Ферр Гровер/Антисталинская подлость/Глава 4

< Ферр Гровер | Антисталинская подлость
Версия от 12:12, 21 декабря 2009; Kemet (Обсуждение | вклад)
(разн.) ← Предыдущая | Текущая версия (разн.) | Следующая → (разн.)


Антисталинская подлость.
автор Гровер Ферр

Глава 4. «Дела» на членов ЦК ВКП(б) и связанные с ними вопросы

Дело Р. И. Эйхе. Н. И. Ежов. Дело Я. Э. Рудзутака. Показания А. М. Розенблюма. Дело И. Д. Кабакова. С. В. Косиор, В. Я. Чубаръ, П. П. Посты­шев, А. В. Косарев. «Расстрельные списки». Постановления январско­го (1938) Пленума ЦК ВКП(б). «Банда Берии». «Шифротелеграмма о пытках». По инструкциям Берии Родос истязал Косиора и Чубаря

Дело Р. И. Эйхе

Хрущев: «Центральный комитет считает необходимым до­ложить съезду о ряде фальсифицированных „дел“ против чле­нов Центрального комитета партии, избранных на XVII партийном съезде.

Примером гнусной провокации, злостной фальсификации и преступных нарушений революционной законности явля­ется дело бывшего кандидата в члены Политбюро ЦК, одного из видных деятелей партии и Советского государства т. Эйхе, члена партии с 1905 года. (Движение в зале[1].

Далее Хрущев цитирует ряд документов, относящихся к делу Эйхе, а среди них — фрагмент письма Эйхе Сталину от 27 октября 1939 года. Само такое письмо (фактически заяв­ление-жалоба) действительно существует. В письме говорит­ся о незаконных методах следствия, которые Эйхе испытал на самом себе[2]. У нас нет причин сомневаться в правдивости

[52]

утверждений Эйхе, что следователи подвергали его избиени­ям, дабы заставить его сознаться в таких поступках, которые он никогда не совершал. Но одновременно нет причин верить всему там написанному «просто на слово».

В докладе комиссии Поспелова тоже цитируется письмо Эйхе. Но никаких доказательств истинности сделанных там за­явлений или свидетельств, подтверждающих его невиновность, там не приводится. Все «расследование», проделанное комисси­ей, подытожено не терпящей возражения фразой: «В настоящее время бесспорно установлена фальсификация дела Эйхе»[3].

Здесь самое время напомнить некоторые истины, кото­рые относятся к разряду прописных или должны считаться таковыми.

Если кого-то избивали, пытали, это не значит, что человек невиновен. Если кого-то вынудили дать ложные показания под пытками, еще не значит, что он невиновен в других преступ­лениях. Наконец, если кто-то утверждает, что его били, мучи­ли, запугивали и т. д., чтобы выудить ложные показания, еще не значит, что такие заявления о пытках правдивы, то есть что этого человека взаправду истязали и что признания, полученные та­ким путем, действительно лживы. Конечно, самый факт таких показаний совсем не значит, что мы имеем дело с неправдой.

Словом, нельзя вместо исторического доказательства ис­пользовать его суррогат. Одного только письма Эйхе совершен­но недостаточно, чтобы установить истинность чего-либо, в том числе — был он на самом деле подвергнут пыткам или нет.

Например: в одном из фрагментов стенограммы суда 1940 года Ежов заявляет, что подвергся изуверским истязаниям с целью получения от него ложных показаний. И тем не менее виновность Ежова в фальсификации признаний, побоях и пыт­ках, фабрикации дел и физическом уничтожении многих не­винных людей не подлежит сомнению.

Но письмо к Сталину — лишь часть правды про Эйхе. Це­ликом мы ее не знаем, поскольку Хрущев и его преемники по КПСС, а вслед за ним Горбачев, Ельцин и Путин посчитали нецелесообразным предавать огласке материалы дела Эйхе или хотя бы открыть доступ к ним для исследователей.

[53]

Есть надежное свидетельство, что именно Эйхе проторил дорогу для других первых секретарей и стал добиваться (сна­чала только для себя) чрезвычайных репрессивных полномо­чий с правом расстрела тысяч людей и отправки еще большего их числа в ГУЛАГ. Иначе говоря, Эйхе на деле развязал те са­ мые массовые репрессии, говоря о которых, Хрущев выражал делегатам XX съезда свое негодование. Именно здесь следует сказать, что один из вариантов развития событий (согласую­щийся, заметим, как с исследованиями Юрия Жукова, так и с опубликованным недавно заявлением Фриновского), заклю­чался в том, что Ежов, работавший в тесной связи с первыми секретарями, способен был пойти на арест и расстрел Стали­на, если тот вдруг откажется удовлетворить предъявленные секретарями требования.

В начале 2006 года из печати вышел пухлый сборник до­кументов, в котором среди прочего были опубликованы мате­риалы из архивно-следственных дел Ежова и его заместителя по наркомату внутренних дел М. П. Фриновского (по одному документу из каждого дела)[4], в которых оба они признаются в участии в заговоре правых, куда также входили Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и предшественник Ежова на посту главы НКВД Г. Г. Ягода. Так, Фриновский в заявлении на имя Л. П. Берии от 11 апреля 1939 года называет Е. Г. Евдокимова и Ежова, а так­ же Ягоду среди главных правых заговорщиков. Он специаль­но упоминает Эйхе, который однажды приезжал к Евдокимову, а ещё в одном месте своего заявления пишет о встрече Эйхе с Евдокимовым и Ежовым[5]. Напомним: Евдокимов был очень близок к Ежову; вместе с последним он в феврале 1940 года был обвинен, осужден и казнен. Очевидно, что Фриновский подозревал Эйхе в участии в заговорщической группе правых вместе с Ежовым, Евдокимовым и другими, где, отметим, со­стоял и он сам. В противном случае у автора заявления просто не было повода упоминать в этой связи Эйхе. Но о последнем Фриновский больше не сообщает никаких подробностей.

Гипотеза Юрия Жукова наилучшим образом объясняет известные факты даже без публикации заявления Фринов-

[54]

ского. Но последнее добавляет ряд важных деталей: Фриновский подтверждает в нем наличие простирающегося по все­му Советскому Союзу широкомасштабного заговора правых. Так, Евдокимов, описавший Фриновскому контуры этого заго­вора в 1934 году, отмечал, что уже к тому времени правые за­вербовали большое число руководящих работников по всему СССР.[6] Именно такие люди попали под суд и были казнены, как утверждал Хрущев, по сфабрикованным Сталиным обви­нениям. Заявление Фриновского помогает понять, что в дан­ном случае нельзя говорить о фальсификации.

Евдокимов подчеркивал, что теперь необходимо начать вербовку членов партии и советских работников более низ­кого звена, а также крестьян-колхозников с тем, чтобы взять под контроль разрастающееся повстанчество, которое, по рас­четам правых, должно было стать организованным движени­ем и сыграть свою роль при совершении государственного переворота[7].

Из документов, которые оказались в распоряжении Янсена и Петрова, а затем вновь были засекречены, следует, что Эйхе вмешивался в дела НКВД, требуя ареста лиц, против которых у «органов» не было никаких улик[8]. В свою очередь Ежов при­казал своим подчиненным не мешать Эйхе, а сотрудничать с ним. Все эти сведения соответствуют тому, что в заявлении Фриновского говорится о его собственной работе и работе Ежова: об избиениях невинных людей, фабрикации против них ложных обвинений с единственной целью — под видом борьбы с вымышленными заговорами скрыть свои собствен­ные заговорщические планы.

Жуков полагает, что цель Эйхе и других первых секрета­рей состояла в том, чтобы любой ценой сорвать намеченные на декабрь 1937 года альтернативные, состязательные выбо­ры в Верховный Совет[9], в том числе с помощью заявлений о существовании чрезвычайно опасных заговоров оппозиции.

[55]

Неважно, верили они тому сами или нет, но на октябрьском (1937) Пленуме ЦК им удалось оказать нажим на Сталина и Молотова и вынудить их отказаться от идеи альтернативно­сти и состязательности.

На Сталина оказывалось давление и с другой стороны. Один из его ближайших сотрудников по работе над Консти­туцией и проблемами выборов Я. А. Яковлев неожиданно был взят под арест 12 октября 1937 года. В признательных пока­заниях, преданных огласке только в 2004 году[10], Яковлев соз­нался, что находился в троцкистском подполье еще со времен, когда умер Ленин, и при посредничестве немецкого шпиона поддерживал связь с Троцким[11]. Принимая во внимание ла­вину свидетельств, которые доказывают существование ре­альных и чрезвычайно опасных заговоров с участием высо­копоставленных лиц в советском правительстве, в партии и в Вооруженных силах, Сталин и Политбюро никак не могли оставить без внимания настойчивые требования первых сек­ретарей начать всеохватную войну против грозящей стране и всем им опасности.

Интересно, что Эйхе был осужден и расстрелян почти в то же самое время, что и Ежов со всеми его подручными. Воз­никает вопрос: не могло ли быть так, что в основу истинных обвинений, предъявленных Эйхе на суде, был положен его тай­ный сговор с бывшим шефом НКВД с целью оговора, возмож­но, истязаний и уничтожения многих неповинных людей? Как указывал в своих мемуарах авиаконструктор А. С. Яковлев, Ста­лин говорил, что Ежов был расстрелян за то, что «многих не­винных погубил»[12]. По другим документам, которые, вероятно, взяты из дела Ежова, приговор ему был вынесен за участие в антиправительственном заговоре и за подготовку «террори­стических актов против руководителей партии и правитель­ства»[13]. Не исключено, что за те же самые преступления суду был предан и Эйхе.

[56]

Полностью письмо Эйхе Сталину от 27 октября 1939 года прилагалось к докладу комиссии Поспелова. Из текста пись­ма следует, что Эйхе обвинялся как в организации заговора, так и в тесном сотрудничестве с Ежовым[14]. Источник, который ранее был доступен Янсену и Петрову, наводит на мысль, что Эйхе был в очень сильной степени связан с ежовскими мас­совыми репрессиями.

Заявления Эйхе из письма Сталину об издевательствах и пытках, которые использовались для выбивания из него по­казаний, скорее всего, заслуживают доверия, так как среди своих мучителей он называет З. М. Ушакова и Н. Г. Николаева-Журида. Из независимых источников известно, что оба упомяну­тых следователя НКВД участвовали в избиении подследст­венных и фактически именно за это понесли заслуженную кару при Берии.

