Шаламов Варлам Тихонович/Колымские рассказы/Тайга золотая

Тайга золотая

«Малая зона» – это пересылка. «Большая зона» – лагерь горного управления – бесконечные приземистые бараки, арестантские улицы, тройная ограда из колючей проволоки, караульные вышки по-зимнему, похожие на скворечни. В малой зоне еще больше колючей проволоки, еще больше вышек, замков и щеколд – ведь там живут проезжие, транзитные, от которых можно ждать всякой беды.Архитектура малой зоны идеальна. Это один квадратный барак, огромный, где нары в четыре этажа и где «юридических» мест не менее пятисот. Значит, если нужно, можно вместить тысячи. Но сейчас зима, этапов мало, и зона изнутри кажется почти пустой. Барак еще не успел высохнуть внутри – белый пар, на стенах лед. При входе – огромная лампа электрическая в тысячу свечей. Лампа то желтеет, то загорается ослепительным белым светом – подача энергии неровная.Днем зона спит. По ночам раскрываются двери, под лампой появляются люди со списками в руках и хриплыми, простуженными голосами выкрикивают фамилии. Те, кого вызвали, застегивают бушлаты на все пуговицы, шагают через порог и исчезают навсегда. За порогом ждет конвой, где-то пыхтят моторы грузовиков, заключенных везут на прииски, в совхозы, на дорожные участки…Я тоже лежу здесь – недалеко от двери на нижних нарах. Внизу холодно, но наверх, где теплее, я подниматься не решаюсь, меня оттуда сбросят вниз: там место для тех, ктопосильней, и прежде всего для воров. Да мне и не взобраться наверх по ступенькам, прибитым гвоздями к столбу. Внизу мне лучше. Если будет спор за место на нижних нарах – я уползу под нары, вниз.Я не могу ни кусаться, ни драться, хотя приемы тюремной драки мною освоены хорошо. Ограниченность пространства – тюремная камера, арестантский вагон, барачная теснота – продиктовала приемы захвата, укуса, перелома. Но сейчас сил нет и для этого. Я могу только рычать, материться. Я сражаюсь за каждый день, за каждый час отдыха. Каждый клочок тела подсказывает мне мое поведение.Меня вызывают в первую же ночь, но я не подпоясываюсь, хотя веревочка у меня есть, не застегиваюсь наглухо.Дверь закрывается за мной, и я стою в тамбуре.Бригада – двадцать человек, обычная норма для одной автомашины, стоит у следующей двери, из которой выбивается густой морозный пар.Нарядчик и старший конвоир считают и осматривают людей. А справа стоит еще один человек – в стеганке, в ватных брюках, в ушанке, помахивает меховыми рукавицами-крагами. Его-то мне и нужно. Меня возили столько раз, что закон я знал в совершенстве.Человек с крагами – представитель, который принимает людей, который волен не принять.Нарядчик выкрикивает мою фамилию во весь голос – точно так же, как кричал в огромном бараке. Я смотрю только на человека с крагами.– Не берите меня, гражданин начальник. Я больной и работать на прииске не буду. Мне надо в больницу.Представитель колеблется – на прииске, дома, ему говорили, чтобы он отобрал только работяг, других прииску не надо. Потому-то он и приехал сам.Представитель разглядывает меня. Мой рваный бушлат, засаленная гимнастерка без пуговиц, открывающая грязное тело в расчесах от вшей, обрывки тряпок, которыми перевязаны пальцы рук, веревочная обувь на ногах, веревочная в шестидесятиградусный мороз, воспаленные голодные глаза, непомерная костлявость – он хорошо знает, что все это значит.Представитель берет красный карандаш и твердой рукой вычеркивает мою фамилию.– Иди, сволочь, – говорит мне нарядчик зоны.И дверь распахивается, и я снова внутри малой зоны. Место мое уже занято, но я оттаскиваю того, кто лег на мое место, в сторону. Тот недовольно рычит, но вскоре успокаивается.