять решение в принципе на всю последующую жизнь — быть военным или идти в гражданку.

— Верно! Я так и предполагал, что выберешь парад. Такая веха останется в памяти на всю жизнь. От нашей дивизии с каждой части по одному человеку, но при условии, что у него грудь в орденах и сам ростом не менее 180 сантиметров. В общем, гвардейцы. А вот по части военной академии мне не нравится, что ты стоишь на распутье. О какой гражданке может идти речь? У тебя же богатейший военный опыт! Прекрасно проявил себя в боях, сейчас тебе 21 год, а ты уже заместитель командира полка. Кто же еще, как не такие, как ты, должны оставаться в нашей армии?! Нет, дорогой товарищ, ты это брось. Конечно, надо остаться в строю и посвятить свою жизнь защите Отечества. Это очень трудное, но благородное дело. Думаю, на эту тему больше объясняться не будем. А сейчас иди в штаб армии и представься начальнику штаба армии генерал-лейтенанту Белявскому. Он лично занимается формированием сводной роты от 8-й Гвардейской армии. Все наши уже там. Тебя вот командир полка почему-то задержал…

Смолин поднял телефонную трубку и сказал телефонисту, чтобы его соединили с командиром 101-го Гвардейского стрелкового полка. Связь работала отлично. Командир полка оказался у аппарата.

— Товарищ Андреев, — официально начал разговор командир дивизии, — командованием принято решение капитана Варенникова вместе с другими направить от дивизии на Парад Победы. Сейчас он был у меня, и я его направил в штаб армии, возможно, он будет возглавлять подготовку сводной армейской группы…

Подполковник Андреев что-то начал говорить командиру дивизии, видно, не в мою пользу, отговаривая его от принятого решения. Но Смолин проявил твердость:

— Да нет! Я его отлично знаю по войне уже не один год. Он, конечно, достойный кандидат. А что касается длительного его отсутствия, так это будет в пределах полутора месяцев. Думаю, что артиллерия полка за это время не развалится, тем более что командиры батарей все люди опытные и ответственные.

Видно, Андреев продолжал убеждать комдива в обратном, тот все больше и больше хмурился. Наконец отрезал:

— Решение принято, изменять его не будем. До свидания.

Обращаясь ко мне, комдив сказал, чтобы я шел в штаб армии, а он сейчас позвонит генералу Белявскому. И уже на ходу добавил, чтобы я до отъезда все хорошо организовал и оставил за себя достойного офицера.

С Белявским разговор был короткий, но приятный. Он откровенно сказал, что рад моему приходу. Это меня несколько удивило. Затем мы отправились с ним на стадион перед штабом армии. Там было около пятидесяти солдат и сержантов. Все рослые, представительные, с множеством наград. Начальник штаба армии попросил всех подойти и представил меня:

— Вот я вам привел вашего командира. Капитан Варенников — заместитель командира 101-го Гвардейского стрелкового полка по артиллерии 35-й Гвардейской стрелковой дивизии. Имеет отличную подготовку. Хороший методист. Надеюсь, что наша армейская сводная рота подготовится для участия в параде лучшим образом. Желаю успеха.

Генерал ушел, а я остался. Мы перезнакомились. Оказывается, некоторая часть солдат уже ушла в казарму (все располагались в одном месте). Договорились встретиться завтра в девять утра и приступить к занятиям. С одним из сержантов условились, что он в казарме сегодня составит список всего личного состава нашей роты.

На следующий день все были построены по ранжиру и разбиты на шесть шеренг по десять человек в каждой со старшим на правом фланге. Объявил порядок, содержание и метод проведения занятий, и «машина» заработала. На мой взгляд, эффективность была хорошая. Но главное было в том, что всем нравилось заниматься и все были заинтересованы в этом.