Николаев-Журид был арестован 25 октября 1939 года. Тем же октябрем датировано письмо Эйхе Сталину. По приговору суда Николаев-Журид расстрелян 4 февраля 1940 года, то есть в один день с Ежовым и Эйхе. То же самое относится и к Уша­кову.

Сказанное означает, что Ежов и его приспешники пыта­лись свалить вину друг на друга и тем самым попытаться уйти от ответственности. А это совпадает с тем, как деятельность Ежова представлена в записке Фриновского, в которой под­робно описан эпизод с требованием срочного расстрела ва­ ковского, дабы спрятать концы в воду и не дать Берии допро­сить его и, возможно, узнать о том, какую именно роль Ежов сыграл в проведении незаконных массовых репрессий, и о его активном участии в заговоре правых[15].

Эйхе был арестован 29 апреля 1938 года, то есть задолго до прихода Берии в НКВД, а следовательно, еще до того, как Ежов мог испугаться бериевских допросов Эйхе. Судя по тому, что известно из документов, попавших в распоряжение Янсена и Петрова, между Эйхе и Ежовым произошла какая-то ссора.

От Фриновского и из других источников мы знаем, что Ежов и его приспешники обычно пытали тех, кто был ими аресто­ван, чтобы вне зависимости от истинной виновности, заста­вить их дать против себя изобличающие признания.

[57]

Увы, нам все еще неизвестны другие документы из дела Эйхе, в том числе материалы состоявшегося в феврале 1940 года суда над ним, а также показания свидетелей, акты экспер­тизы, вещественные доказательства, обвинительное заключе­ние и приговор по его делу. Можно быть уверенным, что само архивно-следственное дело Эйхе существует или, по меньшей мере, существовало в хрущевские времена, поскольку на него есть ссылка в приложении к докладу комиссии Поспелова[16].

Но из всех следственных материалов рассекречен один-единственный документ — письмо Эйхе Сталину. Остальная часть дела все еще остается тайной за семью печатями. Причем и в речи Хрущева, и в докладе Поспелова письмо Эйхе Стали­ну процитировано не полностью. У Эйхе, в частности, написано: "Подвергаться снова избиениям за арестованного и разо­блаченного к.р. Ежова, который погубил меня, никогда ниче­го преступного не совершившего, мне не было сил[17].

Выделенный текст выброшен из доклада Поспелова, рав­но как и следующие слова: «Мое показание о контрреволю­ционной связи с Ежовым является наиболее черным пятном на моей совести».

Эйхе, несомненно, был убежден, что Ежов — контррево­люционер (к.р.); в своих первоначальных показаниях Эйхе соз­нался, что состоит в контрреволюционных связях с Ежовым, но впоследствии отказался от прежних показаний, обвинив во всех своих бедах Ежова, но не Берию.

Хрущев же, наоборот, попытался свалить всю вину на Бе­рию, а не на Ежова. Поскольку Эйхе обличал Ежова, все упо­минания о нем из «закрытого доклада» Хрущевым были вы­брошены. Если бы туда попало заявление Эйхе о том, что Ежов был контрреволюционером, это вызвало бы вопросы со сто­роны членов Центрального комитета, — вопросы, заметим, крайне неудобные для Хрущева. В недавно изданных материа­ лах допроса Ежова и в заявлении Фриновского подробно говорится о заговорщической деятельности Ежова и о состря­панных им обвинениях против ни в чем не повинных людей. Хрущев и Поспелов покрыли эти преступления — и лишь для того, чтобы свалить всю вину на Сталина и Берию.

[58]

Разумеется, нам бы хотелось лучше и глубже познакомить­ся с делом Эйхе, но то, что мы находим в признательных по­казаниях Фриновского и Ежова, точь-в-точь совпадает с дру­гими известными фактами.

Н. И. Ежов

Хоть мы и нарушаем порядок поднятых в «закрытом докладе» вопросов, именно здесь уместно рассмотреть утвер­ждения Хрущева о Ежове, поскольку эта тема тесно связа­на с Эйхе.

Хрущев: «Мы обвиняем Ежова в извращениях 1937 года и правильно обвиняем. Но надо ответить на такие вопросы: разве мог Ежов сам, без ведома Сталина, арестовать, напри­мер, Косиора? Был ли обмен мнениями или решение Полит­бюро по этому вопросу? Нет, не было, как не было этого и в отношении других подобных дел. Разве мог Ежов решать та­кие важные вопросы, как вопрос о судьбе видных деятелей партии? Нет, было бы наивным считать это делом рук только Ежова. Ясно, что такие дела решал Сталин, без его указаний, без его санкции Ежов ничего не мог делать»[18].

Изданные в начале 2006 года материалы допросов Ежова и Фриновского полностью подтверждают злонамеренно твори­мые Ежовым пытки и убийства множества ни в чем не повин­ных людей. Эти массовые злодеяния были организованы им ради сокрытия своей причастности к заговору правых, шпионажа в пользу военных кругов Германии, планов убийства Ста­лина и других членов Политбюро и захвата власти путем го­сударственного переворота.

Эти признания — самые яркие из опубликованных за по­следние годы документальных источников, затрагивающие интересующую нас тему. По своему содержанию они про­тиворечат Хрущеву в каждом из пунктов его доклада: Ежов действовал самостоятельно, а не «под диктовку» Сталина; об­винения против военачальников носили отнюдь не фиктив­ный характер, а большие московские процессы вовсе не были постановочной фальшивкой (на что Хрущев, правда, только намекал).

[59]

Хрущев и его прихлебатели, творцы-составители докла­да Поспелова и авторы «реабилитационных» справок имели в распоряжении всю эту информацию. Но почему тогда ее нет в подписанных ими документах? Объяснение напрашивается само собой: сведения оказались невостребованными потому, что только скрыв их, можно было обосновать выводы, кото­рые представлены в «закрытом докладе» и которые не имеют ничего общего с правдой.

Возникает законный вопрос: почему Ежов делал все это? Юрий Жуков полагает, что Ежов, по всей видимости, был за­одно со многими первыми секретарями и состоял с ними в одном заговоре. С первыми секретарями тесно сотрудничали на местах и сообщники Ежова. В документах, которые в начале 1990-х годов оказались в распоряжении Янсена и Петрова и которыми они активно пользуются в своей книге, говорит­ся, что начальник УНКВД Западно-Сибирского края С. Н. Ми­ронов получил от Ежова инструкции, в соответствии с кото­рыми ему запрещалось чинить препятствия Эйхе даже тогда, когда тот настаивал на необоснованных арестах и лично вме­шивался в следствие. Остаются пока не рассекреченными сте­нограммы процессов, где разбирались дела тех, кто был осуж­ден одновременно с Ежовым. Очень может быть, что многие из этих лиц (а среди них и Эйхе) попали на скамью подсуди­мых и были осуждены вместе с Ежовым за уничтожение не­винных людей.

Вся эта информация и много больше, разумеется, была доступна Хрущеву и его «исследователям». За две недели до XX съезда он все еще считал, что не Ежов виноват в своих преступлениях, а один только Сталин![19] В «закрытом докла­де» Хрущев чуть подкорректировал свое суждение, но ответ­ственность за действия Ежова там по-прежнему возлагалась на Сталина.

Сталин, однако, считал, что основная вина за содеянное лежит на Ежове, и его доводы полностью совпадают с теми свидетельствами, которые представлены в книге Янсена и Пет­рова. По крайней мере, в России довольно хорошо известны (чуть выше уже цитировавшиеся) воспоминания авиаконст-

[60]

руктора Яковлева, где он вспоминает, как Сталин говорил, что Ежов виноват в том, что лишил жизни многих невинных лю­дей. Нечто похожее Молотов и Каганович рассказывали Фе­ликсу Чуеву.

Освобождение Ежова от обязанностей наркома проходило с большими трудностями. В апреле 1939 года он был аресто­ван и быстро сознался в крупных злоупотреблениях при веде­нии следственных мероприятий — в истязаниях, фальсифика­ции протоколов признаний и беззаконных расстрелах. Янсен и Петров, полагаясь на документы, которые больше недоступны исследователям, а отчасти — на те, что опубликованы в 2006 году, показывают громадный размах злоупотреблений и опи­сывают преступные методы Ежова и его подручных. Нет ни одного свидетельства, что Сталин или центральное руково­дство стремились к тому, чтобы направить действия Ежова в указанном направлении, и, наоборот, имеется достаточно до­ казательств, которыми удостоверяется их убежденность в том, что такие его поступки заведомо преступны.

Дело Я. Э. Рудзутака

Хрущев: «Полностью отказался на суде от своих вынуж­денных показаний кандидат в члены Политбюро тов. Рудзутак, член партии с 1905 года, пробывший 10 лет на царской каторге… Его даже не вызвали в Политбюро ЦК, Сталин не пожелал с ним разговаривать… Тщательной проверкой, про­изведенной в 1955 году, установлено, что дело по обвинению Рудзутака было сфальсифицировано и он был осужден на основании клеветнических материалов. Рудзутак посмертно реа­билитирован»[20].

В соответствии с реабилитационной запиской Р. А. Руденко, Рудзутак все-таки оставил письменные признания своей вины[21]. Несомненно, речь идет об очень подробных показа­ниях, так как он назвал «свыше 60 человек» тех, с кем имел заго­ворщические связи (а среди них дважды упомянут Эйхе). Но на суде Рудзутак отрекся от своих признаний, заявив, что его «принудили» дать их, так как «в органах НКВД имеется еще не-

[61]

выкорчеванный гнойник». При том Руздутак ни единым сло­вом не обмолвился о применении пыток, иначе Генеральный прокурор СССР Руденко, подписавший реабилитационную справку, не преминул бы указать на данное обстоятельство; несмотря на все сказанное, Молотов по прошествии многих лет говорил Чуеву, что Рудзутаку пришлось-таки испытать на себе истязания[22].

С другой стороны, известно множество показаний против Рудзутака. Причем его невиновность не доказывается даже в реабилитационной записке Руденко от 24 декабря 1955 года, где, наоборот, приводятся свидетельства, подтверждающие тот факт, что Рудзутак изобличался показаниями многих других подследственных.

