Февраль, 1916


Вторник, 2 февраля (15 февраля) [1]

Мемуары Палеолога [2]

Несколько дней тому назад великая княгиня Мария Павловна сообщила мне, что она хотела бы "интимно" отобедать у меня в посольстве; я просил ее пожаловать сегодня. Я позвал супругов Сазоновых, сэра Джорджа и лада Джорджину Бьюкенен, генерала Николаева, Константина Радзивила, Димитрия Бенкендорфа; были и чины моего посольства. Согласно здешнему придворному этикету, я поджидаю великую княгиню в вестибюле. Предлагаю ей руку. Пока мы поднимаемся, она мне говорит: "Я рада быть во французском посольстве, т. е. на французской территории. Уже давно я научилась любить Францию. И с той поры во мне живет вера в нее... А теперь у меня к вашей родине не только любовь, но и восторженное уважение". После нескольких фраз, обмененных с другими приглашенными, мы направляемся в столовую. Дружеским тоном и опираясь на мою руку, великая княгиня говорит мне вполголоса: "Очень, вам благодарна за приглашение таких гостей. В обществе Сазонова, Бьюкенена и вашем я чувствую себя среди лиц, которым могу доверять. А мне так нужны люди, которым я могу доверять!.. Я уверена, что проведу прелестный вечер". За столом мы касаемся различных современных тем, за исключением политики. Великая княгиня рассказывает мне про свое участие в деле помощи раненых. Тут и госпиталя, и санитарные поезда, и убежища для беженцев, и профессиональные школы для слепых и калек и т. д.

Она отдается этому делу, вкладывая в него энергию, умение и сердечность. Она мне сообщает проект, исходящий от нее, как президента академии художеств: "Я хотела бы, по окончании воины, устроить в Париже выставку русского искусства. В наших церквах множество редких произведений живописи и ювелирного искусства, о которых и не подозревают. Я могла бы показать вам средневековые иконы, столь же прекрасные и трогательные, как фрески Джотто. На этой выставке были бы и художественные работы наших крестьян, "кустарные вещи", которые свидетельствуют об оригинальном и глубоком художественном вкусе, присущем русскому народу. Пока я не выступаю с этим проектом; он, к тому же, еще не вполне разработан. Но через некоторое время я пущу эту идею и в оборот. Злые языки, конечно, скажут, что дело затеяно слишком рано; зато это будет, доказывать, что я в нашей победе не сомневаюсь"... После обеда она долго беседует a part с Бьюкененом; потом она подзывает Сазонова, который присаживается около нее.

Сазонов уважает Марию Павловну и симпатизирует ей. Он находит у нее решительность, энергию, ясность мысли; он считает, что ей никогда не представлялось возможности проявить ее качества; нарушения же ею седьмой заповеди он объясняет тем, что ее постоянно оттирали на второй план. Как-то раз Сазонов мне даже сказал: " Вот кому бы быть у нас царицей! Сначала она, пожалуй, была бы посредственна в этой роли, но затем она вошла бы во вкус, освоилась бы с новыми обязанностями и постепенно стала бы совершенствоваться". Я наблюдаю издалека за беседой Сазонова с Марией Павловной.

Она его слушает с глубоким вниманием, скрашиваемым, на миг, деланной улыбкой. Сазонов, человек нервный и очень искренний в своих словах, не умеет себя сдерживать. По одному блеску его глаз, по сведенным чертам его лица, по постукиванию пальцами по коленям, я угадываю, что он изливает перед великой княгиней всю горечь, накопившуюся у него на душе. Место Сазонова занимает лэди Джорджина Бьюкенен; тем временем появляется певица Бриан, у которой очень чистый и приятного тембра сопрано. Она поет нам из Балакирева, Массене, Форэ, Дебюсси. В антрактах идет оживленный разговор вокруг великой княгини. Подают чай; я подхожу к ее высочеству; под предлогом полюбоваться гобеленами, она просит провести ее по залам посольства. Она останавливается перед Торжеством Мардохея, бесподобным творением Труа.

-- Сядемте здесь, -- печально говорит она мне, -- все, что мне сейчас говорил Сазонов, ужасно -- императрица сумасшедшая, а государь слеп; ни он, ни она не видят, не хотят видеть, куда их влекут.

-- Но разве нет способа открыть им глаза?

-- Никакого способа нег.

-- А через вдовствующую императрицу?

-- Два битых часа я на днях провела с Марией Федоровной. И мы только изливали друг другу наши горести.

-- Отчего не поговорит она с государем? -- Дело не за решимостью и желанием с ее стороны. Но лучше ей не обращаться к нему... Она слишком искренна и откровенна. Как только она принимается увещевать сына, она сразу раздражается. Она ему иногда говорит как раз то, что ему не следовало бы говорить; она его оскорбляет; она его унижает. Тогда он становится на дыбы; он напоминает матери, что он император. И оба расстаются поссорившимися.

-- А Распутин все на верху величия?

-- Более, чем когда-либо.

-- Думаете ли вы, чтобы Антанте что-нибудь грозило?

-- Ничего не грозит.

Я ручаюсь за государя -- он всегда останется верен Антанте. Но я боюсь, что на нас надвигаются серьезные внутренние осложнения. И это естественно отзовется на нашей боевой энергии.

-- Другими словами, Россия, не снимая определенно своей подписи, не исполнит, однако, всех своих обязательств перед союзниками. Если она поступит так, то на какие же выгоды от этой войны может она рассчитывать? Условия мира, ведь, будут естественно зависеть от результатов войны. Если русская армия не будет напрягаться до конца с величайшей энергией, то прахом пойдут все громадные жертвы, которые в течение двадцати месяцев приносит русский народ. Не видать тогда России Константинополя; она, кроме того, утратит и Польшу, и другие земли.

-- Об этом мне Сазонов только что говорил. -- Каково, по вашему впечатлению, его настроение?

-- По-моему, он опечален, очень раздражен тем противодействием, которое ему оказывают некоторые его коллеги. Но, слава Богу, я не приметила в нем никакого упадка духа. Он, напротив, проникнут энергией и решимостью.

-- Он человек высокой души и благороднейший.

-- В свою очередь, он, могу вас уверить, расположен очень дружественно к Бьюкенену и к вам. Ему так хорошо работать с вами обоими... Но, милейший посол, уже поздно, -- пойду, прощусь с вашими гостями. После прощаний, я подаю ей руку, чтобы проводить ее до выхода. Она замедляет шаг, чтобы сказать мне:

-- Мы, очевидно, вступаем теперь в неблагодарную и даже опасную полосу, наступление которой я давно предчувствовала. Мое влияние невелико; по многим причинам, я держусь очень в стороне. Но я вижу не мало лиц, из которых одни знают, как нужно себя заставить слушать, а другие и умеют этого достигать. В меру моих сил, я буду вам всячески содействовать. Рассчитывайте же на меня.

-- Искренне благодарю ваше императорское высочество.


