Сидак В.С., Козенюк В.А/Революцию назначить.../МИРОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В КОНТЕКСТЕ СОЦИАЛЬНОГО НАСИЛИЯ НАЧАЛА XX ВЕКА

МИРОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В КОНТЕКСТЕ СОЦИАЛЬНОГО НАСИЛИЯ НАЧАЛА XX ВЕКА

После прихода к власти нас станут считать чудовищами. К. Маркс Анализ устремленности коммунистов к мировому господству будет неполным без обращения к идеологическим установкам, выработанным большевиками за долгие годы оппозиционной и послеоктябрьской революционной деятельности. Эта тема, в различном звучании, устойчиво привлекает внимание многих авторов, исследующих становление и развитие советского государства97. Подавляющее большинство из них немало внимания в своих работах уделяют социальному насилию, жестокости, захлестнувшим Украину в годы революции и послереволюционный период. При этом, легко обнаруживается следующая закономерность. В исследованиях советского периода ответственность за насилие, например в годы гражданской войны или военной интервенции, возлагается на противников советской власти. В работах постсоветского периода основными виновниками выписываются уже сторонники советской власти. Интересно, что единство этих диаметральных подходов проявляется в том, что авторы работ немалую долю обвинений в чрезвычайной жесткости адресуют спецслужбам противной стороны. В литературе последних лет, особенно научно-популярного жанра, делается явный акцент на зверства сотрудников советских спецслужб, которые весьма эмоционально и столь же безапелляционно объявляются единственными носителями зла и неиссякаемым источником социального насилия. Авторы этих строк далеки от цели определять, лукавство какой стороны в отражении исторических событий того периода весомее. Они обращают внимание читателя на то, в чем противостоящие стороны едины - в признании многочисленных фактов насилия над народами Украины. Опубликованные в последнее время обширные, разноплановые материалы и документы о событиях тех лет однозначно свидетельствуют, что в эскалации социального насилия большевики и их противники оказались «достойны» друг друга. В лютой ненависти к политическим противникам, нередко порождающей садистскую жесткость, между офицером Антанты или Белой гвардии, овладевшими в силу нравственного и профессионального воспитания многими достижениями цивилизации, и революционным командиром, имеющим об этих достижениях весьма смутное представление, заметной разницы не было - обе стороны не считали человеческую жизнь особой ценностью и были довольно равнодушны к моральным и физическим страданиям поверженных. Известные политологи В. Бабкин и В. Селиванов отмечают, что по Украине послереволюционного периода прокатились волны жестокого «белого», «красного», «черного» (анархистского) и иного террора. «В политической практике различных режимов, -подчеркивают они, - после Октября 1917 года (Центральная Рада, Гетманат П. Скоропадского, Директория, Белая гвардия, «диктатура пролетариата») ширился произвол, террор. Падала цена жизни, жестоко страдали интеллектуальные слои общества, так как взятие власти оставляло прежним общий вектор насилия над личностью»98. Именно последнее высказывание являлось для авторов ключевым при последующем раскрытии материала. При этом они были далеки от определения удельного веса социального зла, привнесенного в общественное сознание каждой политической силой того периода. Совершенно очевидно, что подобный «вклад», например, гетмана Павла Скоропадского и его спецслужб несопоставим с «заслугами» военного режима генерала Деникина или практикой революционной целесообразности командарма Антонова-Овсеенко. Однако общий вектор насилия над личностью при утверждении своей власти присущ им всем. На познание этого феномена и направлены основные усилия авторов этих строк. При этом не следует думать, что подобная картина характерна только для революционной Российской империи. Революция, к примеру, в Австро-Венгрии и последовавшая гражданская война, разбили Галицию на Западную, где власть захватили поляки, и Восточную, во главе с русинскими националистами. Первые внесли свой вклад в социальную напряженность резней в Перемышле, а вторые отметились многочисленными актами насилия в Проскурове, Тарнополе, Станиславове". По нашему мнению, сформировалось такое антигуманное мировоззрение далеко не сразу и не только под влиянием коммунистов, хотя и не без их активного участия. Чтобы понять, почему подобные взгляды стали доминирующими как в том, так и в другом лагере, следует обратиться к их истокам, лежащим, по нашему мнению, в начале столетия, и проследить процесс деформирования общечеловеческих ценностей в общественном сознании населения российской империи над воздействием череды кровавых событий начала XX века. Событий таких было немало, и каждое последующее все более подтачивало нравственные устои общества, притупляло инстинкт самосохранения у людей, делало их все менее восприимчивыми к разнообразным актам социального насилия, вводя эту патологию чуть ли не в социальную норму. Постепенно «увеличивалась невидимая, но реальная критическая масса зла и саморазрушения»100. Эта закономерность, справедливо подмеченная процитированными выше авторами в сталинском режиме, на наш взгляд, верна и для более ранних событий. Вот перечень наиболее значимых из них. Политический террор противников царизма 1900-1905 гг., революционные выступления 1905-1907 гг., разгром революционного движения 1907-1911 гг., кровопролитные русско-японская 1904-1905 гг. и Первая мировая 1914-1918 гг. войны, революции 1917 г. в российской империи, военная интервенция и гражданская война 1918-1920 гг. Даже без детального анализа ясно, что в российское общество в первой четверти XX столетия влилось новое поколение, вся жизнь которого сопровождалась непрекращающемся, по сути, процессом истребления людьми себе подобных. Такая концентрация и интенсивность социального насилия, вне всякого сомнения, не могли не сказаться на общественном мировоззрении. Перечень кровавых событий начала века свидетельствует, что немалая часть этого насилия была связана с революционной деятельностью противников российской монархии, которые наиболее эффективным средством решения политических задач считали террор. Современная политология отмечает «...