На второй день занятия шли уже организованно. Личный состав заметно подтянулся. Так уж вышло (как это покажется ни странно), что на протяжении всей долголетней службы, в том числе и на высоких военных постах, мне приходилось уделять этому виду подготовки военного человека особое внимание. Это не муштра, не шагистика «ать-два», как говорил мне в свое время Горбачев. В строевой выучке заложены важные моменты воспитания настоящего военного. Тем более это не некое самодурство командира или военачальника, как это принято показывать отдельными, даже талантливыми режиссерами на экранах кино и телевидения. У настоящего военного должна быть отличная военная выправка, осанка, умение правильно ходить. Но самое главное — четко и быстро выполнять все команды. И это все делает строевая подготовка.

Почему-то считается естественным певцу или музыканту без конца повторять гаммы. Так вот, занятия по строевой подготовке аналогичны — постоянно повторять строевые гаммы. У каждой профессии своя специфика.

Строевая выучка (подготовка) — предмет военной профессии. Дилетант видит в ней все заурядным, а военным чинам вообще, мол, не надо иметь ума, чтобы скомандовать, например: «Смирно! Шагом марш!» Что тут? Никакой даже тактики, не говоря уж об оперативном искусстве и тем более стратегии. Но так могут рассуждать такие, к сожалению, как кинорежиссер Э. Рязанов, который считал подвигом свои действия, которые обеспечили ему уклонение от службы в Вооруженных Силах.

Мол, Отечество защищать — это не для меня. Я выше всего этого! Этим должны заниматься «совки», а я человек искусства, голубых кровей. А ведь граждане 1927 года рождения — это последний военный призыв. Многие из них даже успели побывать в боях. Но если к своему долгу подходили бы с меркой Рязанова все военнообязанные? О какой победе над немецко-фашистскими захватчиками можно было бы мечтать? А разве самому Рязанову улыбнулось бы счастье окончить в 1950 году Всесоюзный государственный институт кинематографии, его режиссерский факультет и раскрыть свой творческий потенциал, дарованный природой? Скорее всего, нас постигло бы огромное горе. Но это не случилось потому, что подавляющее большинство народа — это патриоты своего Отечества.

Почему в военной жизни все начинается со строевой подготовки? Да потому, что она, как ни странно, обеспечивает в конечном счете управление войсками. С ее помощью прививается четкость, подтянутость, исполнительность, конкретность. «Испаряется» все ненужное, отсеивается вся гражданская «шелуха».

Если опытный офицер, приняв часть, видит, что она «хромает» по дисциплине, общему порядку, организованности, то он начинает не только с разъяснений, убеждений и призывов — он увеличивает количество и стремится улучшить качество строевых занятий. Это уже многократно проверено жизнью. Строевые занятия, как и любые другие, должны быть интересными, захватывающими, а не изнуряющими. Почему я так подробно остановился на всем этом? Да потому, что всегда весьма щепетильно относился к любому поручению и видел в нем важное.

Именно этим я и руководствовался, когда организовывал подготовку вверенной мне роты.

Однако у нас был эпизод, о котором нельзя умолчать.

На третий или четвертый день занятий к нам на стадион пришел командующий армией генерал-полковник Чуйков и начальник штаба армии генерал-лейтенант Беляв-ский. Заметив их еще издалека, я, поскольку время подошло к перерыву, даю команду: «Перерыв. Не расходиться!» Давая вторую часть команды, я предполагал, что руководство, возможно, пожелает побеседовать с личным составом или прикажет построить его и пройти торжественным маршем, чтобы оценить уровень подготовки. Но в принципе я, конечно, допустил ошибку — надо было роту построить и доложить командующему. Когда генералы вошли в зону отведенной для нас территории, я скомандовал: «Рота, смирно!» Подошел к командующему и начал докладывать. Чуйков, оборвав меня, резко спрашивает:

— Почему рота не занимается?

— Занимается, но сейчас я объявил перерыв.

— Но ты же видел, что я иду?