Дневники Николая [3]

Поехал к обедне и затем к докладу. После завтрака кончил письмо и в 3 ч. отправился с некоторыми спутниками мимо старой Ставки, оттуда пешком дальше по большаку. Начиналась метель. Вернулся домой в 4 1/2. Читал книгу.

Хорошие вести приходят с Кавказа — четыре укрепления Восточного фронта Эрзерума взяты нашими войсками! Вечером занимался, принял ненадолго Алексеева и поиграл в домино.



Среда, 3 февраля (16 февраля)

Мемуары Палеолога

Среди многих проблем, ставящихся в области внутренней политики перед русскими государственными людьми, нет вопросов, более срочных, более сложных и важных, чем вопросы аграрный и рабочий. Я говорил о них, за эти последние дни, с людьми, сведущими в них и принадлежащими к разным лагерям: с бывшим министром земледелия Кривошеиным, с Коковцовым, с крупным землевладельцем гр. Алексеем Бобринским, с Родзянко, с крупным металлическим заводчиком и финансистом Путиловым, с кадетским депутатом Шингаревым и с другими. Вот основные выводы, которые получились у меня в результате этих бесед. Аграрная реформа, возвещенная известным указом 22 (9) ноября 1906 г., довольно удачно наметила путь ликвидации старого земельного строя, вред которого становился с каждым днем все более вопиющим. Творец этой реформы, Столыпин, видел в мирском укладе основную причину физического и морального убожества и невежества, в которых живет русский крестьянин. Нельзя себе, действительно, представить порядка пользования землей и ее обработки, более противного агрономии и менее поощряющего индивидуальную энергию и инициативу. Столыпинская программа ставила себе целью отмену общинного пользования землей, закрепление земли за бывшими общинниками и создание, таким путем, чего-то вроде крестьянского третьего сословия. Раньше сторонники самодержавия смотрели на мирское землепользование, как на непреложный догмат, как на оплот против революции, как на одного из китов, на которых держится социальный строй. Аграрные волнения 1905 г. рассеяли эту иллюзию. Но начало общинного пользования, на котором зиждется мирское устройство, породило у крестьян, в течение столетий, твердое убеждение, что земля ничья или, вернее, что бог наделяет ею тех, кто ее обрабатывает. Кроме того, уравнительное начало при периодических переделах вызвало у крестьян сознание недостаточности размеров их наделов; отсюда вывод, что государство обязано прирезать им земли путем принудительного выкупа помещичьих угодий, и путем бесплатного отвода церковных и казенных земель. Можно себе представить, что могут разыгрывать на этой струнке вожди аграрного социализма -- Черновы, Ленины, Рожковы, Керенские!

Я смотрю так: если ход событий и исход войны позволят продолжать осуществлять земельную реформу 1906 г. еще в продолжение лет десяти; если финансы страны дадут возможность широко развить операции крестьянского банка являющегося посредником между барином-продавцем и крестьянином-покупателем; если, наконец, при помощи некоторых фискальных мер, крупные собственники будут поощряться к добровольной продаже части их земель,-- если все это окажется возможный, то, в таком случае, крупная и средняя собственность будут спасены. В противном случае социалистические утопии все больше будут овладевать упрощенным крестьянским мышлением. Много уже придумано способов создания крестьянского благополучия. У фракции трудовиков имеется такой проект: образовать из всех земель национальный земельный фонд, подлежащий распределению между всеми земледельцами, живущими трудами рук своих. Нескольких цифр достаточно, чтобы оценить практическое значение этого плана. Для одной Европейской России, национальный фонд составил бы около 200 миллионов десятин; распределять этот фонд пришлось бы приблизительно между 25 миллионами домохозяев; понадобился: бы постоянный штат из 300.000 землемеров для составления земельного кадастра и размежевания участков; геодезические работы потребовали бы не менее 15 лет времени, так как снежный покров и распутица прекращают в России всякие измерительные работы в течение 5--6 месяцев в году; за 15-летний период, в силу естественного прироста населения, число домохозяев достигло бы около 30 миллионов: но тогда пришлось бы совершенно наново переделывать первоначальные основания для распределения земли.

Такой коренной передел всех земель не может привести ни к чему другому, как к невыразимой путанице, к грабежам, разрушениям и анархии. Положение рабочего вопроса не менее острое. Русская промышленность развивалась с необычайной быстротой. Считают, что до 1861 г. в России было всего 4300 заводов и фабрик, а в 1900 г. их было уже 15.000; теперь их более 25.000. Положение рабочих материальное и моральное очень отсталое. Во-первых, почти все они совершенно неграмотны, что отзывается на производительности их труда. Затем число крестьян, уходящих в города в поисках работы, растет с каждый днем. Отсюда низкий уровень заработной платы, которой обыкновенно не хватает на покрытие прожиточного минимума. Распространение машин, с другой стороны, позволяет заменять мужской труд трудом женщин и детей. Отсюда распад семейной жизни, так как все члены семьи заняты вне дома. Это и само по себе тяжелое положение еще ухудшается ошибками и несправедливостями, постоянно допускаемыми царской бюрократией по отношению к рабочим. Русское рабочее законодательство принципом и идеалом ставит государственную охрану рабочего. А в действительности получается одно полицейское вмешательство. Представители царской власти считают себя естественными и непогрешимыми судьями в случаях конфликтов между капиталом и трудом. Приемы их при этом таковы, что в рабочей среде накопляются открытое раздражение, постоянное стремление к борьбе и революционное и разрушительное настроение. Ни в какой другой стране нет столь частых и столь бурно протекающих забастовок.

Специфической для России является провокаторская роль полиции при забастовках; это едва ли не самое позорное пятно, лежащее на нынешнем режиме. Эта провокация применяется давно. Но особенно пышно расцвела она только за последний десяток лет, со времени Плеве, убитого в 1904 г. Гнусные охранные отделения содержат в промышленных центрах многочисленных агентов, не для наблюдения за революционными элементами, а для того, чтобы их держать в руках, их поддерживать и позволять им выступать, когда охрана считает это нужным. Стоит "конституционалистам демократам" возвысить голое в обществе или в Гос. Думе, или царю проявить какой-нибудь робкий уклон в сторону либерализма, как немедленно где-нибудь происходит бурная забастовка. На небе появляется призрак революции, источающей кровавые лучи, как вестник дня страшного суда. Но казаки тут как тут. Порядок восстановлен. Еще раз охранное отделение спасло самодержавие и общество... чтобы, в конце концов, их бесповоротно погубить...


Дневники Николая

Сегодня Господь ниспослал милость Свою — Эрзерум — единственная турецкая твердыня — взят штурмом нашими геройскими войсками после пятидневного боя! Узнал об этом от Николаши в 2 1/4 часа как только встал из-за стола. До доклада у меня был Алек, который в 12 ч. у платформы показывал испытания разных противогазовых повязок и масок. Весь день валил снег. Недолго гулял в садике и много читал. После чая у меня был Трепов с докладом. Вечером пошалил в кости.