живучесть в России идеологии радикального экстремизма нечаевского типа, которая провозглашала... беспощадные расправы, умерщвление человеческого в людях»101. Политический террор в России был принят на вооружение революционной оппозицией во второй половине XIX века, но его размах не сравним с волной терроризма, захлестнувшей страну с начала XX века. С 1860 г. до 1900 г. на счету политических экстремистов было не более 100 убийств. Каждое политическое убийство становилось центром общественного внимания, оно неоднократно комментировалось печатью, видными политическими деятелями, полицейскими чиновниками, обсуждалось представителями различных социальных групп. Но при всем этом, такие террористические проявления не оказывали существенного влияния на привычный общественный уклад российского общества, хотя и находили в нем живой отклик. Политический экстремизм начала XX века и его влияние на общественную жизнь были совершенно иными. Особо разрушающим явилось его воздействие на систему духовных ценностей общества, связанных с человеколюбием, бережным отношением, к человеческой жизни, признанием ее высокого статуса. Это произошло в силу того, что резко возросли масштабы политических убийств и революционных экспроприации, расширилась их география. Жестокие акты насилия затронули широкие слои населения, к террористической деятельности приобщились многочисленные политические партии, молодежные организации, уголовные группы, различные авантюристы, а то и просто садисты. Первые годы XX столетия ознаменовались всплеском террористических настроений, которым предшествовал период относительного спокойствия, установившийся после убийства царя Александра И. Экстремисты минувших лет в центре своих планов держали цареубийство и для этого разрабатывали различные взрывные устройства. На рубеже столетий в революционных кругах все более стало утверждаться мнение, что политических цепей можно добиться только самым широким и разносторонним террором. Первым политическим убийством XX века было устранение консервативного министра образования России Н. Боголепова. Этот «успех» положил конец теоретическим спорам в среде радикалов о пользе индивидуального насилия и призвал под знамена террора тысячи его сторонников. С этого периода начинают складываться политические группы и партии, официально признававшие эффективность политических убийств. Наиболее известная из них была партия социалистов-революционеров (эсеры). Боевики именно этой организации продолжили кровавый список нового столетия. В апреле 1902 года одетый в военную форму бывший студент Киевского университета С. Балмашев смертельно ранил министра внутренних дел Д. Сипягина102. В июле 1904-го Е. Созонов убивает уже его приемника В. Плеве103. В феврале 1905 года от рук террориста И. Каляева погибает московский генерал-губернатор104. Лидер партии эсеров М. Спиридонова в 1906 году убила тамбовского вице-губернатора Луженовского. Этот перечень сенсационных террористических актов впечатляет, но не передает динамику разрастания этого чрезвычайно опасного явления. Более удачно она отражена в воспоминаниях известного жандармского чиновника А. Спиридовича, который писал, что действия радикалов, направленные на ослабление государства, вплоть до его падения, превратили страну в кровавую баню. Невозможно было оставаться бесстрастным свидетелем многочисленных сцен насилия, были дни, «...когда несколько крупных случаев террора сопровождались положительно десятками мелких покушений и убийств среди низших чинов администрации, не считая угроз путем писем, получавшихся чуть ли не всяким полицейским чиновником; ...бомбы швыряют при всяком удобном и неудобном случае, бомбы встречаются в корзинах с земляникой, почтовых посылках, в карманах пальто, на вешалках общественных собраний, в? церковных алтарях ...Взрывалось все, что можно было взорвать, начиная с винных лавок и магазинов, продолжая жандармскими управлениями (Казань) и памятниками русским генералам (Варшава) и кончая церквами»105. О масштабах революционного террора можно судить даже по неполной статистике, дошедшей до нашего времени. Только за год, начиная с октября 1905 г., в Российской империи было убито и ранено 3611 государственных чиновников, в последующие 14 месяцев количество жертв террора достигло 4500 человек. Причем при совершении этих политических акций пострадало очень много непричастных к политике людей, случайно оказавшихся на месте трагедии - убито было 2180 граждан и 2530 - ранено106. Такой размах насилия, безусловно, потряс российское общество. В конце 1907 года жертвами террористов в среднем становились 18 человек в день. Если в XIX веке каждый акт революционного насилия становился сенсацией, то после 1905 года экстремистские акции стали происходить столь часто, что газеты были не в состоянии их комментировать и ограничивались публикованием перечня актов насилия с указанием списков убитых и ограбленных. Империю охватила «эпидемия боевизма». С начала января 1908 года до середины мая 1910 года было зафиксировано около 20 000 политических убийств и экспроприации, причем нередко политические мотивы этих акций переплетались с уголовными107. В реальной жизни их, наверняка, было намного больше, т. к. в хаосе революционных событий немало актов насилия местного значения не попало в официальную статистику и затерялось в хронике революционного движения. Но даже официально зарегистрированные цифры впечатляют - убитых и раненых государственных