А я засыпаю похожим на забытье сном и просыпаюсь от первого шороха. Я выучился просыпаться, как зверь, как дикарь, без полусна.Я открываю глаза. С верхних нар свисает нога в изношенной до предела, но все же туфле, а не казенном ботинке. Грязный блатной мальчик возникает передо мной и говориткуда-то вверх томным голосом педераста.– Скажи Валюше, – говорит он кому-то невидимому на верхних нарах, – что артистов привели…Пауза. Потом хриплый голос сверху:– Валюта спрашивает: кто они?– Артисты из культбригады. Фокусник и два певца. Один певец харбинский.Туфля зашевелилась и исчезла… Голос сверху сказал: – Веди их.Я продвинулся к краю нар. Три человека стояли под лампой: двое в бушлатах, один в вольной «москвичке». На лицах всех изображалось благоговение.– Кто тут харбинский? – сказал голос.– Это я, – почтительно ответил человек в бекеше.– Валюша велит спеть что-нибудь.– На русском? Французском? Итальянском? Английском? – спрашивал, вытягивая шею вверх, певец.– Валюша сказал: на русском. – А конвой? Можно негромко?– Ничто… ничто… Вовсю валяй, как в Харбине.Певец отошел и спел куплеты Тореадора. Холодный пар вылетал с каждым выдохом.Тяжелое ворчание, и голос сверху:– Валюша сказал: какую-нибудь песню.Побледневший певец пел:Шуми, золотая, шуми, золотая,Моя золотая тайга,Ой, вейтесь, дороги, одна и другая,В раздольные наши края…Голос сверху:– Валюша сказал: хорошо.Певец вздохнул облегченно. Мокрый от волнения лоб дымился и казался нимбом вокруг головы певца. Ладонью певец вытер пот, и нимб исчез.– Ну, а теперь, – сказал голос, – снимай-ка свою «москвичку». Вот тебе сменка!Сверху сбросили рваную телогрейку.Певец молча снял «москвичку» и надел телогрейку.– Иди теперь, – сказал голос сверху. – Валюша спать хочет.Харбинский певец и его товарищи растаяли в барачном тумане.Я подвинулся глубже, скорчился, засунул руки в рукава телогрейки и заснул.И, казалось, тотчас же проснулся от громкого, выразительного шепота:– В тридцать седьмом в Улан-Баторе идем мы по улице с товарищем. Время обедать. На углу – китайская столовая. Заходим. Смотрю меню: китайские пельмени. Я сибиряк, знаю сибирские, уральские пельмени. А тут вдруг китайские. Решили взять по сотне. Хозяин китаец смеется: «Многа будет», – и рот растягивает до ушей. «Ну, по десятку?» Хохочет: «Многа будет». «Ну, по паре!» Пожал плечами, ушел на кухню, тащит – каждый пельмень с ладонь, все залито жиром горячим. Ну, мы по полпельменя на двоих съели и ушли. – А вот я…Усилием воли заставляю себя не слушать и засыпаю снова. Просыпаюсь от запаха дыма. Где-то вверху, в воровском царстве, курят. Кто-то слез с махорочной цигаркой вниз, и острый сладкий запах дыма разбудил всех внизу.И снова шепот:– В райкоме у нас, в Северном, этих окурков, боже мой, боже мой! Тетя Поля, уборщица, все ругалась, подметать не успевала. А я и не понимал тогда, что такое табачный окурок, чинарик, бычок.Снова я засыпаю.Кто-то дергает меня за ногу. Это нарядчик. Воспаленные глаза его злы. Он ставит меня в полосу желтого света у двери.– Ну, – говорит он, – на прииск ты не хочешь ехать.Я молчу.– А в совхоз? В теплый совхоз, черт бы тебя побрал, сам бы поехал.– Нет.– А на дорожную? Метлы вязать. Метлы вязать, подумай.– Знаю, – говорю я, – сегодня метлы вязать, а завтра – тачку в руки.– Чего же ты хочешь?– В больницу! Я болен.Нарядчик что-то записывает в тетрадь и уходит. Через три дня в малую зону приходит фельдшер и вызывает меня, ставит термометр, осматривает язвы фурункулов на спине,втирает какую-то мазь.

1961