— Вот поэтому и объявил перерыв — возможно, вы поговорите с личным составом.

— Какой… назначил его старшим? — обращается Чуйков к Белявскому. Последний, являясь человеком деликатным, конечно, не мог ему сказать, что это сделано решением командарма, и потому промолчал. А Чуйков, уже глядя на меня в упор, резко произнес:

— Я снимаю тебя с этой должности, можешь отправляться в дивизию!

— Разрешите идти?

— Иди! — И далее — опять Белявскому: — Назначить толкового офицера из штаба армии и чтобы докладывал ежедневно о ходе подготовки.

Конечно, было неприятно и обидно, что все так получилось. Да и возможность побывать на параде мне явно «улыбнулась». Я прибыл к командиру дивизии и доложил о случившемся. Полковник Смолин, зная отлично характер нашего командарма, не задал ни одного вопроса и даже не пожурил, а сказал:

— Ну и хорошо. Иди в полк и приступай к работе. Проблем у нас полно, особенно с организацией плановой боевой учебы. Вчера я был на занятиях в 102-м Гвардей-ском стрелковом полку. Так все бестолково, учебная база такая убогая, личный состав просто мучается. Надо все капитально налаживать. До свидания.

Прибыв в полк, представился подполковнику Андрееву. Он развел руками:

— Слышал, слышал. Командир дивизии звонил. Скажите, командующий армией знает, что вы из 101-го Гвардейского стрелкового полка?

Я утвердительно кивнул головой. А командир полка продолжил:

— Да, этим дело может не окончиться. Ведь это же пятно на весь полк!

Зашел заместитель командира полка по политической части майор В. В. Уткин. Командир полка к нему:

— Вы представляете, Владимир Васильевич, его отстранил от подготовки к параду лично Чуйков! Но самое прискорбное в том, что командующий армией знает, что капитан Варенников из 101-го Гвардейского стрелкового полка. Теперь ляжет тень на весь полк… Вы посмотрите на него — он еще и ухмыляется?!

Я действительно стоял и улыбался, слушая очередной бред Андреева, который расхаживал по кабинету и периодически, делая трагическое лицо, хватался за голову. Уткин не выдержал:

— При чем здесь полк, да еще какое-то пятно? Погорячился Василий Иванович, и не больше. Уверен, что он уже забыл об этом эпизоде. Нам лучше разобрать вопрос об организации систематизированной помощи немецкому населению продовольствием в ближайших к нам населенных пунктах. Конечно, нуждаются в этом прежде всего, наверное, рабочие…

Поскольку тема разговора сменилась, я попросил разрешения выйти и отправился к себе в штаб. Адъютант артиллерии — начальник штаба артиллерии лейтенант Марковкий тоже уже знал, что я вернулся, и был искренне этому рад. Оставшийся за меня командир батареи 57-мм орудий капитан Гутник плохо с ним контактировал, возникли проблемы, особенно с пользованием учебного центра, где предстояло проводить боевые стрельбы. В этот же день мы встретились с Гутником. Я растолковал ему: он должен постоянно помнить, что является моим негласным (нештатным) заместителем. Он согласился и обещал, что поправит ситуацию. Потом я провел совещание с командирами батарей, где выяснили все насущные вопросы и наметили порядок действий. На следующий день решил объехать на своем Нептуне батальоны, точнее минометные роты батальона.

Вороной жеребец Нептун достался мне по наследству от моего предшественника. Это был огромный красавец с широкой грудью и с белым «чулком» на одной передней ноге. Хвост всегда держал трубой. Немного нервный и не любил шпор. Если надо, он и без шпор нес, как ветер. Но романтичная «морская» кличка никак не вязалась с его черным обликом. Мне не раз предлагали заменить его на другого коня ввиду того, что ездить на этом жеребце не безопасно. Но мне расставаться с Нептуном было жаль. А он позже все-таки преподнес неприятный сюрприз.