Пятница, 5 февраля (18 февраля)

Мемуары Палеолога

Сазонов, вид у которого печальный и лицо которого отражает невралгические страдания, дает мне понять, как он удручен тем духом реакции и мелкой придирчивости, которым с переходом власти к Штюрмеру, проникнута вся внутренняя политика. Желая получить более точные указания, я его спрашиваю:

-- Вы так преданы царскому режиму -- как же, по вашему мнению, может император согласовать свое самодержавие с принципами конституционной монархии, сторонником которой вы являетесь?

Он с жаром объясняет:

-- Но сам же император установил пределы своего самодержавия и ограничил его, издав в 1906 г. основные законы... Во-первых, надо разобраться в сущности титула самодержца. Иоанн III, в конце XV века, принял титул царя-самодержца для того, чтобы показать, что великое княжество московское отныне стало суверенным и независимым, свободным от платежа дани татарскому хану... Впоследствии титул самодержавного царя включил в себя идею абсолютного неограниченного полновластия, полного и бесконтрольного деспотизма. Так смотрели на свою власть Петр Великий и Николай I; такой взгляд, к сожалению, внушили благороднейшему Александру III Катков и Победоносцев; этот взгляд перешел по наследству и к Николаю II. Отражение этого учения мы видим в 4 ст. основных законов, гласящей, что "император всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться его верховной власти... сам бог повелевает". Но статья 7 смягчает это положение указанием, что император осуществляет законодательную власть в согласии с Гос. Советом и с Гос. Думой". Вы видите последствия этих изменений: русский народ сам стал одним из органов, управляющих государством, а царский режим, оставаясь при божественном своем происхождении, приблизился к правовому строю современных государств.

-- Если я правильно понимаю вашу мысль, то выходит так, что основные законы сохранили за императором титул самодержца лишь для того, чтобы соблюсти престиж верховной власти и сохранить преемственную связь с прошлым?

-- Да, приблизительно так... Я говорю: приблизительно так, потому что я очень далек от того, чтобы видеть в титуле самодержца только историческое переживание, только канцелярское выражение. Я полагаю, что в России, в виду наших традиций, в виду нашего уровня культуры и свойств национального характера, верховная власть должна быть очень твердой; я готов предоставить ей все способы подчинения и принуждения. Но я хотел бы, чтобы над властью был бы контроль и, что еще важнее, чтобы она была просвещенной. Между тем, теперь над нею нет контроля; а кто пользуется правом монопольного ее просвещения, вы сами хорошо знаете. Помолчав немного, я снова говорю:

-- Раз мы уже коснулись столь деликатной темы, позвольте вам задать один дружеский вопрос.

-- Ах! боюсь, что я догадываюсь о том, что вы хотите мне сказать... Но делать нечего! Я вас слушаю.

-- Нельзя ли мне оказать осторожно воздействие в духе ваших идей?

-- Бога ради, не делайте этого! Вам особенно нельзя выступать, вам, представителю республики!.. Даже на меня косятся -- я-де олицетворяю союз с западными демократиями! В какое же положение попали бы вы, если был бы малейший предлог обвинять вас во вмешательстве в нашу внутреннюю политику!..


Дневники Николая

Хороший ясный день. Доклад был не особенно продолжительный. Плеве будет заменен Куропаткиным. После завтрака принял ген. Адлерберга тоже по командировке в Казанский в. окр. Читал и в 3 часа отправился за Днепр по Гомельскому шоссе, где прошел пешком 5 верст ровно в час времени. После чая занимался. В 7 ч. принял Куропаткина, а после обеда гр. Бобринского. Вечером играл в домино.



Воскресенье, 7 февраля (20 февраля)

Мемуары Палеолога

И национальный, и частный характер русских глубоко проникнут непостоянством. Война, которая держит нервы русских людей в постоянном напряжении, еще более усилила это свойство; мне постоянно приходится считаться с этой особенностью. Русские живут исключительно впечатлениями и мыслями текущего момента. То, что они вчера чувствовали и думали, сегодня для них более не существует. Их настоящее настроение порой уничтожает в них самое воспоминание об их прежних взглядах. Разумеется, эволюция является общим законом как моральной, так и органической жизни, и мы перестаем изменяться только тогда, когда умираем. Но у здоровых рас изменения всегда отмечены прогрессом; противоречивые тенденции более или менее сглаживаются; нет резкого внутреннего разлада; самые быстрые и полные изменения связаны с переходными периодами, с возвратами к старому, с постепенными переходами.

В России чашка весов не колеблется -- она сразу получает решительное движение. Все разом рушатся, все -- образы, помыслы, страсти, идеи, верования, все здание. Для большинства русских верхом счастья является постоянная смена декораций. Эти мысли пришли мне на днях в голову, когда я смотрел в Мариинском театре поэтический балет Чайковского "Спящая красавица". Весь театр расцвел радостью, когда на сцене пруд, покрытый туманом, по которому плывет очарованная ладья, внезапно превращается в сияющий огнями дворец. И я сказал себе, что и русская ладья тоже несется по водам, над которыми навис туман. Но я боюсь, что, когда произойдет смена декораций, мы увидим перед собой что-то совсем другое, только не залитый огнями дворец...


Дневники Николая

К 10 час. поезд подошел к станции Селавино, где встретили Эверт и Литвинов при поч. карауле от 7-го Сибирского каз. полка. Поехал с Фредерикс[ом] в закрытом моторе по занесенной снегом тяжелой дороге к месту смотра в 37 верстах. Участвовал весь 1-й Сибирский корпус и по полку представителей от 1-го и 34-го арм. корпусов. Все части прошли церем. марш. отлично; сибирцы только три недели в резерве на отдыхе. Радовался ужасно увидеть своих сибирских стрелков и свою роту в поч. карауле у штаба 1-й Сиб. стр. дивизии в м. Дуниловичи. Там в доме гр. Тышкевичей угостили хорошим завтраком. Около четырех час. собрался в обратный путь. Бросало неимоверно в моторе, радовался попасть в поезд. Уехал в 6 1/2 ч. через Полоцк на Двинск и т. д. Вечером поиграл в домино.



Понедельник, 8 февраля (21 февраля)

Мемуары Палеолога

Вчера великий князь Николай Николаевич вступил в Эрзерум, встреченный там ген. Юденичем. В Эрзеруме турки потеряли 40.000 убитых и раненых, 13.000 пленных, 325 пушек и 9 знамен. Русские теперь хозяева Армении. В Персии, на юг от Курдистана, предстоящее занятие Керманшаха открывает перед ними дорогу на Багдад.


Дневники Николая

Спал отлично и проснулся до Луги. В Царское Село приехал в 11.30 и был встречен дочками. Дома обнял Аликс и Алексея. Завтракали и обедали одни. Погулял с Марией и Анастасией. Много занимался. Георгий, вернувшийся 6-го ф[евраля] из Японии, пил чай и рассказал много интересного о путешествии. В 6 1/4 принял Штюрмера, а в 10 ч. Сазонова и еще почитал.