чиновников было около 2 000 человек, а частных лиц при этом пострадало почти 6 000 человек. Кульминацией серии террористических актов против высших государственных чиновников стало убийство в Киеве премьер-министра П. Столыпина. Особенно велико влияние революционного террора было на население имперских окраин, где нередко экстремистские акции были особенно дерзкими и жестокими. В Варшаве, например, ежемесячно погибало в годы революционного подъема около 15 военных, жандармов, полицейских. Боевой отдел польских социалистов организовал массированный налет на варшавские полицейские посты, когда в течение одного дня было убито более 50 солдат и полицейских. В Прибалтике активизировались «лесные братья» - вооруженные группы, которые зимой 1906-1907 годов организовали налеты на 130 поместий только в Рижском уезде. Масштабное кровопролитие происходило в районах еврейской черты оседлости. В первые годы столетия крупные еврейские погромы прошли в Кишиневе, Одессе, Минске, Киеве. В среде еврейского населения это активизировало экстремистские настроения и инициировало его приобщение к террористической деятельности. В начале 1900 годов почти 30 % всех лиц, арестованных за политические преступления, составляли евреи. В то время как их удельный вес среди народов России не превышал 3 %. Среди членов революционных партий евреев было до 50 %, отдельные анархистские боевые группы ими полностью комплектовались по национальному признаку. По мере развития революционной ситуации менялась направленность экстремистских акций, которые становились все более циничными и беспредельно жестокими. В революционную практику ворвался лозунг об уничтожении сторожевых псов старого порядка, при этом принадлежность намеченной жертвы к этой ненавистной революционерам категории был волен определять сам террорист. В реальной жизни это обернулось кровавым кошмаром. За шесть месяцев, начиная с октября 1905 года, было убито или ранено около 700 сотрудников Министерства внутренних дел, но только 13 из них занимали сколько-нибудь значимые посты. Остальные были городовыми, полицейскими, кучерами, сторожами, дворниками. Экстремисты охотно бросали бомбы в солдатские казармы, нападали на казаков. Ношение любых государственных знаков отличия могло стать поводом для террористического акта в отношении их владельца. Выходившие вечером на прогулку боевики могли, не раздумывая, плеснуть в лицо серной кислотой первому попавшемуся на их пути чиновнику, городовому или полицейскому. Можно привести множество примеров беспорядочного, немотивированного насилия, свидетельствующих о том, что «...терроризм стал не только самоцелью, но и - в прямом смысле слова - спортом, в котором игроки видели в своих жертвах лишь движущиеся мишени»108. Жестокость насилия рождала патологические проявления в среде боевиков. Некоторые из них, особенно из числа анархистов и максималистов, могли устроить соревнования по количеству проведенных убийств и грабежей. Другие для того, чтобы выманить намеченную жертву на расправу, могли убить ее отца и терпеливо дожидаться намеченного часа на предстоящих похоронах. Поразительно, но почти через 90 лет эти приемы оказались востребованы современными террористами в различных регионах мира, в том числе и в ряде стран СНГ. Столь циничное и агрессивное поведение экстремистов парализовало не только широкие слои населения, но и органы государственной власти, совершенно не подготовленной к таким событиям. Многие государственные чиновники опасались не только идти на службу, но и даже выходить на улицу. Особенно это было заметно на периферии. Удивительно то, что дрогнули даже органы правопорядка, многие полицейские стали уходить со службы, оставшиеся не демонстрировали особого рвения, а то и вовсе пренебрегали своими обязанностями. На периферии доходило до абсурда. Когда, например, телохранители известного латвийского террориста несколько раз обстреляли полицию, пытавшуюся его арестовать, офицеры полиции отказались подчиняться приказам об аресте этого террориста. Более того, встречаясь с ним в городе, они стали приветствовать его отданием воинской чести109. Добавили напряженности в обществе попытки зажиточных граждан окружить себе частной охраной, которая чаще всего комплектовалась из отпетых уголовников. Охраняя одних, они не упускали возможности ограбить других. Малоэффективными были попытки местных властей создавать контртеррористические группы, предназначенные для уничтожения политических экстремистов. Выполняя задачи по уничтожению террористов, они не столько предупреждали распространение экстремизма, сколько многими фактами собственного насилия способствовали укоренению страха в различных социальных группах. Революционный российский терроризм активно проявлял себя и за границей. В Париже, Лондоне, Женеве, Монте-Карло и других европейских городах экстремистами из России было осуществлено немало убийств полицейских, солдат, представителей крупной и средней буржуазии. К этим акциям следует добавить многочисленные налеты на российские посольства и консульства в Европе. Эти события укрепили в российском обществе уверенность в мифических возможностях и безнаказанности террористов, а также значительно усилили чувства страха и неотвратимости беды. Вооружаться стали все, кто имел для этого реальные возможности. Ощущение страха и потребность в защите своей и своих близких жизни сплачивали людей в группы единомышленников. Оружие требовали даже монахи. Но общенациональная беда заключалась в том, что нередко подобные вооруженные группы вскоре сами становились на путь насилия и тем самым упрочивали ту опасность, которой пытались избежать. Однако не следует думать, что разгул революционного терроризма в то время был присущ только царской России. От революционного насилия собственных экстремистов страдали и другие европейские страны. Так, например, в Болгарии за сравнительно короткое время были убиты два министра-президента - С. Стамбулов в 1895 году и Д. Петков в 1907 году110. Террористическая деятельность требовала немалых финансово-материальных затрат на подготовку и проведение экстремистских акций. Поэтому не удивительно, что наряду с политическими убийствами активизировалась практика революционных экспроприации, под которой нередко подразумевались обыкновенные грабежи государственных и частных кредитно-финансовых учреждений. Известно, что В. Ленин даже предлагал партийному съезду (Четвертому, объединительному) своим решением «узаконить» революционные экспроприации. В разработанных им предложениях о партизанских боевых действиях указывалось, что допустимыми являются действия для захвата денежных средств, предназначенных неприятелю, т.