Ясно, что признание кого-то виновным в преступлении следует считать в высшей степени проблематичным, если ос­новой для этого служат только собственные признания по­дозреваемого или подсудимого. Но многократные, независи­мые обвинения, добытые у различных обвиняемых различны­ ми следователями, — в любой из судебных систем считаются довольно веским доказательством. Например, в современных Соединенных Штатах обвинение подсудимых в тайном сгово­ре строится исключительно на признаниях его предполагае­мых соучастников. И в случае сговора все они считаются ви­новными в преступлениях, которые совершены другими уча­стниками преступной группы.

Вопреки утверждениям Хрущева в «реабилитационных» материалах отсутствуют какие-либо свидетельства, указываю­щие на невиновность Рудзутака. Единственное представлен­ное там «доказательство» — «противоречивость» изобличаю­щих его показаний.

Еще известно, что Рудзутак отказался от своих прежних признаний. Но нет никакой гарантии, что он отрекся от всего, что говорилось им на предварительном следствии ранее.

Реабилитационная записка Руденко 1955 года — документ, где представлена наиболее полная информация о выдвину­тых против Рудзутака обвинениях. Что касается доклада По­спелова, там говорится только о том, что Рудзутак «возглав-

[62]

лял антисоветскую националистическую латышскую организа­цию, занимался вредительством и был шпионом иностранных разведок»[23].

В «закрытом докладе» говорится, что Сталин не пожелал-де выслушивать объяснения Рудзутака. Однако ни в записке Руденко, ни в докладе Поспелова нет ни слова об отказе Ста­лина говорить с Рудзутаком. Очевидно, Хрущев или Поспелов просто выдумали все это.

Большое число фактов оказалось выпущено. Так, в реаби­литационных материалах нет ни слова о Тухачевском, хотя по подозрению в участии в «троцкистско-правом заговорщиче­ском блоке и шпионской работе против СССР» Рудзутак был исключен из состава Центрального комитета и из партии на основании того же постановления ЦК ВКП(б)[24].

Таким образом, Хрущев лгал: если даже «реабилитацион­ные» материалы не снимают предъявленных обвинений, ему все равно неоткуда было узнать, был ли виновен Рудзутак или нет. Следовательно, Хрущев говорил, вопиюще пренебрегая правдой: он утверждал, будто хорошо знаком с тем, о чем в действительности не имел понятия.

Нам теперь доподлинно известно, как Ежов вместе со своими подручными, действующими по его указке, фабрико­вал обвинения против многих тысяч людей. Очень возможно, что в деле Рудзутака есть тоже подложные материалы. Если Ежов и его подручные следователи сфальсифицировали какие-то обвинения против Рудзутака, если сам Рудзутак признал свою вину лишь по некоторым эпизодам, он все равно изобли­чается множеством других следственных материалов.

Тем большее значение приобретает необходимость тща­тельного исследования всех доказательств и улик, которые были в распоряжении советских следственных и судебных ор­ганов тех лет. Но как раз это-то мы и не можем сделать. Начи­ная с хрущевской «оттепели» и эпохи Горбачева с её «гласно­стью» и «открытостью», когда сам собой подразумевался бо­лее свободный доступ к архивам, и заканчивая нашими днями, рассекречена лишь крошечная часть следственных материалов

[63]

по делам лиц, обвинявшихся на знаменитых московских по­казательных процессах 1936, 1937 и 1938 годов.

То же и с делом Рудзутака: ни один документ из него так и не был предан огласке ни в советские времена, ни теперь. Что само по себе очень подозрительно, поскольку арест Руд­зутака находится в прямой связи с Тухачевским.

Рудзутак был одним из тех, кого Сталин, выступая 2 июня 1937 года на расширенном заседании Военного совета, обвинил в причастности к военно-политическому заговору[25]. Но казнь Рудзутака состоялась не ранее 28 июля 1938 года, то есть больше чем через год после суда над группой военных во главе с Ту­хачевским. Что предполагает длительное и серьезное рассле­дование произошедшего. Но историки по-прежнему лишены доступа к этому архивно-следственному делу.

Рудзутак, несмотря на отсутствие его собственных при­знаний, обвиняется в показаниях других лиц. Его имя встре­чается в некоторых документах из НКВД, изданных в сбор­нике «Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасно­сти НКВД»[26].

Конечно, вину его они не доказывают, поскольку все это «ежовские документы» — признания, появившиеся в период пребывания Ежова во главе НКВД, — а мы уже имели счастье убедиться, что за материалы появлялись в то время. Но они, тем не менее, противоречат утверждениям, будто Рудзутак был невиновен, то есть совсем не стыкуются с его «реабилитацией».

Личные пометки Сталина на этих[27] и других документах показывают, что он стремился что-то уяснить для себя из на­правленных ему сводок, но не собирался фабриковать что бы то ни было. Трудно представить, чтобы кто-то мог оставить подобные ремарки исключительно для своих ближайших со­ратников, а сам не верил в их содержание.

Подсудимые Г. Ф. Гринько, А. П. Розенгольц и Н. Н. Крестинский многажды упоминали Рудзутака на московском процес­се 1938 года и со многими подробностями давали о нем об-

[64]

стоятельные показания. В других признательных показаниях, опубликованных в 2006 году, Тамарин называет участником правотроцкистского заговора Розенгольца, а тот в свою оче­редь заявляет, что в ту же заговорщическую группу его за­вербовал Рудзутак[28].

По показаниям Крестинского, Рудзутак — центральная фигура заговора. Молотов подтверждает, что Рудзутак жа­ловался на издевательства и пытки, но отказывался призна­вать свою вину. Тем не менее, против него есть немало дока­зательств[29].

Показания А. М. Розенблюма

Хрущев: «Каким образом искусственно — провокацион­ными методами — создавались бывшими работниками НКВД различные „антисоветские центры“ и „блоки“, видно из пока­заний т. Розенблюма, члена партии с 1906 года, подвергавшего­ся аресту Ленинградским управлением НКВД в 1937 году.

При проверке в 1955 году дела Комарова Розенблюм со­общил следующий факт: когда он, Розенблюм, был арестован в 1937 году, то был подвергнут жестоким истязаниям, в про­цессе которых у него вымогали ложные показания как на него самого, так и на других лиц. Затем его привели в кабинет Заковского, который предложил ему освобождение при условии, если он даст в суде ложные показания по фабриковавшему­ся в 1937 году НКВД „делу о Ленинградском вредительском, шпионском, диверсионном, террористическом центре“. (Дви­жение в зале.) С невероятным цинизмом раскрывал Заковский подлую „механику“ искусственного создания липовых „анти­советских заговоров“.

„Для наглядности, — заявил Розенблюм, — Заковский раз­вернул передо мной несколько вариантов предполагаемых схем этого центра и его ответвлений…

Ознакомив меня с этими схемами, Заковский сказал, что НКВД готовит дело об этом центре, причем процесс будет от­крытый.

[65]

Будет предана суду головка центра, 4—5 человек: Чудов, Угаров, Смородин, Позерн, Шапошникова (это жена Чудова) и др. и от каждого филиала по 2—3 чел…

…Дело о Ленинградском центре должно быть поставлено солидно. А здесь решающее значение имеют свидетели. Тут игра­ет немаловажную роль и общественное положение (в прошлом, конечно), и партийный стаж свидетеля. Самому тебе, — говорил Заковский, — ничего не придется выдумывать. НКВД составит для тебя готовый конспект по каждому филиалу в отдельности, твое дело его заучить, хорошо запомнить все вопросы и отве­ты, которые могут задавать на суде. Дело это будет готовиться 4—5 месяцев, а то и полгода. Все это время будешь готовить­ся, чтобы не подвести следствие и себя. От хода и исхода суда будет зависеть дальнейшая твоя участь. Сдрейфишь и начнешь фальшивить — пеняй на себя. Выдержишь — сохранишь кочан (голову), кормить и одевать будем до смерти на казенный счет“. (Материал проверки дела Комарова, л. д. 60—69).

Вот какие подлые дела творились в то время! (Движе­ние в зале)».[30]

Хрущев нигде не заявляет прямо, но с помощью намеков настойчиво пытается создать впечатление о причастности ко всему сказанному Сталина. В действительности имеющиеся сегодня свидетельства — и те, которыми Хрущев обладал во время оно, — указывают на то, что Заковский был «одним из ближайших сотрудников Н. И. Ежова»[31].

Розенблюм[32] дал показания о том, как Заковский фабри­ковал следственные дела. Арестованный 30 апреля 1938 года Заковский был приговорен к смертной казни 29 августа 1938 года. 22 августа того же года Берия был назначен первым за­местителем Ежова по НКВД.

Если Розенблюм говорил правду, отсюда следуют два вы­вода. Во-первых, Заковский едва ли решился бы делать что-либо без ведома Ежова. Ясно, что последний был вовлечен в

[66]

какой-то большой заговор и ради собственного прикрытия фабриковал липовые дела о крупномасштабных конспирациях. Все это хорошо согласуется со сведениями о заговоре Ежова в книге Янсена и Петрова, о чем сообщалось выше.

Во-вторых, Берия, а значит, Сталин и его ближайшие со­ратники по Политбюро принимали участие в ведении следст­вия и в конечном счете добились раскрытия заговора и его ликвидации. Не раздувание, а уничтожение ежовского загово­ра — вот к чему приложили руку Сталин и Берия. Это совпа­дает с выводами Жукова.

Янсен и Петров приводят сказанные в августе 1938 года слова Ежова о необходимости принять срочные меры для рас­стрела Заковского в августе 1938 года с тем, чтобы уже никто не смог увидеться с ним и получить показания против Ежова. В недавно опубликованном (февраль 2006 года) заявлении от 11 апреля 1939 года Фриновский полностью подтверждает эти сведения. По Фриновскому и исходя из других свидетельств, Заковский состоял в одном заговоре с Ежовым. В другой части своего заявления Фриновский описывает разговор с Ежовым в октябре 1937 года, где тот говорит о Заковском, что он «наш полностью». Затем 27—28 августа 1938 года «правая рука» Ежо­ва Евдокимов обратился к Фриновскому с просьбой проверить, жив ли еще Заковский и «расстреляны ли все люди Ягоды», по­скольку при Берии «следствие по этим делам может быть вос­становлено, и эти дела повернутся против нас»[33].