Утром следующего дня вместе с адъютантом артиллерии и ординарцем мы отправились верхом по намеченному маршруту. Поездка была плодотворной. Находившиеся на полигоне два батальона в целом хорошо организовали боевую учебу. Но вопросы по подготовке минометчиков были, и мы постарались разрешить их на месте. Уже к вечеру, когда собрались возвращаться в штаб, нас предупредили по телефону, что меня разыскивал командир дивизии. Вернувшись к себе, я поинтересовался вначале у начальника штаба, а затем у командира полка — в связи с чем мною интересовался комдив. Но ни тот, ни другой ничего мне не объяснили. Тогда я, пользуясь старым знакомством, позвонил начальнику оперативного отделения дивизии майору Посунько. Тот ответил, что действительно Смолин приказал меня разыскать. Потом, немного подумав, пообещал сходить к нему и доложить, что Варенников объявился. А затем позвонит мне, что делать дальше. Минут через десять Посунько сообщил, что я завтра в 8.00 должен быть у Смолина.

Доложив об этом командиру полка, я был в раздумье — что ждет меня на этот раз? Возможно несколько вариантов, но основным оставалась поездка на учебу в военную академию. Однако я не мог не думать над тем, почему все решается за меня и надо ли вообще идти в военную академию, а если идти — то в какую? В артиллерийскую академию, общевойсковую, бронетанковую на автотранспортный факультет этой академии?

Но каково было мое удивление, когда я утром доложил полковнику Смолину, что прибыл по его приказанию, а он в ответ, улыбаясь, сказал:

— Как и следовало ожидать, генерал Белявский вызывает тебя к себе и, похоже, поручит прежнюю работу. Иди сейчас к нему, представься и, смотри, с Василием Ивановичем поаккуратнее, ясно?

— Ясно!

Прибыв к Белявскому, я почувствовал, что у него ко мне нет той приветливости, с которой он принимал меня первый раз. Генерал сказал:

— Командарм передумал и приказал поставить вас старшим, поручить подготовку наших воинов к Параду Победы. Я знаю, что вы с этой задачей справитесь. И солдаты сводной роты это говорят. Надо только быть повнимательнее к старшим и начальникам.

Наступила пауза. Генерал, очевидно, ждал от меня каких-то покаяний и заверений. Но я упорно молчал. Поняв, что из меня ничего не выжмешь, он заключил:

— В общем, товарищ капитан, мы на вас надеемся. Надо подготовить личный состав хорошо.

— Есть хорошо подготовить.

Через многие годы мы этот случай, как и многие другие, вспоминали с Василием Ивановичем Чуйковым, когда оба были депутатами Верховного Совета СССР. При раздельном заседании палат наши места были с ним рядом. Очевидно, организаторы размещения депутатов знали наши близкие отношения, потому и посадили по соседству. Обычно минут через 10—15 после начала заседания, если не разбирался какой-нибудь крупный вопрос, а шли обычные дежурные выступления (как правило, с отчетами), Василий Иванович говорил мне:

— Ну, давай рассказывай про меня.

Это означало, что я должен был из личных наблюдений и из того, что видели мои товарищи, пересказывать ему эпизоды военных лет с его личным участием. Большинство эпизодов, конечно, украшало имя маршала. Но были и такие, что не совсем… Однако Василий Иванович во всех случаях задумчиво улыбался и, если ему нравилось услышанное, то говорил: «Верно, это было так…» А если не нравилось, он, продолжая улыбаться, беззлобно бросал: «Ну, уж это ты врешь. Такого не было. Сам выдумал».

В отношении моего снятия и возвращения с руководства подготовкой участников Парада Победы он чистосердечно сказал, что этого случая не помнит. Даже стал каким-то озабоченным. Да, действительно, может ли такой незначительный эпизод остаться в памяти у полководца, который в послевоенное время многие годы командовал советскими оккупационными войсками в Германии, был Главнокомандующим Сухопутными войсками Вооруженных Сил СССР, а последнее время — начальником Гражданской обороны СССР и заместителем Председателя Совета Министров СССР?!