е. самодержавному правительству111. Поэтому не удивительно, что при таких настроениях в радикальной среде только за 12 месяцев, начиная с октября 1905 года, революционерами было ограблено около 1000 кредитно-финансовых учреждений и совершено более 900 иных экспроприации, причем в 83 % случаев нападавшие избежали наказания, присвоив в общей сложности более 7 млн. рублей. Большой резонанс у общественности вызывали дерзкие преступления, количество которых росло по мере расширения революционного движения в центре и на периферии империи. Часто они сопровождались захватом весьма значительных денежных средств. Так, в Москве революционные налетчики только в одной акции завладели суммой в 800 000 рублей. В Санкт-Петербурге экстремисты днем напали на карету Государственного банка и похитили 600 000 рублей. Подобные случаи оказывали сильное деморализующее влияние на имущее население, граждане стали с недоверием относится к банковской системе, и у них были для этого веские основания. Даже в 1908 году, когда революционные выступления в России стали решительно пресекаться, экспроприаторы довольно легко за две недели февраля овладели почти полумиллионом рублей для своих революционных нужд. На периферии размер награбленного обычно был меньше. Так, налет революционеров на один из сахарных заводов в Киевской губернии принес экспроприаторам около 10 000 рублей. Но зато вдали от столичных властей резко увеличивалось количество экспроприации. Опасности подвергались не только зажиточные слои населения, но и всякий, кто, по мнению налетчиков, мог иметь деньги. Экстремистские группы грабили артели ремесленников, кустарей, были отмечены случаи нападения на гимназии. Анархисты Одессы, например, не сумев осуществить крупный грабеж на борту торгового судна, в поисках денег убили старую женщину, торговавшую лимонами. В Киеве экспроприаторы на свои «революционные нужды» забрали у лавочника три пары сапог. Интересно, что идея революционных экспроприации оказалась весьма привлекательной и при приходе революционеров к власти, они сделали ее частью государственной идеологии и практики. Вторглась она и в практику экспорта революции, где проявлялась в разных ситуациях и масштабах. Почти анекдотичными выглядят действия известных большевиков В. Антонова-Овсеенко и П. Дыбенко, которым срочно понадобился автомобиль по причине поломки собственного. Остановив роскошный «Рено», они услышали от пассажира требование пропустить его во имя греческого короля, чьим консулом он является. Замешательство революционеров было недолгим, со словами «Во имя греческого пролетариата!» они овладели машиной и наглядно продемонстрировали, чем для иностранного дипломата-капиталиста может закончиться победа революции во всемирном масштабе или, по крайней мере, в его стране112. Но известны и более серьезные акции, связанные с добыванием средств для экспорта революции в масштабе уже всей страны. Но вернемся к прежнему изложению. Актов насилия в тот период было множество, и каждый из них способствовал нарастанию общественной напряженности, развитию массового психоза, порожденного многочисленными террористическими актами революционных боевиков, а то и просто уголовников, скрывающихся над звонкими революционными лозунгами. Столь ошеломляющее влияние терроризма XX столетия на общественную жизнь объясняется тем, что в первое десятилетие нового века он приобрел поистине массовый характер. Общество в то время вполне можно было разделить на три группы - те, кто был втянут в террористическую деятельность, кто ей сочувствовал и кто от нее пострадал. В значительной степени это объясняется тем, что революционный терроризм захватил широкие слои населения. Если в XIX веке в политических убийствах участвовали представители привилегированных групп российского общества, то с началом нового столетия в среде террористов оказалось значительное количество пролетарских и полупролетарских элементов. Большинство из них были вчерашние крестьяне, перебравшиеся на жительство в город и с трудом адаптировавшиеся к новым для них условиям. Эти люди легко попадали под влияние радикальной агитации и пропаганды, активно втягивались в террористическую деятельность, простодушно полагая, что она совершается им во благо. Не случайно «не менее 50 % всех устроенных эсерами политических убийств было совершено рабочими... многочисленные источники указывают на большое число ремесленников, чернорабочих и просто безработных, участвовавших в политических убийствах в составе других антимонархических групп, особенно анархического толка»113. В боевую революционную деятельность активно вторгаются женщины. Если в XIX веке среди экстремистов были представительницы высшего и среднего классов, то с начала нового столетия в революцию потянулись выходцы из низших социальных слоев и заняли там весьма прочные позиции. Они составляли почти 23 % всех террористов, активно включенных в революционную деятельность, а в знаменитой «Боевой организации эсеров» женщины-боевики составляли одну треть организации, многие из них таким образом реализовывали потребность в