Вторник, 9 февраля (22 февраля)

Мемуары Палеолога

Гос. Дума сегодня возобновила свои занятия. Сессия Думы столько раз откладывалась Горемыкиным, что создалось опасное общее недовольство. Государь это понял и присущий ему мудрый инстинкт, заменяющий у него политическое чутье, побудил его на удачный жест. Он лично явился в Таврический дворец на открытие сессии. Это решение он принял вчера и держал втайне до последней минуты. Только в 12 часов дня сегодня было по телефону передано приглашение союзным послам пожаловать в Таврический дворец ровно в два часа, без указания цели приглашения. Государь посетил Думу впервые после установления в России представительного строя. Раньше депутаты являлись на поклон к царю в Зимний дворец. Приезжаю в Думу в одно время с придворными экипажами. В обширной зале с колоннами, где некогда Потемкин восхищал Екатерину своими великолепными празднествами, поставлен аналой для молебна. Депутаты стоят кругом тесными рядами. Публика, покинувшая трибуны, теснится на лестнице, выходящей в колонный зал. Император подходит к аналою; начинается служба; дивные песнопения, то широкие и могучие, то нежные и эфирные, выражающие лучше всяких слов безбрежные устремления православной мистики и славянской чувствительности. Большой подъем настроения в зале. Реакционеры, поборники неограниченного самодержавия, обмениваются взглядами, полными раздражения или отчаяния -- как будто царь, избранник и помазанник божий, совершает святотатство. Левые, напротив, исполнены бурной ликующей радости.

У многих слезы на глазах. Сазонов, стоящий возле меня, усердно молится; он сделал много для сегодняшнего дня. Военный министр, ген. Поливанов, человек либерального направления, говорит мне вполголоса: -- Сознаете ли вы все значение, всю красоту этого зрелища?:.. Это минута громадной важности для России; начинается новая эра в нашей истории. На два шага впереди меня стоит император. За ним его брат, великий князь Михаил Александрович; дальше стоят министр двора, граф Фредерике, дежурный флигель-адъютант, полк. Свечин, дворцовый комендант, ген. Воейков. Император слушает службу со свойственным ему умилением. Он страшно бледен. Рот его ежеминутно подергивается, как будто он делает усилия, чтобы проглотить. Более десяти раз трогает он правой рукой ворот -- это его обычный тик; левая рука, в которой перчатка и фуражка, то и дело сжимается. Видно, что он сильно взволнован. Когда 10 мая (27 апреля) 1906 г. он открывал сессию первой Думы, то думали, что он лишится чувств -- такое было у него бледное и встревоженное лицо. Но вот отслужили молебен; духовенство удаляется. Император произносит речь в духе патриотизма и объединения: "Я счастлив быть среди вас, среди моего народа, представителями которого вы являетесь. Призываю божье благословение на ваши труды. Твердо верю, что вы вложите в ваш труд, за который вы ответственны перед родиной и мною, весь ваш опыт, все ваше знание местных условий и всю вашу любовь к стране, руководствуясь единой этой любовью, которая да будет вашей путеводной звездой.

От всего сердца желаю Гос. Думе благотворной работы и полного успеха". Тяжело смотреть на Николая, во время произнесения этой речи. Слова с трудом вылетают из его сдавленного горла. Он останавливается, запинается после каждого слова. Левая рука лихорадочно дрожит, правая судорожно уцепилась за пояс. Последнюю фразу он произносит, совсем задыхаясь. Громовое "ура" раздается в зале. Раскатистым и глубоким басом отвечает Родзянко: "Ваше величество, мы глубоко тронуты выслушанными нами знаменательными словами. Мы исполнены радостью видеть среди нас нашего царя. В это трудное время вы сегодня утвердили ту связь с вашим народом, которая указует нам путь к победе. Ура нашему царю! Ура!". Все присутствующие громко кричат ура. Молчат одни крайние правые. В течение нескольких минут потемкинский дворец дрожит от возгласов восторга. Император сразу оправился; к нему вернулось его обычное обаяние; он жмет руки; он расточает улыбки. Затем уезжает, пройдя через зал заседаний.


Дневники Николая

Утром погулял и принял Поливанова. Завтракали в 12 1/2, после чего поехал в Петроград прямо в Таврический дв. Был отслужен благодарственный молебен по случаю взятия Эрзерума, сказал приветствие членам Думы, осмотрел залы и уехал в Аничков. Посидел полчаса с Мама и вернулся в Ц. Село в 4 1/4. Немного погулял. После чая занимался. В 7.50 снова поехал в город — в Государственный Совет — тоже на молебен перед началом занятий. Осмотрел новую залу и помещения новой пристройки, сказал членам Г. С. приветствие и вернулся домой в 10 час. Оригинальный и удачный день!



Среда, 10 февраля (23 февраля)

Мемуары Палеолога

Заезжаю, как всегда, около 12 часов к Сазонову. Он в восторге от вчерашнего торжества, отклик которого скажется во всей стране.

-- Вот, -- говорит он, -- здравая политика. Вот настоящий либерализм. Чем теснее будет контакт между императором и его народом, тем легче сможет император противиться влиянию крайних партий.

Я спрашиваю Сазонова:

-- Это вам пришла мысль устроить посещение государем Думы?

-- К сожалению, не мне. Инициатор -- вы не догадаетесь, кто -- это Фредерике, министр двора.

-- Как, Фредерике, этот консерватор, реакционер, этот живой обломок старины?

-- Он самый... Его преданность государю помогла ему понять тот шаг, к которому положение вещей обязывало государя; он поднял этот вопрос перед государем и пред председателем совета министров. Император немедленно согласился; Штюрмер не посмел противоречить; решение было тут же принято. Не скрою от вас, что император опасался сцены со стороны императрицы; он готовился к целому потоку упреков. Она, правда, высказалась против, но без вспышки; она проявила то холодное и сдержанное недовольство, которое у нее является часто самым сильным выражением неодобрения.


Дневники Николая

Встал довольно поздно, занимался и в 10 час. принял Григоровича. Погулял. От 11 час. у меня были: Волжин, Хвостов — [министр] юстиции и Хвост[ов] — [министр] внутр. дел. После завтрака принял Неклюдова, посланника в Швеции. Должен был уехать в 3 ч., но вследствие крушения поездов на М. В. Р. ж. д. пришлось отложить отъезд до 6 час. Погулял с Татьяной. После чая простился с дорогой Аликс; со всеми детьми прибыл на станцию и в 6 час. отправился в путь по Варш[авской дороге] до Пскова. Обедал в 7 1/2 ч. и поиграл в домино.



Четверг, 11 февраля (24 февраля)

Мемуары Палеолога

Сегодня у меня обедала княгиня П. Присутствовали еще итальянский посол, маркиз Карлотти, и еще человек двадцать, в том числе ген. Н. Врангель, адъютант великого князя Михаила. Главная тема обеденных разговоров -- открытие думской сессии. Княгиня П. очень одобряет посещение государем Думы.

-- Я вас не удивлю, -- замечает она, -- если скажу, что этот либеральный жест не пришелся по вкусу императрице, которая все еще от него не пришла в себя.

-- А Распутин? -- "Божий человек" очень недоволен и предрекает всякие беды.