Подготовка к параду у нас шла нормально. Где-то в начале двадцатых чисел мая месяца мы выехали в Москву. Наш сводный полк 1-го Белорусского фронта разместили в так называемых Ворошиловских казармах, на Ленин-градском шоссе. На этом же шоссе мы и проводили ежедневно занятия по строевой подготовке.

Парад Победы, проведенный на Красной площади в Москве 24 июня 1945 года, останется у нашего народа в памяти на века, как символ мощи и величия нашей Родины.

Мне, прошедшему дорогами войны в стрелковом полку от Сталинграда до Берлина, вдвойне посчастливилось — я был и участником этого знаменательного парада, и начальником почетного караула, который встречал на центральном аэродроме и сопровождал в Генеральный штаб Знамя Победы. Этот эпизод, к моему изумлению и радости, был запечатлен фотокорреспондентом и впервые опубликован на страницах альбома документов, который выпустило издательство «Планета» в 1985 году к 40-й годовщине Дня Победы.

А произошло все просто и неожиданно.

К нам в сводный полк 1-го Белорусского фронта (каждый фронт на параде был представлен сводным полком) приехал маршал Советского Союза Г. К. Жуков, командовавший этим фронтом на заключительном этапе войны. В ходе беседы с группой воинов он, кроме других вопросов, сообщил: «Послезавтра из Берлина должны доставить Знамя Победы. Для его встречи и сопровождения необходим почетный караул». И, указав на меня, сказал командиру полка: «Этого гусара назначить начальником почетного караула и подобрать соответствующий личный состав». Во время беседы оказалось так, что я стоял против маршала. Возможно, эта случайность и стала решающей. Конечно, такое задание было для меня большой наградой и доверием. Естественно, что поручение было исполнено с максимальной ответственностью, четкостью и старанием, которых и требовало это необычное историческое Знамя.

Во время его приема были совершены все ритуалы, в том числе прохождение торжественным маршем со Знаменем Победы перед руководством страны и присутствовавшими здесь военачальниками. Думаю, нет надобности объяснять читателю, какие чувства переживали мы в те волнующие, незабываемые минуты…

Но в жизни так уж получается, что радость соседствует с печалью. Сразу же после этого памятного для меня дня произошло трагическое событие — мы провожали в последний путь командующего 5-й Ударной Армии 1-го Белорусского фронта, первого советского коменданта и начальника гарнизона города Берлина, Героя Советского Союза генерал-полковника Николая Эрастовича Берзарина. Это был прекрасный полководец. Он высоко проявил себя в годы гражданской войны. Командовал дивизией, корпусом и армией на Дальнем Востоке. В годы Великой Отечественной войны ему довелось командовать четырьмя армиями (кстати, А. А. Гречко командовал пятью армиями). Николай Эрастович трагически погиб при исполнении служебных обязанностей — разбился на мотоцикле в цент-ре Берлина.

Наступило незабываемое, историческое утро 24 июня 1945 года. Древняя Красная площадь, кажется, помолодела и похорошела несказанно. К 9 часам все гостевые трибуны заполнены. Войска замерли в ожидании начала торжества. В строю — десять сводных полков десяти фронтов. Они стоят в такой последовательности и в таком порядке, в каком вели сражения на завершающем этапе войны — справа налево, с севера на юг, от Карельского фронта и до 3-го Украинского. Здесь же Московский гарнизон — военные академии, училища, воинские части…

Наш сводный полк 1-го Белорусского фронта стоял почти напротив Мавзолея (с некоторым смещением вправо). Находясь в первой шеренге первого батальона, я имел прекрасную возможность наблюдать всю незабываемую картину — как до торжественного прохождения, так и во время движения сводных полков. Казалось, мы не дышали, только слышно было, как бьется сердце.