самоутверждении, т. к. в среде террористов они встречали большее уважение и признание, чем в законопослушных слоях общества. Женщины-боевики принесли в экстремизм образцы самоотверженной преданности революционной идее и крайнего фанатизма. Избирая путь политического насилия, они порывали, как правило, со своими семьями, культурными традициями своего социального окружения, отвергали идею собственного материнства, и уже одним этим революционерки становились в глазах населения источником негативного влияния на окружающих. В исполнении террористических актов они были не менее жестоки, чем мужчины, и этим вносили свою лепту в упрочении психологической напряженности в обществе. Кроме женщин, под знамена террора пришло много молодежи, значительная часть из которой была школьного возраста. В эсеровской среде 22 % всех террористов приходилось на молодежь 15-19 лет, в этой партии уделяли серьезное внимание работе с молодежью. Известен, например, боевой отряд школьников - членов партии социалистов-революционеров. В боевых рядах анархистов нередко встречались 14-летние боевики, много их было и у эсеров-максималистов. При этом многие взрослые революционеры, независимо от политической ориентации, отмечали, что 14-16-летние боевики отличались отчаянным характером, фанатизмом и склонностью к непрерывному насилию. Поскольку партийные лидеры окружили фигуру террориста героическим ореолом, убийство и эшафот приобрели для таких молодых людей привлекательную силу. Романтизированный образ героического борца за свободу, прославляемый революционной прессой и либеральной частью общества, особенно нравился школьникам и подросткам и формировал у них готовность к участию в наиболее рискованных террористических акциях. Правда, немало молодежи стало террористами просто вследствие тяжелого материального положения. Не видя иного выхода из бедности, эти молодые люди охотно потянулись к борьбе взрослых с монархией. Бесстрашие и дерзость таких боевиков объяснялась тем, что им нечего было терять в случае неудачи. Иногда они соглашались участвовать в террористической деятельности при условии, если им заплатят за каждого убитого 50 копеек. Несовершеннолетнюю молодежь в политические убийства и революционные грабежи втягивали почти все радикально настроенные политические партии и группировки. О пагубном влиянии на неокрепшую психику подростков подобных революционных актов никто не задумывался, а ведь именно это поколение очутилось в центре кровавых событий последующих 10-15 лет и во многом определило степень жесткости установившихся в обществе отношений. В начале же века радикалов больше заботило то, что действия подростков не всегда были эффективными. Так, известный приверженец революционного террора Л. Троцкий весьма сожалел, что увеличивается число терактов, в которых жертвы получают только ранения, причину чему он видел в том, что «... стреляли необученные дилетанты, главным образом зеленые юнцы»114. Укреплению в обществе страха в немалой степени способствовали революционные выступления в армии и на флоте. Только в армии их было около 500, причем, более 100 из них были вооруженными. Дважды, в 1905 и 1906 годах, поднимали восстание кронштадтские моряки, трижды - в 1905,1906,1907 годах - моряки Владивостока. В 1905 году выступили моряки Севастополя. Вооруженное выступление 1905 года в Москве сопровождалось выступлениями революционеров в Харькове, Екатеринославе, в городах Донбасса, крестьянское движение охватило более половины всех уездов европейской части российской империи. Интересна реакция российского общества на многочисленные политические убийства и экспроприации. Конечно, речь идет о той его части, которая непосредственно не пострадала от рук боевиков и грабителей. Немногие влиятельные политические партии публично выступили с однозначным и резким осуждением революционного террора. Некоторые крупные политические объединения, такие, например, как Конституционно-демократическая партия, заняли двойственную позицию - они не приветствовали революционное насилие, но в то же время отказывались официально осудить практику индивидуального террора, скрываясь за туманными формулировками о специфическом этапе развития российского общества. Такая позиция отражала реальные настроения, царившие в обществе. Несмотря на жесткость конкретных экстремистских акций, жертвами которых становились не только представители монархического режима, но и случайные свидетели, в общественном сознании велико было сочувствие революционным террористам. В среде интеллигенции, в либеральных кругах, даже среди некоторых государственных чиновников помощь террористам рассматривалась в качестве этической обязанности. Боевикам предоставляли кров, пищу, деньги, снабжали документами. Некоторые из сочувствующих предоставляли свои квартиры для хранения и изготовления средств террористической деятельности. Экстремистов поддерживали не только средние слои, но и представители низших слоев общества, которые считали, что террористы несут освобождение от капиталистического гнета. Поэтому не случайно именно в этих кругах создавались боевые группы для освобождения террористов из тюрем или во время их этапирования. Физическая жестокость террористов оказала существенное влияние на деформацию сложившихся нравственных устоев населения, инициировала развитие моральной жестокости. Нередко стали встречаться случаи, когда раненому чиновнику или его сопровождающим, пострадавшим вместе с ним, отказывались оказывать помощь из-за опасения мести террористов. В некоторых местах напряженность в обществе достигла такого накала, что, находящиеся на грани нервного срыва, работники похоронных контор, священники отказывались представлять ритуальные услуги жертвам революционного террора, а их близкие боялись приходить на похороны. Подобные опасения были вполне оправданы, ибо террористы в своих цепях использовали и такие трагические ситуации в жизни людей. И как знать, не оттуда ли берет начало проявившаяся в наше время практика терроризма во время ритуальных церемоний. Вовлечение различными революционными группами в террористическую деятельность несовершеннолетних способствовало раннему проявлению их возрастной агрессии и жестокости. Не сумев компенсировать их активным участием в революционной деятельности, многие подростки обратили свою агрессию на свое ближайшее окружение. В значительной мере пострадали от этого семейные отношения. Ошеломляют, например, откровения 16-летнего боевика из Екатеринослава, намеревавшегося «...