Заковский напрямую обвинялся в том, что методы физи­ческого воздействия были превращены им «в правило», как о том говорится в шифротелеграмме Сталина от 10 января 1939 года (подробнее о ней будет сказано ниже). Даже без недавно опубликованных заявлений и признаний Ежова, Фриновско­го и других текст шифротелеграммы подтверждает, что Ста­лин выступал против подобного рода «методов».

Но в «закрытом докладе» Хрущев опустил как раз ту часть сталинской телеграммы, где речь идет о Заковском; ибо в ней можно усмотреть противоречие с тем впечатлением, на которое рассчитывал Хрущев. Он пытался свалить на Сталина вину за ежовский заговор, хотя как раз по этой причине имен­но Сталин инициировал арест, суд и казнь Ежова.

[67]

Дело И. Д. Кабакова

Хрущев: «Еще более широко практиковалась фальсифика­ция следственных дел в областях. Управление НКВД по Сверд­ловской области „вскрыло“ так называемый „Уральский пов­станческий штаб — орган блока правых, троцкистов, эсеров, церковников“, руководимый якобы секретарем Свердловского обкома партии и членом ЦК ВКП(б) Кабаковым, членом пар­тии с 1914 года. По материалам следственных дел того времени получается, что почти во всех краях, областях и республиках существовали якобы широко разветвленные „правотроцкистские шпионско-террористические, диверсионно-вредительские организации и центры“ и, как правило, эти „организации“ и „центры“ почему-то возглавлялись первыми секретарями об­комов, крайкомов или ЦК нацкомпартий. (Движение в зале)».[34]

Несмотря на отказ российских властей предать гласности следственные материалы 1930-х годов, есть довольно много свидетельств против Кабакова.

Американский горный инженер Джон Литтлпейдж в годы великой депрессии приехал на работу в СССР, где участвовал в развитии советской горнодобывающей промышленности, а по возвращении в США написал книгу воспоминаний. В ме­муарах «В поисках советского золота»[35] Литтлпейдж повеству­ет о саботаже на Урале. По его словам, Кабаков почти ничего не делал для эффективного использования богатой полезны­ми ископаемыми области; у Литтлпейджа зародились подоз­рения, что за всем этим кроется некий заговор; поэтому он не выразил никакого удивления, когда через какое-то время после процесса над Пятаковым Кабаков был взят под стра­жу, ибо, как успел заметить Литтлпейдж, оба они находились в тесной связи друг с другом.

Кабаков был выведен из состава ЦК и исключен из пар­тии резолюцией Центрального комитета ВКП(б) от 17—19 мая 1937 года, которая принята «опросом», а затем подтверждена

[68]

июньским (1937) Пленумом ЦК партии. Все это предполагает связь с Тухачевским и расследовавшимся в те дни делом о во­енном заговоре или с более широким заговором правых, так как в те же самые дни начались интенсивные допросы Ягоды.

В показаниях бывшего первого секретаря ЦК КП Казах­стана Л. И. Мирзояна Кабаков назван среди руководителей правотроцкистского подполья[36]. Его имя фигурирует и в докладе Ежова, который был посвящен анализу природы широко раз­ветвленного заговора на июньском (1937) Пленуме ЦК[37].

П. Т. Зубарев, один из подсудимых на московском («бухаринском») показательном процессе, состоявшемся в марте 1938 года, показал, что Кабаков был известен ему еще с 1929 года как участник заговора правых на Урале. Как подтвердил Зуба­рев, с указанного времени он работал с Кабаковым в тесной заговорщической связи. Рыков, один из главных обвиняемых на том же процессе наряду с Бухариным, указал на Кабакова как на важного участника заговора правых. Нет никаких сви­детельств, что Рыков или другие упомянутые здесь подсуди­мые на процессе 1938 года подверглись пыткам.

В записке, адресованной Политбюро и подписанной пер­вым секретарем Свердловского обкома А. Я. Столяром, Каба­ков назван главой контрреволюционной организации на Ура­ле. Начальник УНКВД по Свердловской области Д. М. Дмитри­ев, сам осужденный впоследствии как заговорщик, указал на Столяра как на соучастника заговора. Но среди прочего Дмит­риев говорит о «ликвидации кабаковщины» на Урале: просто Кабаков стал первым, кому пришлось уйти, а другие, включая Дмитриева и Столяра, еще оставались. Сталинские пометки на записке Столяра свидетельствуют о том, что он только изучал подобные сообщения, но не «организовывал» их[38].

Объявляя во всеуслышание о «реабилитации» Кабако­ва, Хрущев породил мощный импульс недоверия к материа­лам московского показательного процесса 1938 года, а хру­щевские заявления о будто бы слишком жестоком наказании Зиновьева и Каменева сыграли точно такую же роль в отно-

[69]

шении процесса 1936 года. Но сказанное им в «закрытом док­ладе» не было правдой.

С. В. Косиор, В. Я. Чубарь, П. П. Постышев, А. В. Косарев

Хрущев: «В результате этой чудовищной фальсификации подобных „дел“, в результате того, что верили различным кле­ветническим „показаниям“ и вынужденным оговорам себя и других, погибли многие тысячи честных, ни в чем не повинных коммунистов. Таким же образом были сфабрикованы „дела“ на видных партийных и государственных деятелей Косиора, Чубаря, Постышева, Косарева и других»[39].

Косиор, Чубарь, Постышев[40] и Косарев — точно в таком порядке эти лица перечислены в направленной Сталину за­писке председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР В. В. Ульриха, где подчеркивается, что все они «на судебных за­седаниях Военной коллегии полностью признали себя винов­ными».

Однако, как отмечает Ульрих, в ходе судебных слушаний «некоторые подсудимые» все-таки отказались от своих пока­заний, несмотря на то, что были «полностью изобличены дру­гими материалами дела». Таким образом, в отличие от этих «некоторых» Косиор, Чубарь, Постышев и Косарев не отка­зались от своих прежних признательных показаний, а под­твердили их в суде.

Косиор и Чубарь

В показаниях от 26 апреля 1939 года Ежов говорит о Ко­сиоре и Чубаре как о двух высокопоставленных советских чи­новниках, которые передавали информацию немецкой раз­ведке, то есть, попросту говоря, обвиняет их в шпионаже в поль­зу Германии[41]. Ежов подчеркивает, что немецкий агент Норден находился в контакте со «многими руководящими работника­ми из СССР»[42].

[70]

Как явствует из подготовленных для Хрущева реабилита­ционных материалов, Косиор сначала выступил с обвинениями Постышева, после чего от этих показаний отказался, а затем вновь их подтвердил[43]. В признаниях Постышева говорится о его преступной связи с Косиором, а также Якиром, Чубарем и другими[44]. Чубарь обвинялся в принадлежности к правотроцкистскому заговору вместе с Антиповым, Косиором, Прамнэком, Сухомлиным, Постышевым, Болдыревым и др.[45]

Будучи глубоким стариком, Л. М. Каганович в беседах с Феликсом Чуевым вспоминал, как поначалу он пытался защи­тить Косиора и Чубаря, но затем оставил все попытки такого рода, как только ему представили для ознакомления объеми­стые собственноручные признания Чубаря[46]. Молотов расска­зывал Чуеву о своих впечатлениях от очной ставки, во вре­мя которой Антипов, считавшийся другом Чубаря, выступил против него с резкими обвинениями. Чубарь все категориче­ски отрицал и очень сердился на Антипова. Молотов хорошо знал обоих по работе в СНК[47].

Как указывается в докладе Поспелова, Косиор был аресто­ван 3 мая 1938 года еще при Ежове, а затем подвергнут пыт­кам (подробности не сообщаются) и мучительным допросам по 14 часов без перерыва. Из 54 допросов в деле сохранилось только 4 протокола[48]. И, как кажется, здесь налицо все признаки ежовских фальсификаций.

Приговор Косиору был вынесен 26 февраля 1939 года, т.е спустя три месяца после удаления Ежова из НКВД. К этому времени уголовные дела начали пересматриваться, ибо ста­ло очевидным, что Ежов и его пособники подвергали пыткам многих невиновных людей.

Из процитированной выше записки Ульриха следует, что на суде Косиор и Чубарь признали свою вину, хотя некоторые из подсудимых повели себя иначе. Но подробности самих су­дебных заседаний продолжают оставаться неизвестными, и как в докладе комиссии Поспелова, так и в реабилитацион-

[71]

ных справках о них нет ни слова. Стоит повторить еще раз: материалы хрущевского времени представляют собой не не­предвзятое изучение архивно-следственных дел, а лишь фаль­сификаторскую уловку, с помощью которой лица, признанные виновными в законном порядке, могли бы предстать в обра­зе «невинных жертв».

В стенограмме проведенного в октябре 1938 года допро­са начальника УНКВД по Свердловской области Дмитриева говорится о «контрреволюционном подполье, возглавляемом Косиором», которое оставалось одной из наиболее законспи­рированных организаций правых на Украине.[49]

Из показаний Ежова становится яснее ясного, что вина Чубаря и Косиора заключалась в причастности к подпольной организации правых. Но против них есть немало свидетельств и без ежовских признаний. Хрущев не стал их рассекречивать; не преданы они огласке и сейчас.

Косарев

В записке Ульриха Косарев назван среди тех, кто подтвер­дил в суде признания своей вины. Еще мы знаем, что обвине­ния против Косарева выдвинуты Постышевым.

Увы, в реабилитационных материалах опубликовано со­всем мало сведений о Косареве[50]. Там подтверждается, что Ко­сарев действительно признал свою вину; там же приведены короткие фрагменты его показаний, хотя в реабилитационной записке 1954 года говорится, что эти признания получе­ны в результате санкционированных Берией пыток[51]. Докумен­ты из архивно-следственного дела Косарева — протоколы допросов, заседания суда и т. д. — никогда не были доступны ис­следователям.

Еще из реабилитационных материалов следует, что Ко­сарев враждебна относился к Берии, когда тот возглавлял ЦК КП(б) Грузии. Там также сообщается, что показания по­лучены от Косарева с применением пыток, а обвинения но­сили ложный характер. Реабилитационная записка объясняет

[72]

это тем, что Косарев просто поддался на обман, так как рассчиты­вал, что признание вины может спасти ему жизнь. Известны случаи, когда с помощью пыток в ходе допросов из подслед­ственных выбивали признания, но в суде они отказывались от своих показаний. Трудно понять, как Косарев думал спа­сти свою жизнь, признаваясь в суде в совершении преступле­ний, которые караются смертной казнью!