Напряжение по мере приближения начала торжества усиливается. Оно имеет какое-то сходство с тем чувством, которое приходилось испытывать на передовой во время артиллерийской подготовки — вот все ближе и ближе тот миг, когда надо броситься в атаку. Или, наоборот, когда на тебя обрушивается шквал огневых ударов артиллерии противника, знаешь, что вот-вот он бросится в атаку и надо, собрав все силы, отразить этот ожесточенный натиск врага.

За несколько минут до десяти на Красную площадь на вороном коне выезжает командующий парадом маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. Почти одновременно на Мавзолей поднимаются руководители нашего государства во главе с И. В. Сталиным. Их тепло приветствуют гостевые трибуны. К. К. Рокоссовский командует: «Парад, смирно!» Кремлевские куранты отбивают 10 часов. Ворота Спасской башни открываются, и на белоснежном коне стремительно и торжественно появляется принимающий парад маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Мощный оркестр взорвался любимым советским народом гимном Глинки «Славься!». Маршалы сблизились перед центральной трибуной. К. К. Рокоссовский доложил Г. К. Жукову о готовности парада. Оба начинают торжественный объезд войск. Останавливаясь перед группами колонн, Жуков поздравляет участников парада с победой над фашист-ской Германией. Воины отвечают громовым «Ура».

Мы все переживали за гарцующих в рискованном галопе военачальников. Каменная брусчатка площади была мокрой от дождя, и конь мог легко поскользнутся. Но все обошлось. Жуков поднимается на Мавзолей и произносит историческую речь, которая закончилась здравицей в честь советского народа и его славных Вооруженных Сил.

После мощного троекратного «Ура!» прозвучал гимн Советского Союза, затем прогремели пятьдесят залпов артиллерийского салюта, и началось торжественное прохождение войск. Первый сводный полк прошел перед трибунами в десять тридцать. Наш — поравнялся с Мавзолеем в десять пятьдесят. Его вел первый заместитель командующего войсками 1-го Белорусского фронта генерал армии В. Соколовский (во главе всех остальных полков, кроме 2-го Белорусского, шли командующие фронтами). Затем шагала шеренга командования фронтом и командармов, в том числе шел командующий нашей 8-й Гвардейской Сталинградской армией генерал-полковник В. И. Чуйков. За ними три шеренги воинов несли боевые знамена дивизий со множеством орденов и орденских лент… Мы шли как монолит — не колыхаясь. Все взоры были обращены на Сталина.

И вот наступил незабываемый момент, знакомый всем советским людям по кинохронике и фотоснимкам. Двести воинов под барабанную дробь бросают к подножию Мавзолея двести фашистских знамен поверженной Германии. Когда-то их носили высоко поднятыми на торжествах в Берлине и почти во всех странах покоренной Гитлером Европы. Теперь советские воины-победители с презрением бросают эти знамена и штандарты на мокрую брусчатку нашей святой Красной площади…

Парад длился два часа. После прохождения сводных полков наших фронтов, полка Войска Польского и полка Военно-Морского Флота на площадь вышли воины Московского гарнизона, а затем и боевая техника. Из-за дождя, перешедшего в ливень, не состоялась демонстрация трудящихся Москвы, но народ в городе не расходился. К вечеру дождь утих, и все улицы и площади столицы были переполнены москвичами, гостями и воинами Вооруженных Сил. Все пело и плясало. Такого торжества матушка-Москва не видела со дня своего сотворения.

В 23 часа небо осветилось огромным количеством мощных прожекторов. В воздухе появились сотни аэростатов, с которых посыпались тысячи цветных и осветительных ракет, а им навстречу с земли раздались залпы фейерверка с разноцветными огнями.

Не только Москва отмечала этот великий праздник Победы — ликовала вся наша страна, ликовала вся планета.