с удовольствием пустить пулю в лоб» своей матери из-за того, что она неласково обошлась с его подружкой. Обращенное к ней письмо показывает степень нравственной деградации этого юноши, который посмел угрожать родному человеку тем, что «...мои товарищи не пожалеют пуль для вашего убийства»115. К сожалению, подобный факт был не единственным. Оправданно ли в свете изложенного, получившее в последнее время широкое распространение пропагандистское клише, которое объясняет трагедию семьи деревенского мальчишки Павлика Морозова тлетворным влиянием исключительно советской власти? Наверное, без учета череды кровавых событий начала XX столетия причины этой трагедии вряд ли можно полно объяснить. Вот два примера родительской жестокости в пользу этой мысли из менее отдаленного периода. «У меня не дрогнет рука привести в НКВД и дочь, и сына, и внука, если они хоть бы одним словом были настроены против партии»116. Эти слова принадлежат революционному фанатику с довольно низким культурным уровнем развития. Нет ни малейшего сомнения в его готовности к столь жестокому обращению с близкими ему людьми. А вот другой эпизод. Царский генерал в эмиграции, человек, вобравший в себя многие достижения цивилизации, кладет перед родным сыном собственный браунинг и выходит из помещения, молчаливо подсказывая путь решения возникшей проблемы. Суть проблемы состоит в том, что сына подозревают в связях с советскими спецслужбами, что, кстати, впоследствии не нашло подтверждения в суде117. Так ли уж велика разница между этими как внешне, так и внутренне весьма несхожими людьми, которые почти всю свою жизнь сталкивались с насилием, нередко были в нем активной стороной, а в результате по сути стали его жертвами. Реакция российского государства на зарождающееся революционное террористическое движение в империи было далеко не адекватной. Террор начала 1900-х годов застал власть не подготовленной к его отражению. В то время только начинало складываться в общественном сознании понимание того, что «...власть является объектом острого, в том числе насильственного противоборства»118. Правительственные круги избегали крутых ответных мер, опасаясь упрека европейских стран в чрезмерной жесткости в обращении с революционерами. Кроме того, некоторые члены правительства полагали, что активная борьба с внутренней оппозицией закроет дорогу России к внешним кредитам. Правительство, кроме того, не желало утраты тесных контактов с либерально-демократическими слоями общества своей страны. Более того, во время всплеска терроризма многие правительственные чиновники под влиянием либералов не скрывали своего восхищения революционерами, некоторые даже помогали им. Ситуация для государственной власти усугублялась тем, что у революционеров не было страха перед ответственностью за террористическую деятельность и революционные грабежи. Режим «политического преступника» в начале века был весьма щадящий, продолжительность заключения измерялась месяцами. По образному выражению одного из революционеров ему «тюрьма была веселей свадьбы». Для такого утверждения у него были все основания. Осужденные террористы тогда жили в деревнях со своими семьями, ежедневно собирались для обсуждения своих революционных дел. При таких условиях тюрьма действительно была «школой революции» и опасаться ее не было никакого резона. Немаловажно и то, что правительство «не смогло дать психологический или идеологический стимул своим малообразованным рядовым защитникам, вынужденным рисковать жизнью в борьбе со своими согражданами, которые возвышенным стилем объявили себя «защитниками дела революции»119. Если добавить к этому, что тюремный персонал небезосновательно опасался мести террористов, то становится понятно, почему значительная часть осужденных экстремистов без особого труда бежали из мест заключения, а находившиеся под следствием чувствовали себя весьма привольно. После того, например, как в Киеве был полностью арестован революционный комитет, его политическая деятельность нисколько не прекратилась. Он продолжал, уже из тюрьмы, руководить забастовкой, выпускать прокламации, проводить иные организационные мероприятия. Резкий поворот в карательной политике царизма произошел в 1906-1907 годах, когда в действие вступили военно-полевые суды. Они разбирали дела по упрощенной процедуре, в сжатые сроки, и выносили преимущественно смертные приговоры. С августа 1906 года по апрель 1907 года таких приговоров было вынесено свыше 1 ООО, в 1908-1909 годах за политические преступления было осуждено почти 16 500 человек, из них свыше 3 680 было казнено. Решительно был ужесточен режим тюремного содержания. Но восстановление порядка в монархии не обошлось без жестоких перегибов. После долгого периода революционного насилия сторонники решительных правительственных мер в государственной администрации стали широко злоупотреблять властью, порождая очередной виток насилия. На всю Европу «прославился» комендант Ялты генерал Думбадзе, который беспощадно расправлялся с еврейским населением, выселяя его из города в нарушении всех законов. Когда ему стало, например, известно, что из одного из двух домов в него стрелял террорист, который тут же покончил с собой, он приказал арестовать всех жителей этих домов, а дома