Ген. Врангель, человек тонкого ума и скептик, придает царскому посещению небольшое значение. Он говорит:

-- Поверьте мне, самодержавие всегда останется для его величества непреложным догматом.


Дневники Николая

Спал долго и до чая погулял на станции Езернище. Читал и еще гулял в Витебске и Орше. День был солнечный. Прибыл в 4 ч. в Могилев и был встречен, кроме обычных лиц, всеми главнокомандующими и их начальниками штабов. Тотчас по приезде в дом принял Алексеева и в 6 ч. пошел в штаб, где состоялось военное совещание до 8 час. Обедали все участники его и иностранцы. В 9 1/2 заседание возобновилось и окончилось в 12 1/2 час.



Пятница, 12 февраля (25 февраля)

Мемуары Палеолога

Вот уже пять дней, как армии кронпринца атакуют Верден с возрастающим упорством. Линия их наступления занимает фронт в 40 килом.; бомбардировка неслыханной силы. Это самый трагический, самый, быть может, решительный момент войны со времени битвы на Марне.


Дневники Николая

В 10 час. у подъезда штаба снялся с Куропаткиным, Эвертом, Ивановым и начальниками штабов. Простился с ними и пошел к докладу. Погода была неприятная с ветром и снегом. После завтрака Сандро был у меня с докладом. Погулял в саду Читал и писал. Вечером принял адм. филимора и затем поиграл в кости.



Суббота, 13 февраля (26 февраля)

Мемуары Палеолога

Назначение Питирима петроградским митрополитом повело к тому, что Распутин стал полным хозяином в церковных делах. Так, он только что заставил капитулировать пред собой святейший синод, который должен был утвердить канонизацию "раба Божьего", Иоанна Тобольского. Приятель Распутина, циничный архиерей Варнава, не рассчитывал на столь скорую и блестящую победу. Для полноты картины, этот Варнава будет посвящен в архиереи {См. запись в дневнике от 10 янв. 1916 г.}.


Дневники Николая

Праздник моих Лейб-Улан. Утром принял старого книгоиздателя Сытина. В 10 1/2 пошел к докладу и через час вернулся к себе. После завтрака принял Бориса с докладом. Погулял при солнце, день был с сильным ветром. Дмитрий заехал и пил чай. В 6 час. пошел ко всенощной. Вечером читал англ. книгу и поиграл.



Воскресенье, 14 февраля (27 февраля)

Мемуары Палеолога

Если признавать, что здоровье не есть что-нибудь иное, как гармония всех функций, как дружная работа всех органов, совместная энергия всех жизненных сил, то придется придти к выводу, что русский исполин опасно болен. Ибо социальный строй России проявляет симптомы грозного расстройства и распада. Один из самых тревожных симптомов -- это тот глубокий ров, та пропасть, которая отделяет высшие классы русского общества от масс. Никакой связи между этими двумя группами; их как бы разделяют столетия. Эта особенность более всего сказывается в сношениях чиновников с крестьянами. Вот пример: В 1897 г. правительство приступило к общей переписи населения, по всем правилам современной статистики. Впервые было предпринято мероприятие, столь широко поставленное и методичное. До того времени ограничивались областными сводками, приблизительными и суммарными. Агенты переписи встретили всюду крайнее к себе недоверие, а зачастую и прямое противодействие. Пошли нелепые слухи; народ верил разным выдумкам: говорили, что чиновники затевают повышение военных налогов, хлебные поборы, увеличение податей, земельную ревизию в пользу помещиков, вплоть до восстановления крепостного права. Крестьяне подозрительно переглядывались, твердя друг другу: "Быть большой беде... Добра от этого не жди... Дьявольская эта затея". А чиновники, пользуясь этими детскими страхами, брали взятки. Все это вело к еще большему углублению пропасти между двумя классами.

Повесть Короленко "На затмении" дает яркую картину злобного и подозрительного недоверия русского крестьянина к представителям высших классов и вообще ко всем, кто стоят выше его по общественному или имущественному положению, по образованию или воспитанию. Дело происходит в городке на Волге. Астрономы приезжают туда наблюдать солнечное затмение. Присутствие этих иностранцев, их таинственные приготовления, их невиданные приборы очень волнуют жителей города. Появляется слух, что приезжие колдуны, слуги дьявола и антихриста. Их обступает недоверчивая, возбужденная толпа; с трудом охраняют они свои телескопы. Но вот наступает затмение; солнце темнеет. Тут вспыхивает гнев толпы. Одни вопят о безбожии астрономов, которые смеют исследовать небо: "Вот пошлет господь на них свой гром". Другие, потеряв голову, кричат: "Пришел конец мира; началось светопредставление! Господи, смилуйся над нами!" Но вот солнце снова выглянуло и толпа успокоилась; все благодарят бога за избавление от опасности. Не менее показательны народные волнения, сопутствующие эпидемии и голодовке, столь частым в России. При каждом голоде появляется обычный слух: "Это господа и чиновники припрятали хлеб" или же "чиновники и господа нарочно хотят извести народ, чтобы захватить себе землю". При эпидемиях ненависть толпы всегда обращена против врачей, являющихся в их глазах представителями власти. "Говорят они непонятные вещи, чудят и разводят холеру, отправляя, по приказанию начальства, крестьян на тот свет". Толпа сжигает больницу, громит лабораторию и иногда убивает врача.

Писатель Вересаев, дающий столь яркие картины русской жизни, нисколько не грешит против истины, описывая печальный конец доктора Чекьянова; пылкий доктор решил посвятить свою жизнь служению народу; во время холерной эпидемии он проявляет чудеса самопожертвования; и все же невежественная толпа обвинила его в отравлении, всячески оскорбляла его и, наконец, избила до полусмерти. Чуть живой от побоев, он не только не винит своих мучителей, но чувствует к ним безграничную жалость; он пишет в своем дневнике: "Я хотел помочь народу, хотел отдать ему свои знания и силы, а он избил меня, как последнюю собаку.

Только теперь я понимаю, как я любил народ; но я не сумел заслужить его доверие. Крестьяне уже начали чувствовать ко мне доверие, -- но появилась четверть водки, и дикий примитивный инстинкт взял верх. Я чувствую, что умираю. Но ради кого я боролся? Во имя чего я умираю? Видно, так суждено было: народ всегда видел в нас чужих. Мы сами высокомерно отодвигались от него, не хотели его знать; непроходимая пропасть отделяет нас от него".


Дневники Николая

Утром поехал к обедне, затем был недолгий доклад и многочисленный завтрак. В 2 1/2 отправился со спутниками по дороге на Оршу и прекрасно прошелся 5 верст. Солнце пригревало и воздух был живительный. После чая читал до обеда и вечером немного, а затем поиграл в кости.