Ни у кого тогда, а у меня и сейчас, не было сомнения, что все человечество должно поклониться нашему народу за величайший подвиг избавления от гитлеровского нацизма. Поклониться и вечно помнить об этом и о тех жерт-вах, что принес советский народ на алтарь освобождения..

Говоря о нашей великой Победе и роли в ней советского народа, уместно заметить, что в годы Великой Отечественной войны выдвинулась блестящая плеяда советских полководцев и флотоводцев, крупных военачальников: А. Антонов, И. Баграмян, С. Бирюзов, А. Боголюбов, А. Ва-силевский, Н. Ватутин, К. Вершинин, Н. Воронов, М. Воробьев, Л. Говоров, А. Головко, М. Громадин, А. Еременко, Г. Жуков, М. Захаров, И. Исаков, С. Иванов, И. Конев, И. Ковалев, Н. Крылов, Н. Кузнецов, В. Казаков, В. Курасов, Г. Маландин, Р. Малиновский, М. Малинин, К. Мерецков, К. Москаленко, А. Новиков, Ф. Октябрьский, И. Пересыпкин, И. Петров, М. Попов, А. Покровский, К. Рокоссовский, В. Соколовский, Ф. Толбухин, В. Трубиц, Я. Фе-доренко, А. Хрулев, И. Черняховский, В. Чуйков, Б. Шапошников, С. Штеменко, Н. Яковлев, И. Юмашев. Каждый из них — это человек-легенда.

Высшим полководческим орденом «Победа» в годы войны были награждены: А. Антонов, Л. Говоров, И. Конев, Р. Малиновский, К. Мерецков, К. Рокоссовский, С. Тимошенко и Ф. Толбухин.

Дважды этой награды были удостоены А. Василевский, Г. Жуков и И. Сталин.

Запомните их всех!

Особо надо выделить полководческий талант четырежды Героя Советского Союза маршала Советского Союза Г. К. Жукова, без которого фактически не планировалась и не проводилась ни одна крупная операция. Многими из них он лично руководил, как в начальном периоде войны, так и в ходе ее перелома и на завершающем этапе. И что особенно характерно, не было ни одного случая, чтобы операция не увенчалась успехом.

Говоря о Жукове, хотелось бы вспомнить один малоизвестный факт. После грандиозного Парада Победы в Москве состоялся малый парад — парад союзных войск в Берлине на Александр-плац. Хоть этот парад не был таким масштабным, но его политическая важность была очевидна. В нем принимали участие советские, американские, английские и французские войска. Парад принимали: маршал Г. К. Жуков, генерал армии Д. Эйзенхауэр, фельдмаршал А. Монтгомери и французский генерал Тассиньи. Присутствовали от четырех держав и другие видные военачальники и дипломаты. В центре внимания, конечно, были Жуков и наши войска, которые прошли последними на параде, но были первыми по своему бойцовскому внешнему виду, высокому морально-психологическому духу, способности сломить на своем пути любую силу. Наши воины буквально затмили всех, кто вышел здесь проявить свои возможности. Создалось такое впечатление, что наши воины готовы этим торжественным маршем идти до Бискайского залива. Мы безмерно радовались и гордились этим.

Об этом — малом — параде никто нигде не пишет. А жаль. Ведь это тоже была демонстрация высочайшего престижа нашей страны, который был признан всем миром. Я присутствовал на этом параде в числе других офицеров нашего сводного полка 1-го Белорусского фронта. Располагаясь на трибунах, мы наблюдали это историческое, необыкновенное зрелище с гордостью за наш народ и наше Отечество, за авторитет славных воинов наших Вооруженных Сил.

Каждый раз, когда я мысленно переношусь в те незабываемые памятные дни, у меня одновременно всплывает высокое чувство исполненного долга, счастья и радости. Одновременно с этим сознание подсказывало, что свершилось нашим народом такое грандиозное в истории, что это скажется на жизни народов всей планеты.

Так это и было.