В реабилитационных материалах на Косарева просматри­вается тенденция обвинить во всех грехах Берию, как это хо­рошо видно, например, из письма вдовы Косарева, написан­ного в декабре 1953 года[52]. И Хрущев довольно скоро после 23 июня 1953 года[53] стал говорить, что чуть ли не каждый, кто был арестован и осужден в те годы, когда Берия стоял во гла­ве НКВД, пал жертвой сфабрикованных обвинений.

Косарев был арестован 29 ноября 1937 года, то есть через ко­роткое время после фактического отстранения Ежова от руко­водства наркоматом внутренних дел. С последним он поддер­живал какие-то отношения, поскольку был тогда редактором комсомольской газеты, где работала супруга Ежова. Янсен и Петров допускают, что между Косаревым и Ежовым, возмож­но, существовала какая-то связь, но сами считают это мало­вероятным[54].

Между тем в недавно изданном (февраль 2006) протоко­ле допроса А. Н. Бабулина, племянника Ежова, который участ­вовал с ним в одном заговоре и дал показания о «моральном разложении» Ежова и его жены Евгении, говорится, что Коса­рев был одним из «наиболее частых гостей в доме Ежова» на­ряду с Пятаковым, Урицким, М.Кольцовым, Гликиной, Ягодой, Фриновским, Мироновым, Аграновым и другими работниками НКВД, впоследствии осужденными и расстрелянными вместе с Ежовым[55]. Довольно странный круг общения для «ни в чем не повинного» комсомольского вождя! В своих собственных по­казаниях Ежов называет Кольцова и Гликину — а именно эти двое фигурируют у Бабулина в списке «наиболее частых гос­тей» — английскими шпионами, которые именно в этом каче­стве были связаны с его покойной женой Евгенией.

[73]

Как отмечал Вадим Роговин, Косарев был уволен с поста генерального секретаря ЦК ВЛКСМ[56] и арестован в ходе не­ обоснованных репрессий комсомольских работников[57]. В по­пулярной печати последних лет появилась серия статей, при­чем часть из них вышла за подписью членов семьи Косарева, в которых предпринята попытка затвердить представление о том, что выдвинутые против него обвинения были несправед­ливы, а инструктор ЦК комсомола О. П. Мишакова, написавшая письмо, якобы положившее начало делу Косарева, осу­дила его незаслуженно.

В некоторых из статей утверждается, что Косарев стойко держался на допросах и ни в чем не признавался. Однако за­писка Ульриха, наоборот, подтверждает полное признание Ко­саревым своей вины; о том же говорится и в реабилитацион­ных материалах хрущевского времени, с той только разницей, что там указывается, будто признания были получены от него «обманом». Вот почему маловероятно, что статьи о Косареве в популярной печати надежны в остальных изложенных там «фактах». Без свидетельств, почерпнутых непосредственно из материалов следствия и суда, сказать что-то большее нельзя.

Что бы там ни было, А. И. Мгеладзе указывает в своих вос­поминаниях на это как на истинную причину ареста Косарева. Между тем в реабилитационной записке 1954 года Мишакова даже не упоминается. Все там объясняется личной неприяз­нью Берии за те нелицеприятные оценки личности последне­го, которые Косарев допускал в частных разговорах.

После ареста Берии в июне 1953 Хрущев при подстре­кательстве остальной части руководства ЦК КПСС, положил начало демонизации Берии всеми возможными средствами. Отказ от упоминания реальной причины ареста Косарева — еще одно свидетельство подготовки реабилитационных спра­вок в чисто политических целях, без сколько-нибудь серьез­ного исследования доказательств, имеющихся против репрес­сированных.

У нас нет достаточного количества надежных (то есть основан­ных не на сплетнях и слухах) сведений, чтобы сказать нечто большее. Известно лишь то, что Косарев поддерживал очень

[74]

подозрительные связи с Ежовым, его супругой и его сторон­никами, и все они оказались соучастниками заговора правых внутри НКВД во главе с Ежовым.

Еще в реабилитационных материалах говорится, что Ко­сарев подвергся жестоким истязаниям[58]. Поскольку, по сло­вам Фриновского, для сокрытия следов собственного загово­ра Ежов прибегал к физическому насилию как в отношении невиновных, так и против виновных, в том числе против не­которых из своих личных друзей, нельзя исключать, что такие же методы применялись и к Косареву[59].

Конечно, нет доказательств, что ложные обвинения про­тив Косарева выдвинуты Сталиным. Даже в сплетнях, пере­данных в газетных публикациях, вся вина Косарева сводит­ся к его излишней доверчивости. Зато доподлинно известно, что Хрущев и его «реабилитационная комиссия» утаили ог­ ромное число сведений и о Косареве, и о многих других «не­винно пострадавших».

В случае Косарева оказались скрытыми все его связи с Ежовым, которые, как представляется, и стали причиной ги­бели. Самое осторожное умозаключение, какое только мож­но сделать, состоит в том, что Хрущев объявил Косарева не­виновным, откровенно пренебрегая правдой, без какого-либо серьезного исследования вины или невиновности.

Акакий Мгеладзе, бывший первый секретарь ЦК партии Грузии, а в 1930-е годы один из ведущих комсомольских ра­ботников, любил и уважал Косарева, когда тот стоял во главе ЦК ВЛКСМ. В недавно изданных, но написанных еще в 1960-е годы воспоминаниях Мгеладзе пишет, как в 1947 году он об­ суждал со Сталиным вопрос о Косареве. Внимательно выслу­шав, Сталин очень спокойно разъяснил: виновность Косаре­ва была тщательно изучена и подтверждена А. А. Ждановым и А. А. Андреевым[60].

Сказанное совпадает с тем, что мы знаем из других ис­точников: тем или иным членам Политбюро обычно поруча­лась проверка обоснованности арестов, произведенных «ор-

[75]

ганами», и обвинений, выдвинутых против крупных партий­ных руководителей.[61]

Поначалу Мгеладзе не хотел верить в виновность Коса­рева и, наверное, предпочел бы думать, что либо Косарев со­всем невиновен и оклеветан Берией из-за личной неприязни, либо стал жертвой какой-то своей оплошности. Мгеладзе не постеснялся, хотя и в очень мягкой форме, донести свое мнение до Сталина, который в ответ очень терпеливо пересказал ему результаты проверки дела Косарева, которую проводили Жданов и Андреев. Тогда-то и сам Мгеладзе припомнил, что отчет этой группы, а также доклад Шкирятова по делу Ко­сарева в те далекие годы показались ему тоже весьма убеди­тельными. По словам Мгеладзе, Сталин тогда же заявил, что каждый допускал ошибки и что особенно много их было со­ вершено в 1937 году. Но, как отметил Сталин, к делу Косаре­ва это не относится.

Важность этого свидетельства состоит в том, что доказа­тельства, добытые против Косарева, оказались очень убеди­тельными даже для тех, кто, как Мгеладзе, относился к Коса­реву с восхищением. Плюс к тому Мгеладзе подтверждает, что Сталин и другие члены Политбюро очень тщательно рассмат­ривали обвинения против Косарева.

«Расстрельные списки»

Хрущев: «Сложилась порочная практика, когда в НКВД составлялись списки лиц, дела которых подлежали рассмот­рению на Военной коллегии, и им заранее определялась мера наказания. Эти списки направлялись Ежовым лично Сталину для санкционирования предлагаемых мер наказания. В 1937—1938 годах Сталину было направлено 383 таких списка на мно­гие тысячи партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников, и была получена его санкция»[62].

Подлинники таких списков действительно существуют; они были подготовлены к печати и изданы сначала на ком­пакт-диске, а затем размещены в Интернете как «Сталинские

[76]

расстрельные списки»[63]. Увы, само название неточно и тенденциозно, поскольку списки, вообще говоря, не были «расстрельными».

Вслед за Хрущевым редакторы-антисталинисты пишут о списках как о подготовленных заранее «приговорах». Однако их собственное исследование-комментарий показывает несо­стоятельность таких утверждений. В действительности в спи­сках приводился самый суровый вердикт, который мог быть вынесен судом в случае признания обвиняемого виновным, то есть там указывалась максимально возможная мера пресече­ния, которую допускалось применять в судебном приговоре, но не окончательный приговор как таковой.

Есть примеры, когда в отношении лиц, фигурирующих в списках, наказание вообще не назначалось или вынесенный приговор оказывался менее суровым, чем мера пресечения, указанная в списке, что в конце концов и спасало таких лю­дей от расстрела. К примеру, упомянутый в докладе Хрущева и доживший до XX съезда А. В. Снегов попал в такие списки дважды — в список от 7 декабря 1937 года по Ленинградской области[64] и в список от 6 сентября 1940 года[65].

В обоих случаях Снегов отнесен к «1 категории», то есть к ли­цам, к которым допускалось вынесение приговора к высшей мере наказания — расстрелу. Ко второму списку прилагается краткая сводка обвинительных доказательств, и чувствуется, что их могло быть гораздо больше. Но Снегову не был выне­сен смертный приговор, и вместо него он был осужден на дли­тельное заключение в трудовом лагере.

Таким образом, Хрущев знал, что Сталин не выносил «приговоры», а лишь рассматривал списки на предмет воз­можных возражений. Хрущеву это было доподлинно извест­но, поскольку сохранилась направленная на его имя запис­ка министра внутренних дел СССР С. Н. Круглова от 3 фев­раля 1954 года. О «заранее подготовленных приговорах» там нет ни слова, зато там прямо говорится о следующем: "В архивах МВД СССР обнаружено 383 списка «лиц, подлежащих

[77]

суду Военной коллегии Верховного Суда СССР». Эти спи­ски были составлены в 1937 и 1938 годах НКВД СССР и то­гда же представлены в ЦК ВКП(б) на рассмотрение (выделе­но мной. — Г. Ф.)[66].

Нет ничего странного, что обвинитель приходил на засе­дание суда, имея на руках не только доказательства вины под­судимых, но и рекомендации по мерам пресечения, чем судьи могли бы пользоваться в случае признания виновности. Как представляется, на рассмотрение направлялись списки толь­ко членов партии, но не беспартийных.