Понедельник, 15 февраля (28 февраля)

Мемуары Палеолога

В течение последних месяцев у русских замечается стремление преуменьшать значение военного содействия Франции. Несмотря на все наши усилия, путем газет, докладов и кинематографических лент, доказать интенсивность борьбы на западном фронте, здесь ее недооценивают. Мне не раз приходилось обращать внимание Сазонова, Горемыкина и генерала Сухомлинова на неправильную и даже недоброжелательную оценку событий в некоторых газетах. Бои под Верденом все изменили. Теперь только оценили здесь героизм наших войск, искусство и выдержку нашего командования, громадное количество наших военных запасов и стойкий подъем нашего общественного мнения. Председатель Государственной Думы Родзянко приезжал ко мне сегодня передать поздравление с победой от лица членов Государственной Думы. На улицах перед выставленными в окнах газетными сводками, мне не раз пришлось слышать разговоры "мужиков" о боях под "Вердуном".


Дневники Николая

Отличный солнечный день. После доклада писал Аликс. В 2.45 отправился по дороге на Оршу немного дальше вчерашнего и прошел до почтовой станции на горке. Миша пил чай. Георгий Михайлович прибыл из Петрограда. Занимался целый вечер. 


Вторник, 17 февраля (1 марта)

Мемуары Палеолога 

Для ознакомления с положением вещей, в Петроград приехал бывший военный румынский министр Филиппеско, член франкофильской партии в Букаресте. Он встретил наилучший прием у императора и Сазонова, но не высказал ничего, кроме общих мест, заявив о расположении Румынии к союзникам. Он сообщил мне через Диаманди о своем желании повидаться со мной и о том, что он сам уже был бы у меня, если бы не простуда, приковавшая его к постели.

 

Дневники Николая

После утреннего чая принял Веселкина. Доклад был непродолжительный. В 2 часа ко мне зашел ген. По. Затем переехал в поезд. Сейчас же отправился погулять и обошел вокруг прежней Ставки. День стоял лучезарный, но морозный и с тем же ветром. Простился с Алексеевым и всеми провожавшими и в 4 часа тронулся на север. Занимался бумагами и читал для своего удовольствия, окончил книгу “The room of secrets”. Вечером поиграл в домино.


 

Пятница, 19 февраля (3 марта)

Мемуары Палеолога

Русское правительство по-прежнему обходит молчанием вопрос о восстановлении Польши. Это беспокоит Париж, где польский комитет, находящийся в Швейцарии, ведет умелую и деятельную пропаганду. Я всеми силами стараюсь убедить здешнее правительство в том, что оно совершает крупную ошибку, задерживая объявление полной автономии Польши: германские державы могут опередить его в этом. Мне приходится быть очень сдержанным в польском вопросе, так как у русских националистов слишком живо еще воспоминание о событиях 1863 года. Всего чаще и откровеннее говорил я об этом с Сазоновым. Я не скрываю от него, что принимаю в посольстве своих польских друзей: графа Маврикия Замойского, графа Владислава Велепольского, брата его Сигизмунда, графа Константина Платер-Зибера, Романа Скирмунта, графа Иосифа Потоцкого, Рембиеленского, Корвин-Милевского и др.; делаю это уже потому, что все равно грозная "охрана" извещает Сазонова о малейшем моем поступке. Посещения эти слегка беспокоят его за меня. Он сказал мне вчера: "Будьте осторожны. Польша -- скользкая почва для французского посла". Я ответил ему, слегка изменив место из Рюи Блаза: "Польша и король ее грозят многими опасностями".

Сдержанность, которую я должен проявлять по отношению к русскому правительству в польском вопросе -- это еще меньшая из трудностей. Главным препятствием для немедленного его разрешения является разногласие, существующее в самом русском обществе по польскому вопросу. Лично император, несомненно, не является противником либеральной автономии для Польши; он готов сделать большие уступки для ее сохранения под скипетром Романовых. Сазонов смотрит на дело так же и настойчиво убеждает императора не сходить с этого пути. Зато русское общественное мнение, в общем, против выделения Польши из Российской империи. Враждебным отношением к Польше проникнуты не только национальные и бюрократические круги; оно проявляется и в Государственной Думе, и во всех партиях. Отсюда невозможность провести автономию Польши законодательным порядком. Разрешение этого вопроса кажется мне возможным только motu proprio императора, чем-то вроде coup d'Иtat. Меня уверяют, что таково мнение Сазонова и что он внушил эту мысль государю, но Штюрмер и "потсдамский двор" этого не хотят; они видят в польском вопросе ловкий ход для примирения с Германией.


Дневники Николая

В 10 час. принял Алека. Читал и погулял четверть часа. Были обычные два доклада. Завтракали одни и объедались блинами. Поработал на башне. В 4.15 поехал в город к Мама. Она была простужена и целую неделю не выходит. Тетя Ольга и Ксения пили чай. Вернулся в 7 час. До обеда кончил все. Вечером читал вслух.


 

Суббота, 20 февраля (4 марта)

Мемуары Палеолога

Я вел сегодня долгую беседу с Филиппеско, принявшим меня в румынской миссии, так как нездоровье не позволило ему побывать у меня. Несмотря на недомогание, он с первых же слов заговорил с жаром и убеждением. Предупредив меня, что он не облечен никакой специальной миссией и путешествует частным образом для ознакомления с положением вещей, он сказал мне следующее: -- Вы знаете, что для меня Франция вторая родина; вам известно, с каким нетерпением я жду выступления нашей армии. Я не скрываю от вас, что не являюсь сторонником нашего председателя совета министров; тем не менее, я согласен с Братиано в его нежелании вступать в войну ранее наступления часа общего действия союзников и ранее занятия Добруджи русской армией.

Посылка русской армии на юг от Дуная нам необходима не только стратегически, она необходима для окончательного бесповоротного разрыва между Россией и Болгарией. Лишь только наши условия будут исполнены, мы немедленно займем Трансильванию. Но я сильно сомневаюсь, чтобы русское правительство и верховное командование смотрели на вещи так же, как мы. Я отвечаю ему решительным тоном:

-- У меня нет оснований предполагать, чтобы русское верховное командование не согласилось послать армию для занятия Добруджи. Что же касается вопроса, должны или не должны румынские войска поддерживать там русское наступление, то это касается оперативного плана. Во всяком случае, могу вас уверить что русское правительство не намерено церемониться с Болгарией. Россия -- совершенно лояльная союзница. Поскольку французская и английская армии будут продолжать вести военные действия против Болгарии на Солунском фронте, постольку Россия будет беспощадна к Болгарии, ручаюсь вам за это.

Мне кажется, что ясность моих доводов подействовала на Филиппеско. Он несколько раз вопросительно взглядывает на Диаманди, молча присутствующего при нашей беседе; тот каждый раз утвердительно кивает ему. Тогда я задаю Филиппеско решительный вопрос:

-- Отчего Братиано отказывается от всяких переговоров? Он делает гневный жест и отвечает:

-- Потому, что политика его мелочная; никакой договор ему никогда не кажется достаточно выгодным; поэтому он упускает лучшие возможности, откладывая решение, которого требует вся Румыния; он доведет нас до того, что мы сделаемся вассалами Германии. Возвращаясь к основному вопросу о заключении военного договора, я указываю Филиппеско на опасность, которой Братиано подвергает свою страну, затягивая окончательное выяснение условий помощи, которой он ожидает от России.