сжечь вместе с имуществом и прилегающим садом. Подобных случаев после подавления революции 1905-1907 годов было немало, и они никак не способствовали установлению гражданского согласия в стране, а только поддерживали высокий уровень социальной напряженности в обществе. Таким образом, революционное насилие было подавлено широкомасштабным насилием государства, которое в силу своей жестокости, а нередко и несправедливости, только усилило деформационные процессы в общественном сознании и способствовало распространению агрессии, озлобленности в повседневном общении граждан. Жестокие ответные меры царского правительства, безусловно, подавили всплеск революционного терроризма, однако полностью пресечь экстремистскую деятельность ему не удалось. Следует отметить, что жестокое противостояние между царизмом и революционной оппозицией в начале XX века имело место и в Украине - составной части Российской империи. Но при этом четко прослеживается тот факт, что решать политические задачи с помощью террора пытались в основном партии и организации крайне радикального, экстремистского толка: эсеры, анархисты, максималисты и находившиеся под их влиянием иные оппозиционные группы и движения (их предшественниками в Украине в конце 70-х годов XIX столетия были «народовольцы»). Именно с их стороны чаще всего совершались террористические акты в отношении представителей власти самодержавия. Как известно, эсером-боевиком Д. Богровым был смертельно ранен в Киеве и премьер-министр Российского государства П. Столыпин. Однако в Украине в тот период была и другая оппозиция. После революции 1905-1907 годов в России установился режим жесточайших репрессий, направленных против участников всех антисамодержавных освободительных движений - национальных, социальных, политических и культурно-просветительских. Руководители Украинской социал-демократической рабочей партии С. Петлюра и В. Садовский нашли союзников в созданном в 1908 году межпартийном политическом блоке украинских либеральных деятелей (в большинстве из бывших членов самоликвидировавшейся Украинской радикально-демократической партии) -«Товариств1 украинських поступовцив» (ТУП). Его возглавили М. Грушевский и С. Ефремов. ТУП избрало конституционно-парламентский путь борьбы за решение «украинской проблемы» и в период столыпинского режима было единственной легальной украинской организацией. «Поступовцы» достигли понимания с российскими думскими фракциями «трудовиков» и «кадетов», которые взяли на себя обязательства поддерживать борьбу украинцев против национального гнета. В программах названных партий и ТУП не предусматривалось использование террора для решения политических задач120. Уместно отметить, что в апреле 1917 года именно ТУП инициировало созыв Украинского национального конгресса, на котором была избрана Центральная Рада (представительский орган), которая определила демократический путь становления украинской государственности, о чем свидетельствуют принятые ею четыре Универсала и Конституция УНР121. Трагедия населения Российской империи заключалась также и в том, что наряду с безжалостным революционным терроризмом на плечи народа в начале века легли две кровопролитные войны, которые в немалой степени увеличили число человеческих потерь и внесли свой вклад в ужесточение общественных нравов. Эти войны, в сочетании с широкомасштабным революционным терроризмом, заставили огромные массы людей свыкнуться с неотвратимостью социального насилия, примирили с его жестокостью, резко обесценили человеческую жизнь, заглушили чувства сострадания и сопереживания. Первой кровавый счет открыла русско-японская война 1904-1905 годов. В ней Россия потерпела поражение, уступила занимаемые территории и потеряла на поле боя свыше 270 ООО убитых солдат своей армии122. Следующей была Первая мировая война 1914-1918 годов, которая была чудовищно жестокой уже в планетарном масштабе. Начавшись как конфликт между несколькими странами, она впоследствии втянула в свою орбиту 38 государств с населением свыше 1,5 миллиарда человек. В вооруженном противостоянии оказались армии, объединявшие 37 миллионов человек, при этом в их тылу находилось около 70 миллионов отмобилизованных солдат и офицеров. Впервые для уничтожения противника использовалось оружие массового поражения. Россия вступила в войну 6-тью армиями, общей численностью свыше миллиона человек. Впервые в истории цивилизации столь гигантскими были потери в этой войне - около 10 миллионов убитых и свыше 20 миллионов раненых. Потери России составили 1,5 миллиона убитых123. Завершающий этап этой войны совпал с двумя социальными революциями 1917 года в России, всплеском национально-освободительного движения в Украине и других регионах империи. Результат этих событий известен. В центре государственную власть захватили большевики, которые активно стали распространять свое агрессивное влияние на всю территорию бывшей царской империи. Именно это послужило толчком к началу жестокого противостояния советской власти, а также иностранной военной интервенции. Такое столкновение, в котором стороны всеми способами и средствами отстаивают свои жизненно важные, но диаметрально противоположные интересы не могло быть бескровным. Особенностью развернувшейся борьбы явилось то, что в нее с обеих сторон были втянуты люди, чья жизнь в предшествующие 15-18 лет протекала на фоне по сути непрекращающегося кровопролития в России. Вынужденные с оружием в руках отстаивать правоту своих идеалов, отвергающие компромиссы, провозглашающие жесткое, а подчас и жестокое обращение со своими противниками, эти люди за долгие годы войн и революций утратили чувство самосохранения. Они больше не ценили свою жизнь и были абсолютно равнодушны к судьбам тех, кто покушался на их идеалы. Понятно, что противоборство представителей таких полярных воззрений часто велось до физического уничтожения своего