Хрущев скрыл тот факт, что не Сталин, а сам он был на­прямую причастен к составлению списков с указанием ре­комендованной категории наказания. Хрущев ссылается на НКВД, указывая, что списки составлялись именно там. Но он старательно обходит молчанием тот факт, что НКВД действо­вал рука об руку с местным руководством ВКП(б) и что зна­чительное число лиц в этих списках, — возможно, даже боль­шее, чем в какой-либо иной местности в СССР, — проживало именно там, где хозяйничал Хрущев.

До января 1938 Хрущев был первым секретарем Москов­ского областного и городского комитетов партии, затем — пер­вым секретарем ЦК КП(б) Украины. Его письмо Сталину[67] с запросом на расстрел 6500 человек помечено 10 июля 1937 года; но та же дата стоит на «расстрельном списке» по Моск­ве и Московской области[68].

В письме к Сталину Хрущев подтверждает свое участие в «тройке», которая была наделена полномочиями для отбора лиц, подлежащих репрессиям. В ту же «тройку» входил С. Ф. Реденс, начальник управления НКВД по Московской области, и заместитель прокурора Московской области К. И. Маслов. (Хрущев допускает, что «в необходимых случаях» его мог заменять второй секретарь А. А. Волков).

Волков пробыл в должности второго секретаря МК ВКП(б) лишь до начала августа 1937 года, когда он вышел из подчи­нения Хрущева, что, возможно, и спасло его жизнь[69]. Маслов

[78]

оставался прокурором Московской области до ноября 1937 года; в 1938 году он был арестован и в марте 1939 расстрелян по обвинению в контрреволюционной подрывной деятельно­сти[70]. Та же участь постигла К. И. Мамонова[71], который понача­лу занял место Маслова, а потом был расстрелян с ним в один день. Реденс тоже не избежал наказания: в ноябре 1938 года его арестовали как участника «польской диверсионно-шпионской группы», судили и по приговору суда расстреляли 21 января 1940 года. На страницах своей книги Янсен и Петров упоми­нают Реденса как одного из «людей Ежова»[72]. В годы «оттепе­ли» Реденс, по настоянию Хрущева, был реабилитирован, но с такими грубыми нарушениями законодательства, что в 1988 году реабилитация Реденса была отменена[73].

Иначе говоря, за исключением Волкова все ближайшие со­ратники Хрущева, принимавшие участие в репрессиях в Мо­скве и Московской области, понесли за свои действия суро­вое наказание. Но каким образом удалось избежать кары са­мому Хрущеву? Разгадка всего этого остается под покровом непроницаемой тайны…

Постановление январского (1938) Пленума ЦК ВКП(б)

Хрущев: «Известное оздоровление в партийные организа­ции внесли решения январского Пленума ЦК ВКП(б) 1938 года. Но широкие репрессии продолжались и в 1938 году»[74].

Здесь Хрущев только намекает (и более четко формулиру­ет свою мысль позже), что маховик репрессий раскручивался именно Сталиным. Но, как мы уже видели, документальные свидетельства, наоборот, упорно говорят, что репрессии раз-

[79]

дувались Ежовым и сонмом первых секретарей, куда Хрущев входил как один из ведущих «репрессантов». Сталин и та часть центрального руководства ВКП(б), которая не участвовала в заговоре, пыталась сократить масштабы и поставить под кон­троль проведение репрессий. В конечном итоге им удалось до­ биться сурового наказания для тех, против кого были полу­чены доказательства участия в фабрикации дел, в уничтоже­нии неповинных людей.

Гетти и Наумов проделали исчерпывающий анализ ма­териалов январского (1938) Пленума ЦК ВКП(б)[75]. Из их об­стоятельного рассмотрения следует, что Сталин и централь­ное партийное руководство были крайне озабочены проблемой бесконтрольности репрессий. Именно по этой причине и как раз на этом Пленуме Постышев был снят со своей должности. Подробное рассмотрение данного вопроса в книге Р.Тэрстона[76] подтверждает тот факт, что Сталин пытался обуздать первых секретарей, НКВД и сами репрессии как таковые.

На январском (1938) Пленуме ЦК выступил Маленков и, очевидно, вторя Сталину, доложил о массовом и самовольном исключении из партии коммунистов Куйбышевской области. Для наших целей самым существенным следует считать лишь то, что главная вина за эти деяния, как уже говорилось, воз­ложена была на Постышева. Постановление ЦК ВКП(б) от 9 января 1938 года обвиняло его в «ошибках»; он получил вы­говор и был освобожден от обязанностей первого секретаря Куйбышевского обкома.

И. А. Бенедиктов, занимавший в 1938—1958 годы ключе­вые посты в руководстве сельским хозяйством СССР (нар­ком земледелия, затем министр сельского хозяйства) и часто участвовавший в заседаниях ЦК и Политбюро, отмечает, что на январском Пленуме Сталин начал исправлять беззакония, допущенные в ходе репрессий.

В январе 1938 года во главе наркомата внутренних дел Ук­раинской ССР стал А. И. Успенский, но уже к концу года в Мо­скве стало известно о чинимых им беззакониях. Предупреж­денный Ежовым 14 ноября 1938 года Успенский скрылся от

[80]

грозящего ему ареста, и, симулировав самоубийство, перешел на нелегальное положение. Он был объявлен во всесоюзный розыск и арестован только 14 апреля 1939 года. По некоторым сведениям, Ежов подслушал телефонный разговор Сталина с Хрущевым, после чего предупредил Успенского.

Вне зависимости от того, в чем состояла вина лично Успенского, ответственность за фабрикацию обвинений невин­ных людей он должен разделить с Хрущевым, поскольку оба они были членами одной и той же «тройки»[77]. В материалах до­просов многих арестованных говорится, что, выполняя указания Ежова, Успенский фальсифицировал дела в крупных мас­штабах[78].

«Банда Берии»

Хрущев: «Когда Сталин говорил, что такого-то надо аре­стовать, то следовало принимать на веру, что это „враг наро­да“. А банда Берия, хозяйничавшая в органах госбезопасности, из кожи лезла вон, чтобы доказать виновность арестованных лиц, правильность сфабрикованных ими материалов»[79].

Это ложь. Р.Тэрстон подробно пишет о том, как Хрущев исказил то, что в действительности случилось, когда Берия стал во главе НКВД[80]. Его приход, по словам историка, тотчас повлек за собой период «поразительного либерализма»: пыт­ки прекратились, заключенным были возвращены их закон­ные права. Сообщники Ежова лишились своих должностей, многие из них пошли под суд и были признаны виновными в незаконных репрессиях.

В соответствии с докладом комиссии Поспелова, аресты резко пошли на убыль: за 1939—1940 годы их число сократи­лось более чем на 90 % по сравнению с 1937—1938 годами. Чис­ло казней в 1939—1940 годах упало ниже 1 % от уровня 1937—1938 годов.[81] Берия принял на себя руководство наркоматом внутренних дел в ноябре 1938 года, и, таким образом, указан-

[81]

ный выше временной отрезок приходится как раз на тот пе­риод, когда все бразды управления «органами» были сосредо­точены в его руках. Хрущев пользовался докладом комиссии Поспелова для «закрытого доклада», поэтому не мог не знать этих фактов, но решил не упоминать их, чтобы таким образом не дать аудитории ни малейшего повода усомниться в пред­ложенной им трактовке исторических событий.

Именно в бытность Берии во главе НКВД прошли судеб­ные процессы в отношении тех, кто обвинялся в незаконных репрессиях, массовых казнях, пытках и фальсификациях уго­ловных дел. Хрущеву это было известно, но тоже скрыто им.

«Шифротелеграмма о пытках»

Хрущев: «Когда волна массовых репрессий в 1939 году на­чала ослабевать, когда руководители местных партийных ор­ганизаций начали ставить в вину работникам НКВД примене­ние физического воздействия к арестованным, Сталин напра­вил 10 января 1939 года шифрованную телеграмму секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел, начальникам Управлений НКВД. В этой телеграмме гово­рилось: „ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… Известно, что все буржуазные раз­ведки применяют физическое воздействие в отношении пред­ставителей социалистического пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, поче­му социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов ра­бочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод“.

Таким образом, самые грубые нарушения социалисти­ческой законности, пытки и истязания, приводившие, как это было показано выше, к оговорам и самооговорам не­винных людей, были санкционированы Сталиным от имени ЦК ВКП(б)»[82].

[82]

Хрущев нарочно ввел слушателей в заблуждение как ми­нимум в трех или даже в четырех случаях: — Крайне важные части были выброшены из текста те­леграммы, поскольку они расходились с целями «закрытого доклада».
— Хрущев скрыл, что имеющийся у него текст телеграммы никогда и никуда не отсылался. В сущности, сам документ вы­глядит так, будто он изготовлен не в 1939-м (как это указано в самой телеграмме), а в 1956 году.
— Хрущев ничего не сказал о других сомнительных осо­бенностях текста т. н. «телеграммы», известных нам из стено­граммы июньского Пленума ЦК КПСС 1957 года, где разби­ралось дело «антипартийной группы» Маленкова, Молотова и Кагановича.
— Не исключено, что сама т. н. «шифротелеграмма» была сфальсифицирована с личным участием Хрущева. И содержание, и форма этой «шифротелеграммы», пол­ный текст которой опубликован лишь в 1990-х годах, весьма проблематичны. Потребуется объемистая статья-исследова­ние, чтобы распутать все связанные с этим вопросы. Но не­которые из них будут прояснены чуть ниже.

Суть «телеграммы» подозрительна с первых же ее строк, ибо первые секретари предстают там чуть не в виде ангелов. Хрущев, по-видимому, просто не мог упустить случая, чтобы не сказать в своей речи: руководители парторганизаций выра­жали недовольство пытками, и сие, дескать, надобно поставить в упрек Сталину и его прихвостню Берии! Оба они — «плохие парни», в то время как первые секретари делали все от них за­висящее, чтобы воспротивиться их кровавым замыслам!