Такая политика не соответствует заветной национальной мечте. Я продолжаю:

-- Возможно, что решающий момент наступит раньше, чем предполагает Братиано. Между тем, заключение военной конвенции всегда требует времени -- пройдет не менее двух-трех недель. Кроме того, требуется известный срок для ее осуществления; потребуется время на смычку железнодорожных линий и на постановку транспортных средств, организацию дела снабжения и т. д. При слабых организаторских способностях русских, при слабо развитых у них представлениях о времени и пространстве, подобная задача потребует больше времени и будет затруднительнее, чем в какой-либо другой стране. В том случае, если бы Германия внезапно предъявила ультиматум Румынии, Братиано оказался бы виновным в преступной непредусмотрительности. Мне, пожалуй, понятно, что он не решается назначить определенный срок объявления войны. Но я не понимаю его нерешительности в заключении конвенции между верховным командованием России и Румынии, не требующей исполнения впредь до ратификации ее обоими правительствами. Неужели его удерживает боязнь разглашения конвенции? Но отношения между Германией и Румынией давно испорчены соглашением, заключенным ею с союзниками по трансильванскому вопросу. Разве это соглашение уже не получило огласки?

Филиппеско отвечает после продолжительной паузы:

-- Задаю себе вопрос, не следует ли мне поторопиться с возвращением в Бухарест.

 

Дневники Николая

В 10 ч. принял командира 7 гренадерского Само[гитского] полка флиг.-ад. Цвецинского. Погулял. В 11 час. у меня были: уезжающий румынский воен. агент, Поливанов, Штюрмер и Покотило. Завтракали Paqet и lord Pembroke. Потом принял инж.-генерала Петрова. Поработал, с дочерьми и матросами. Дядя Павел пил чай. В 6 1/2 поехал ко всенощной. После обеда занимался до 10 ч. и затем читал вслух.


 

Воскресенье, 21 февраля (5 марта)

Мемуары Палеолога

Когда Филиппеско передал Сазонову нашу вчерашнюю беседу, тот сказал ему: "Я совершенно согласен с мнением Палеолога". Филиппеско немедленно по выздоровлении уезжает в Бухарест.

 

Дневники Николая

Встал поздно, но успел окончить бумаги до обедни. Завтракал и обедал Мордвинов (деж.). Принял ген. Буковского, флиг.-ад. Квицинского и фл.-ад. гр. Замойского. Долго работал с детьми на башне. В 5 1/2 ч. были кинематографические снимки английской армии и флота — очень интересные. Присутствовали Buchanan и наши с женами.

Вернулись к себе в 7.45. После обеда занимался и затем читал вслух.


 

Вторник, 23 февраля (7 марта)

Мемуары Палеолога

Бои под Верденом идут с удвоенным ожесточением. Немцы атакуют нас крупными силами по обоим берегам Мааса; мы держимся на наших позициях, несмотря на жестокий обстрел и бешеные атаки.

 

Дневники Николая

Морозный солнечный день. В 10 час. принял Наумова. В 11 1/2 поехал с детьми к часам в Пещерную церковь. Начали говеть. Завтракал Вилькицкий (деж.). Принял флиг.-ад. гр. Кутайсова. Хорошо поработал на башне. После чая был доклад кн. Шаховского, из-за которого опоздал на полчаса к службе. После обеда занимался и читал 1 вслух.


 

Суббота, 27 февраля (11 марта)

Мемуары Палеолога

Завтра Филиппеско выезжает из Петрограда для объезда южного фронта, по пути в Бухарест. Он заезжал проститься со мной. -- Благодарю вас, -- сказал он, -- за откровенно высказанное мнение; оно пригодилось мне, и я уезжаю под самыми лучшими впечатлениями. По возвращении в Бухарест, я буду оказывать на Братиано давление в указанном вами направлении, с которым я совершенно согласен.

 

Дневники Николая

Сегодня сподобились причаститься Святых Христовых Тайн. После чая погулял; в 12 час. принял Маркова и затем гр. Фредерикса, кот. завтракал с нами. В 2 ч. у меня был американский посол Марн по случаю его отозвания. Долго и много работал на башне. После чая принял Игоря и Толю Барят[инских]. Назначил Игоря флигель-адъютантом. Читал до обеда и долго после обеда. Окончили совместное чтение “The woman in a [motor] car”.


 

Воскресенье, 28 февраля (12 марта)

Мемуары Палеолога

Я испросил аудиенцию у императора, прибывшего в Царское Село, для того, чтобы осведомить его о Румынии и об общем положении дел; аудиенция назначена на завтра; церемониал обычный. Вчера вечером император очень любезно пригласил меня присутствовать на кинематографическом представлении для его детей серии лент, изображающих сцены на французском фронте; приглашение это совершенно интимного характера; официальная же аудиенция остается на завтра.

Я приехал в Царское Село в пять часов. Кинематограф установлен был в большом круглом зале; перед экраном поставлены три кресла; вокруг них дюжина стульев. Почти тотчас же вышли император и императрица с великими княжнами и наследником цесаревичем, в сопровождении министра двора Фредерикса с супругой, обер-гофмейстера графа Бенкендорфа с супругой, полковника Нарышкина, г-жи Буксгевден, воспитателя наследника Жильяра и нескольких чинов дворцового управления. Во всех дверях столпились и выглядывают горничные и дворцовые служители. Император одет в походную форму; на императрице и великих княжнах простые шерстяные платья; прочие дамы в визитных туалетах. Передо мной императорский двор во всей простоте его обыденной жизни. Император усаживает меня между собой и императрицей. Свет гасят, и сеанс начинается. С глубоким чувством гляжу я на бесконечный ряд картин, изображающих живые подлинные события, столь наглядно подтверждающие усилия французов.

Император восхищается нашей армией; он восклицает: "Как хорошо, какая отвага, как можно выдержать такой обстрел! Сколько заграждений перед неприятельскими окопами". Императрица, по обыкновению, молчалива; все же, поскольку она это умеет, она старается быть со мной любезной. Но до чего натянуты ее малейшие комплименты! До чего неестественна ее улыбка! В продолжение двадцатиминутного перерыва, во время которого нам подают чай, император выходит в соседнюю комнату покурить, я остаюсь один с императрицей; бесконечным мне кажется этот tЙte-Ю-tЙte. Мы говорим о войне, об ее ужасах, о нашей несомненной и полной победе. Ответы императрицы отрывочны; она соглашается со всеми моими замечаниями, как соглашался бы автомат. Вторая половина сеанса ничего не добавляет к первому впечатлению. При прощании император сказал мне с любезностью, свойственной ему, когда он в духе: "Я очень доволен этим путешествием, совершенным с вами по Франции. Завтра мы долго поговорим"...