Но мы уже упоминали хорошо документированное ис­следование Ю. Н. Жукова «Иной Сталин», где сказано, что на самом деле именно первые секретари настаивали на развя­зывании массовых репрессий. Этому противились Сталин и центральное партруководство в Политбюро (т. н. «узкое руко­водство», как называл их Жуков). Жуков утверждает, что ви­дел документ, где Хрущев ходатайствует об увеличении спи­ска лиц по «1-й категории» до 20 000 без указания каких-либо фамилий[83]. Гетти ссылается на хрущевский запрос о 41 000 че­ловек обеих категорий[84].

[83]

Вот что еще важно отметить: Хрущев выпустил из «шиф­ротелеграммы» большой фрагмент, где, во-первых, оценивают­ся и разграничиваются условия применения «методов физи­ческого воздействия», а во-вторых, названы имена известных высокопоставленных сообщников Ежова по НКВД, которые, как там подчеркивается, «понесли заслуженную кару» за свои преступления.

Среди последних назван Заковский, — тот самый, о ком Хрущев, цитируя Розенблюма, отзывался как об одном из наи­главнейших фальсификаторов (см. выше). Если бы Хрущев ре­шился зачитать эту часть телеграммы, она могла бы вызвать недоверие к основополагающему тезису его доклада — о разду­вании Сталиным массовых репрессий вместо попыток их обуз­дания. В недавно изданных материалах по «делу Ежова» гово­рится, что Заковского он считал одним из самых преданных сообщников, а когда того все же арестовали, Ежов потребовал проверить, расстрелян ли Заковский, поскольку он может «рас­колоться» и рассказать Берии о следственных фальсификаци­ях и казнях, в которых принимали участие люди Ежова.

«Шифротелеграмма» о пытках — яркий пример хрущев­ской изворотливости, для понимания которого необходимо пространное аналитическое исследование. Вот лишь самые важные из тех особенностей документа, рассмотрение кото­рых не расходится с поставленной нами целью: 1. Документ датирован 10 января 1939 года и в лучшем случае представляет собой копию черновика телеграммы. Она напечатана на машинке на обычном листке бумаги. На ней нет никакой визы — ни сталинской, ни чьей бы то ни было. В по­следней по времени («полуофициальной») публикации уже не говорится, что документ-де «подписан» Сталиным, зато теперь утверждается, что там есть вставка, вписанная Сталиным «от руки»[85]. Но это блеф чистой воды; редакторы не приводят ни­каких свидетельств, доказывающих, что дело обстоит именно так, как они пишут. И ясно лишь одно: им очень хочется убедить читателей, что это подлинный документ 1939 года. 2. Если перед нами не подделка, то считать «телеграмму» черновиком подлинного, но неотправленного послания тоже

[84]

нет достаточных оснований. Вообще, очень похоже, что «те­леграмма» была напечатана в 1956 году, поскольку именно то­гда о ней стало известно. Более того, шрифты машинописной вставки 1956 года и основной части документа выглядят не­отличимо друг от друга.

Совершенно неясно, на каком основании делопроизводи­тель 1956 года оставил пометки на секретном архивном доку­менте 1939 года. Почему в 1956 году такие пометки делаются на подлиннике «шифротелеграммы», а не на отдельной кар­точке, тогда как снятие еще одной копии в 1939 году[86] вообще никак не отражено в документе?

Разумеется, все эти и многие другие обстоятельства, свя­занные с «шифротелеграммой», надлежит проверить объектив­но и с научной точки зрения. Но российские власти и не дума­ют проводить такого рода исследований как в связи с интере­сующей нас «телеграммой», так и в отношении любых других документов сомнительной подлинности, которые вдруг обна­ружились вскоре после развала СССР. Если мы имеем дело с копией, что кажется правдоподобным, то где подлинник до­кумента, с которого она снята?

3. На июльском (1957) Пленуме ЦК КПСС, где в ответ на попытку «свалить» Хрущева им были выдвинуты обвинения против т. н. «антипартийной группы» Молотова, Маленкова, Кагановича и Шепилова, — Молотов и Каганович заявили, что решение об использовании «физического воздействия» в от­ношении определенных категорий арестованных действитель­но существовало и что все члены Политбюро подписали его. Хрущев тогда возразил, что было два таких решения, и он под­разумевает не «шифротелеграмму», а совсем другой документ. Однако к теме «другого документа» Хрущев нигде и ни при каких обстоятельствах больше не возвращался. Что за доку­ мент он имел в виду? Мы никогда не узнаем…

По словам остальных членов Политбюро, участвовавших в обсуждении, оригинал документа был уничтожен, и единст­венная его копия чудом сохранилась в Дагестанском обкоме партии. Но в нашем распоряжении есть совсем другая копия. Напечатанная не на специальном бланке, а на самом обычном

[85]

листке бумаги, она выглядит в лучшем случае как черновик, пе­репечатанный незадолго до 1956 года, либо просто как зауряд­ная подделка. Никакой иной копии обнаружить не удалось, а «шифротелеграмма» из «Дагестанского обкома» нигде, никому и никогда так и не была представлена для ознакомления.

Разумеется, Хрущев не стал бы уничтожать столь ценное свидетельство против Сталина, — если только там не содержа­ лись сведения, способные опорочить самого Хрущева. Или, — и это обстоятельство перевешивает все другие, — если такая телеграмма никогда не существовала! В таком случае упоми­нание копии «из Дагестанского обкома» надлежит расцени­вать как лживую уловку, с помощью которой остальные чле­ны ЦК пытались взять «антипартийную группу» на пушку.

Дж. А.Гетти удалось обнаружить в архиве ту же самую «шифротелеграмму», но с другой датой — 27 июля 1939 года[87]. В случае подлинности (а текст ее опубликован не был), и если в июле 1957 года Молотов говорил правду, что телеграмма была подписана всеми членами Политбюро, тогда там должна сто­ять подпись Хрущева: ведь после январского (1938) Плену­ма он стал кандидатом в члены (заняв освободившееся по­сле Постышева место), а с 22 марта 1939 года — членом По­литбюро ЦК ВКП(б). Из чего следует: Хрущев должен нести равную ответственность наряду с Молотовым, Маленковым и Кагановичем.

А если телеграмма отсылалась 10 января 1939 года, как о том Хрущев говорил в «закрытом докладе», тогда его утвер­ждающая подпись там была не нужна. При этом он, конечно, (а) читал телеграмму и (б) несет всю полноту ответственно­сти за исполнение содержащихся там указаний, то есть использо­вание методов «физического воздействия» против арестован­ных, ибо, занимая пост первого секретаря ЦК КП(б)У, Хрущев инициировал репрессии против многих тысяч людей.

Поэтому не исключено, что Хрущев пытался отыскать под­линник телеграммы от 27 июля 1939 года и затем вычистил из архивов все, что ему удалось найти. Перед этим с документа была снята копия (и вычеркнуто имя Ежова, присутствовав­шее в более поздней версии документа), но проставлена дата, относящаяся к тому времени, когда Хрущев еще не входил в состав Политбюро.

[86]

Множество различных авторов, в том числе профессио­нальные историки, уверяют, что при Хрущеве уничтожению подверглась очень большая часть документов. В интервью Юрия Жукова[88], книге Никиты Петрова[89], исследовании Мар­ка Юнге и Рольфа Биннера[90] говорится, что Хрущев истребил больше документов, чем кто бы то ни было. Ту же мысль в 1989 году высказывал экс-министр сельского хозяйства СССР Бенедиктов.

Так или иначе, нам доподлинно известно, что Хрущев по меньшей мере с умыслом выборочно процитировал документ, дабы ввести своих слушателей в заблуждение.

По инструкциям Берии Родос истязал Косиора и Чубаря

Хрущев: «Недавно, всего за несколько дней до настоящего съезда, мы вызвали на заседание Президиума ЦК и допроси­ли следователя Родоса, который в свое время вел следствие и допрашивал Косиора, Чубаря и Косарева. Это никчемный че­ловек, с куриным кругозором, в моральном отношении бук­вально выродок. И вот такой человек определял судьбу извест­ных деятелей партии, определял и политику в этих вопросах, потому что, доказывая их „преступность“, он тем самым давал материал для крупных политических выводов.

Спрашивается, разве мог такой человек сам, своим разу­мом повести следствие так, чтобы доказать виновность таких людей, как Косиор и другие. Нет, он не мог много сделать без соответствующих указаний. На заседании Президиума ЦК он нам так заявил: „Мне сказали, что Косиор и Чубарь являют­ ся врагами народа, поэтому я, как следователь, должен был вытащить из них признание, что они враги“. (Шум возмуще­ния в зале).

Этого он мог добиться только путем длительных истяза­ний, что он и делал, получая подробный инструктаж от Бе-

[87]

рии. Следует сказать, что на заседании Президиума ЦК Родос цинично заявил: „Я считал, что выполняю поручение партии“. Вот как выполнялось на практике указание Сталина о приме­нении к заключенным методов физического воздействия.

Эти и многие подобные факты свидетельствуют о том, что всякие нормы правильного партийного решения вопро­сов были ликвидированы, все было подчинено произволу од­ного лица»[91].

Плутовство Хрущева здесь замаскировано намеками, буд­то показания, добытые Б. В. Родосом с помощью пыток, стали единственным основанием для приговора и казни Косиора и Чубаря. Как мы уже видели, против этих лиц имеется боль­шое число таких свидетельств, которые не имеют отношения к использованию против них «методов физического воздей­ствия». В частности, в признательных показаниях Ежова от 26 апреля 1939 года оба они были названы участниками загово­ра правых и немецкими шпионами.

Хрущев подразумевает, что Родос был «человеком Берии»[92]. Но, как отмечается в реабилитационных материалах, карьеру следователя Родос начал в годы, когда НКВД возглавлял Ежов[93].

Возможно, Родос лишь «выполнял поручения», как он сам заявлял об этом Президиуму ЦК. Если пытки были санкцио­нированы Центральным комитетом и Родос получил распо­ряжение применять их против обвиняемых (чего он, кажет­ся, не отрицал), то тогда, возможно, ему действительно при­ходилось подчиняться приказам такого характера. В этом слу­чае он не совершал приписываемых ему преступлений. Воз­можно, истинная его вина состояла в том, что он продолжал быть следователем как при Берии, так и при Ежове. Хрущев приложил все усилия, чтобы свалить на Берию вину чуть не за все на свете.