 

Дневники Николая

Утром окончил все бумаги. В 10 1/2 поехали к обедне. Завтракал вице-адмирал Канин — командующий флотом Балтийского моря. В 21/2 осмотрел здание Ратной палаты, построенной на средства старухи Третьяковой. Затем погулял с Татьяной, погода была серая и мягкая. В 4 часа принял Безобразова по вопросам о гвардии. Пили чай с Дмитрием. В 5 1/2 был французский кинематограф — очень интересные ленты войны и даже боев. Кроме наших присутствовал также Палеолог. Читал до и после обеда. Вечером начал вслух новую книгу “In white raiment”.


 

Понедельник, 29 февраля (13 марта)

Мемуары Палеолога

В два часа дня я снова отправился в Царское Седо; на этот раз согласно обычному церемониалу и в полной парадной форме. При входе во дворец навстречу мне попадается группа офицеров, только что представивших турецкие знамена, взятые под Эрзерумом 15 февраля. Это обстоятельство дает естественную основу для начала разговора с императором. Я восторгаюсь блестящими победами, одержанными его войсками в Малой Азии; в ответ мне император повторяет вчерашнюю похвалу героям Вердена. Он прибавляет:

-- Я слышал, что, благодаря генералу Жоффру, его искусству и хладнокровию, ему удалось сохранить свои резервы. Надеюсь поэтому, что по истечении пяти, шести недель мы сможем начать одновременное наступление на всех фронтах.

Снега, выпавшие за последние дни, не позволяют, к сожалению, рассчитывать на наступление раньше этого времени. Но будьте уверены в том, что мои войска поведут дружное наступление, лишь только они будут в состоянии передвигаться. В свою очередь, я указываю ему на то, что Верденские бои знаменуют нам критический момент войны, и что вслед за ними начнутся решающие операции; поэтому необходимо предварительное взаимное согласие союзников по тем важнейшим дипломатическим вопросам, разрешение которых они считают нужным приурочить ко времени заключения мира.

-- На этом основании я прошу ваше величество обратить все ваше внимание на договор, заключенный между Францией и Англией о Малой Азии; Сазонов завтра доложит вам о нем. Я не сомневаюсь, что ваше правительство благожелательно отнесется к законным пожеланиям республики. Я излагаю затем основания соглашения. Император возражает против предполагаемой конституции Армении.

-- Это одна из самых сложных задач, -- говорит он, -- я еще не обсуждал ее со своими министрами.

Лично я не мечтаю ни о каких захватах в Армении, за исключением Эрзерума и Трапезунда, стратегически нужных Кавказу. Не колеблясь, обещаю вам, что мое правительство приступает к обсуждению вопроса в духе того дружеского отношения, которое Франция проявляла к России. Я указываю на спешность разрешения вопроса:

-- Если союзники заранее разрешат все вопросы, могущие вызвать разногласия между ними, то при заключении мира они будут иметь громадное преимущество перед Германией. Уже разрешены вопросы о Константинополе, Персии, Адриатике и Трансильвании. Поспешим с разрешением малоазиатского вопроса. Мне кажется, что мое заявление оказывает свое действие на императора, и он обещает стать на мою точку зрения при обсуждении его с Сазоновым.

Я добавляю:

-- Надеюсь, что из-за Малой Азии ваше правительство не забудет о левом береге Рейна. Румынские дела нас долго не задерживают. Император повторяет мне, что он телеграфировал 3 марта президенту республики; слова его так искренни и категоричны, что мне не о чем больше просить его. Император встает, и я предполагаю, что аудиенция кончена. Но он отводит меня к окну, предлагает закурить и продолжает разговор; из окна видно прелестное сочетание яркого солнца и снега -- сад как бы покрыт алмазной пылью.

Царь говорит со мной простым, искренним и откровенным тоном, каким он никогда еще не разговаривал со мной.

Он говорит: -- Сколько у нас будет общих великих воспоминаний, милейший посол! Помните нашу первую встречу здесь? Вы говорили мне о вашем предчувствии неизбежности войны и о необходимости для нас готовиться к ней. Вы передавали мне тогда же о странных признаниях, сделанных императором Вильгельмом королю Альберту. Ваши слова произвели на меня сильное впечатление, и я тотчас же передал их императрице. Он вспоминает, обнаруживая при этом большую точность памяти, последовательно обед 23 июня на "Франции", нашу прогулку вечером на его яхте после отбытия президента республики, события трагической недели, начавшейся на следующий день.

Вспоминает он день 2 августа, когда, при произнесении им торжественной, присяги на евангелии по форме 1812 года в Зимнем дворце, император поставил меня рядом с собой; затем вспоминает он незабвенные московские торжественные дни и, наконец, наши с ним беседы, столь проникновенные и искренние. Он постепенно воодушевляется этим длинным перечнем, обращающимся почти в монолог; мне лишь изредка приходится пополнять его речь своими замечаниями. Когда он умолкает, я стараюсь подыскать фразу, могущую резюмировать нашу беседу, и говорю:

 -- Часто, очень часто, думаю я о вашем величестве, о вашей трудной задаче, бремени забот и ответственности, лежащих на нас. Однажды я даже пожалел вас, государь. -- Когда же это было? Очень тронут вашими словами... Но когда же это было?

-- В тот момент, когда вы приняли на себя верховное командование. -- Да, это была тяжелая для меня минута. Мне казалось, что Бог оставляет меня и что он требует жертвы для спасения России. Я знаю, что вы меня тогда понимали, и я не забываю этого.

-- Я уверен, что в подобные минуты славная память вашего покойного отца является, после бога, наиболее твердой вашей опорой, -- говорю я, указывая на большой портрет Александра III, висящий над письменным столом.

-- Да, в трудные минуты, а их у меня так много, я всегда советуюсь со своим отцом, и он всегда вдохновляет меня. Но пора расставаться, милейший посол; у меня еще много дела, а на завтра назначен мой отъезд в ставку. Он дружески жмет мне руку, прощаясь со мной в дверях. Из этой аудиенции, продолжавшейся больше часа, я выношу впечатление, что император настроен хорошо и уверенно смотрит на будущее. Вряд ли стал бы он в противном случае так благосклонно излагать наши общие воспоминания за время войны. Затем ярко проявились некоторые черты его характера: его простота, мягкость, отзывчивость, удивительная память, прямота намерений, мистицизм; в то же время и его слабая уверенность в своих силах и вытекающее из нее постоянное искание опоры во вне или в тех, кто сильнее его.

 

Дневники Николая

В 10 ч. принял Штюрмера; после 10-минут. прогулки — Григоровича, Алексея Оболенского и Наумова. Завтракали: Георгий Михайлович и Иоанн (деж.). В 2 часа принял Палеолога и затем депутацию от Кавказской армии, привезшую ключи Эрзерума и 9 турецких знамен. Поработал на башне. До 5 ч. принял Алека и нового посланника в Норвегии Гулькевича. У Аликс целые сутки сильно болело лицо, только вечером она вышла в другую комнату. В 6 ч. принял Танеева и после него Маклакова. Обедали: Дмитрий и Иоанн. Поиграл на биллиарде и вечером читал.



Примечания

  1. Здесь и далее, в скобках указаны даты по новому стилю.
  2. Палеолог Морис "Царская Россия накануне революции"
  3. Император Николай II. Дневники