Родос был предан суду по специальному постановлению Президиума ЦК КПСС от 1 февраля 1956 года и приговорен к смертной казни 21—26 февраля, то есть в те самые дни, когда

[88]

проходил XX съезд КПСС[94]. Зачем надо было так торопиться? Складывается впечатление, что расправа над Родосом нужна была, чтобы просто поскорее спрятать концы в воду. Как на­чальник следственной части НКВД Родос принимал активное участие в расследовании «деятельности» Ежова и вел дела тех, кто входил в ближайший круг супруги Ежова, — И. Э. Бабеля, В. Э. Мейерхольда и ряда других. Хрущеву, несомненно, повез­ло, что ему удалось найти таких, как Берия и Родос: на них можно было переложить всю ответственность за репрессии, в том числе и за некоторые свои «грешки». Крайне спешное избавление от Родоса дает основания думать, что между Хрущевым и Ежовым сохранялась какая-то незримая связь, кото­рая своими корнями уходит в годы, когда Хрущев был одним из первых секретарей.


Примечания

  1. О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК-КПСС тов. Хрущева Н. С. XX съезду Коммунистической партии Советского Союза. // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с. 140.
  2. Письмо Р. И. Эйхе И. В. Сталину от 27 октября 1939 года опубликовано в: Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС: Документы. — М.: РОССПЭН, 2002, с.225—229.
  3. Реабилитация: Как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3-х томах. Том 1. Март 1953 — февраль 1956.— М.: МФД, 2000, с.328.
  4. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». 1939 — март 1946. — М.: МФД, 2006, док. № 37 на с.52—72 и док. № 33 на с. ЗЗ—50.
  5. Один из таких визитов к Ежову вместе с Евдокимовым Эйхе подтвержда­ет в своем письме к Сталину от 27 октября 1938 года. См.: Доклад Н. С. Хрущева… С.228.
  6. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». С.38.
  7. Там же.
  8. M.Jansen, N.Petrov. Stalin’s Loyal Executioner: People’s Commissar Nikolai Ezhov. 1895—1940 (Hoover Institution Press, 2002), p.91.
  9. По мысли Сталина, выборы в Верховный Совет СССР должны были про­исходить с участием 2—3 кандидатов на одно место с возможностью их выдвиже­ния не только от ВКП(б), но и от общесоюзных общественных организаций. Как доказательство Жуков публикует образец бюллетеня для выборов 1937 года, где было написано: «Оставьте в избирательном бюллетене фамилию ОДНОГО кандидата, за которого Вы голосуете, остальных вычеркните».
  10. Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937—1938. — М.: МФД, 2004, док. № 226, с.387—395.
  11. Там же.с..394—395.
  12. А.СЯковлев. Цель жизни. — М.: Политиздат, 1969, с.509.
  13. Б. Б. Брюханов, Е. Н. Шошков. Оправданию не подлежит. Ежов и ежовщина. 1935—1938. — СПб.: Петровский фонд, 1998, с.145.
  14. Доклад Н. С. Хрущева…С.229.
  15. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». С.45.
  16. Доклад Н. С. Хрущева…С.229
  17. Так в тексте. См: там же.
  18. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.144.
  19. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.308—309. См. также приложение к главе.
  20. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.142.
  21. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.294—295.
  22. Ф. И. Чуев. Молотов: Полудержавный властелин. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999, с.484.
  23. См.: Реабилитация: Как это было. Том 1. С.328.
  24. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.294—295. Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов. / Сост. С.Хлевнюк и др. — М.: АИРО — XX, с. 156.
  25. Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Док. № 92, с. 202 и далее. О Рудзутаке см. с.204—205.
  26. См., например, документ № 290, где приводятся очень подробные пока­зания М. Л. Рухимовича. Рудзутак назван на с.484, в документе № 323 на с.527—537 и на с.530.
  27. Там же. С.537.
  28. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». С.84—90, 92—93.
  29. Ф. И. Чуев. Молотов: Полудержавный властелин. С.483-485.
  30. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.142—143.
  31. См. биографию Заковского в: К. А. Залесский. Империя Сталина. Биогра­фический энциклопедический словарь. — М.: Вече, 2000. См.: http://www.hrono.ru/biograf/zakovski.html
  32. Речь идет об А. М. Розенблюме. На дату ареста в 1937 году он занимал долж­ность начальника политотдела Октябрьской железной дороги. В докладе Хрущев ссы­лается не на материалы уголовного расследования, а на показания Розенблюма, ко­торые тот дал комиссии ЦК КПСС в 1955 году. См.: Доклад Н.СХрущева… С. 865.
  33. Jansen, Petrov. P. 151. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». С.45. См.: http://chss.montclair.edu/english/furr/research/frinovskyru.pdf
  34. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.143.
  35. John D.Littlepage, Demaree Bess. In Search of Soviet Gold (George G.Harrap & Co. Ltd., 1939).
  36. Реабилитация: Как это было. Том 1. Док. № 52, с.280; об том же говорится и в докладе Поспелова: там же, с.323.
  37. Jansen, Petrov. P.75.
  38. Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Док. № 276,с.463.
  39. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с. 143.
  40. О Постышеве см. главы 3 и 9.
  41. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». С.57
  42. Там же. С.53.
  43. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.219.
  44. Там же. С.218.
  45. Там же. С.251.
  46. Ф. И. Чуев. Каганович. Шепилов. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001, с.117.
  47. Ф. И. Чуев. Молотов: Полудержавный властелин. С.486—487.
  48. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.326.
  49. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». С.590.
  50. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.79—80, 166—168, 219.
  51. Там же. С.16.7.
  52. Там же. С.79—80.
  53. День, когда Л. П. Берия был снят со всех постов и арестован.
  54. Jansen, Petrov. P. 185.
  55. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». С.75.
  56. Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи.
  57. В. З. Роговин. Партия расстреляных. — М.: Аргументы и факты, 1997, глава «Комсомол». См.: http://trst.narod.ru/rogovin/t5/xxvi.htm.
  58. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.79—80, 166—168, 219.
  59. О Ежове см. выше.
  60. А. И. Мгеладзе. Сталин. Каким я его знал. Страницы недавнего прошлого. — б /м., 2001, с.172.
  61. См.: Советское руководство. Переписка. 1928—1941 гг. I Сост. А. В. Квашонкин и др. — М.: РОССПЭН, 1999, где издано несколько писем Андреева и Жданова.
  62. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.143.
  63. Жертвы политического террора в СССР. На 2-х дисках. Диск 2. Сталинские расстрельные списки. — М.: Звенья, 2004. См. также: http://www.memo.ru/history/vkvs/
  64. См.: http://stalin.memo.ru/spiski/pg05245.htm
  65. См.: http://stalin.memo.ru/spiski/pgl3026.htm
  66. См.: www.memo.ru/history/vkvs/images/intro1.htm.
  67. См. главу 5.
  68. http://www.memo.ru/history/vkvs/spiski/pg02049.htm.
  69. Волков 11 августа 1937 г. был избран первым секретарем ЦК КП(б) Бело­руссии, а с октября 1938 по февраль 1940 г. занимал должность первого секретаря Чувашского обкома ВКП(б). Судя по всему, умер своей смертью в 1941 или 1942 году. Подробный рассказ о Волкове опубликован в газете «Советская Белоруссия» 21 апреля 2001 г., см. также: http://sb.by/article.php?articleID=4039.
  70. См.: http://www.mosoblproc.rU/history/prokurors/7/ и http://www.memo.ru/memory/donskoe/d39.htm.
  71. См.: http://www.mosoblproc.rU/history/prokurors/8/ и http://mos.memo.ru/shot-63.htm.
  72. Jansen, Petrov, p.56,165.
  73. Реабилитация: Как это было. Т. З. Середина 80—х годов — 1991. — М.: МФД, 2004, с.660.
  74. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.144.
  75. J. Arch Getty and Oleg V.Naumov. The Road to Terror: Stalin and Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932—1939. (Yale University Press, 1999), p.498—512.
  76. R.Thurston. Life and Terror in Stalin’s Russia, 1934—1941. (Yale University Press; 1998), p. 109, 112; см. его же, часть 4.
  77. Н. С. Хрущев. Время. Люди. Власть. Кн. 1. Часть1. — М.: Московские ново­сти, 1999, с.172—173.
  78. Jansen & Petrov. P.84, 148.
  79. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.144.
  80. Robert Thurston. Life and Terror… P.118—119.
  81. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.317. См. также: http://www.idr.ru/2/7.shtml.
  82. О культе личности… // Известия ЦК КПСС. 1989, № 3, с.145.
  83. Комсомольская правда. 2002, 3 декабря. Ответы на вопросы читателей газе­ты перепечатаны в: http://www.nomad.su/?=15-200212030006.
  84. J. Arch Getty. Excesses are not permitted.: Mass Terror and Stalinist Governance in the Late 1930s. // The Russian Review. Vol.61 (January 2002), p.127.
  85. Лубянка. Сталин и НКВД—НКГБ—ГУКР «Смерш». Док. № 8, с. 14—15 и прим. на с. 15.
  86. Речь идет об обнаруженном Дж. Гетти варианте «шифротелеграммы», о ко­тором сказано ниже.
  87. J. Arch Getty. Excesses are not permitted. P. 114 n.4.
  88. Жупел Сталина. Беседа журналиста Александра Сабова с историком Юри­ем Жуковым. Часть 3. // Комсомольская правда. 2002, 12 ноября.
  89. Н.Петров. Первый председатель КГБ Иван Серов. — М.: Материк, 2005, с. 157—162.
  90. М.Юнге, Р.Биннер. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. — М.: АИРО-ХХ, 2003, с. 16.
  91. О культе личности… // Известия ЦК КПСС: 1989, № 3, с. 145.
  92. Петров указывает, что Родос был арестован 5 октября 1953 года, то есть вме­сте с другими участниками «банды Берии». См.: Н.Петров. Первый председатель КГБ Иван Серов. С.393.
  93. Реабилитация: Как это было. Том 1. С. 176.
  94. Реабилитация: Как это было. Том 1. С.411, прим. 13. Не позже 1954 года Родос был арестован как участник «банды Берии», но материалы его дела до сих пор не рассекречены. На выставке «1953 год. Между прошлым и будущим» (2003) в Выставочном зале Федеральных архивов в Москве демонстрировались два доку­мента, капающиеся-Родоса. См. каталог выставки: http://www.rusarchives.ru/evants/exhibitions/stalin_sp.shtml