противника. Постепенно воюющие стороны стали считать такой итог единственно возможным и безусловно справедливым способом разрешения возникшего противостояния. Без учета подобного фона трудно непредвзято анализировать документы того периода, такие, например, как листовку Харьковского комитета РСДРП(б), призывавшую рабочих, солдат и крестьян Украины к гражданской войне еще в марте 1917 года124. Аналогичный призыв остался в истории, кстати, и от имени киевских большевиков125. На наш взгляд, они весьма наглядно иллюстрируют выдвинутый выше тезис о господствовавших в то время способах разрешения социальных конфликтов. Интересно, что в тогу революционного романтизма нередко обряжались и откровенные бандиты. В статье «Исповедь» издававшийся в Харькове орган анархистов-синдикалистов «К свету» весьма откровенно заступился за своих единомышленников, совершавших грабежи и убийства, объясняя это «борьбой с классом угнетателей», «ярким протестом против собственности». Печатный орган анархистов представил свои страницы одному из своих сторонников для таких, например, «откровений»: «...Я пользуюсь всем, и только беру, но ничего не даю. Только разрушаю...Мы ослабляем этим государство, власть, которая на борьбу с нами убивает массу людей и сил, обессиливая этим себя и порождая своей жестокостью по отношению к нам ненависть к себе»126. Обстановка всепоглощающего насилия способствовала проявлению жестокости не только в отношении противников, но и соратников. Пребывание председателя ВЧК Ф. Дзержинского в отряде левоэсеровского мятежного командира Попова довольно хорошо известно в истории, этот эпизод вошел во многие книги и фильмы. Но мало кто знает, что один из лидеров большевиков - В. Бонч-Бруевич предложил тогда в качестве радикальной меры разбомбить мятежников и его в этом решении поддержал В. Ленин, прекрасно зная, что там, в качестве заложника, находится его боевой товарищ по партии - «железный чекист Феликс»127. Кстати, левые эсеры в своих «операциях по экспроприации» нередко предпочитали выступать под видом чекистов. Так, например, изыскивая в 1920 году деньги на типографию для издания партийной газеты, они решили ограбить квартиру, получив доступ в нее по подложному ордеру на обыск Харьковской губчека128. При столь жестоком отношении к своим соратникам от революционеров трудно было ожидать лояльного отношения к своим противникам. В деле экспорта революции это особенно отчетливо проявилось. Так, обращаясь в свое время с приветствием к венгерским рабочим, В. Ленин писал: «Товарищи венгерские рабочие! Вы дали миру еще лучший образец (революции. - Лет.), чем Советская Россия... Если проявятся колебания среди социалистов, вчера примкнувшим к Вам, к диктатуре пролетариата, или среди мелкой буржуазии, подавляйте колебания беспощадно. Расстрел -вот законная участь труса на войне»129. И если подобная участь труса на войне не вызывает особого неприятия, то распространять правила войны на взаимоотношения с политическими противниками вряд ли допустимо в рамках достигнутой цивилизации. Но коммунистические лидеры пошли своей дорогой в своей революционной практике и описанные ранее события в Германии, Болгарии, Эстонии и ряде других стран служат тому подтверждением. Но, даже осуждая этот путь, не следует его анализировать, по нашему мнению, вне контекста, предшествовавшего социального насилия, иначе ошибки в выводах будут неизбежны. Известно, что гражданская война закончилась победой большевиков, армия которых к концу войны насчитывала пять с половиной миллионов человек. Подавляющее большинство воевавших в ней полностью или частично одобряли вооруженные методы борьбы в отстаивании своих взглядов, и эту убежденность они внесли с собой в мирную гражданскую жизнь уже советской страны. Реально носителей такой идеологии было гораздо больше, если учесть, что к мирному труду приступило немало тех, кто воевал против советской власти, но по каким-либо причинам был вынужден сложить оружие, не в последнюю очередь, надеясь на милость победителя. Известный публицист Р. Медведев заметил эту особенность и написал о том времени: «Не оправдывая большевиков, надо их действия рассматривать в контексте первых 20 лет XX столетия. Это была 1-я мировая и колониальная экспансии, когда насилие считалось обычным и приемлемым методом решения политических и национальных проблем и для цивилизованных стран Западной Европы, даже не заметивших ни геноцида армян в Турции, ни геноцида населения Бельгийского Конго»130. Интересно, что очевидцы тех событий смотрели на карательную политику большевиков иногда под очень необычным углом зрения. Так, известный русский философ, богослов, профессор МГУ С. Булгаков, который был выслан большевиками из страны в 1922 году, за три года до этого сделал доклад «Духовные корни большевизма». В нем он утверждал, что «Русский большевизм - сплав стихии желтого Востока - монгольской расы, северных народов и славянства - выражается в дикости и зверской жестокости плюс особенности холодной страны, на которую все нападали»131. Привыкшие за долгие годы к оружию и скорой расправе над противником, вчерашние солдаты принесли с собой в мирную жизнь твердую уверенность, что любые социальные конфликты эффективнее всего решать понятными им фронтовыми методами. В этом их убеждала и теория классовой борьбы, ставшая официальной идеологией победившей власти большевиков и распространяемая среди населения через многочисленных агитаторов, пропагандистов, партийную печать и другие средства информации. В этом же убеждала и повседневная политическая практика, которая продолжала стойко придерживаться революционного насилия, рождая или реанимируя подчас весьма изощренные формы истребления людей. Достаточно вспомнить активно используемые большевиками в начале двадцатых годов на Украине институты заложников и ответчиков. И хотя бесспорно повстанческое движение и разгул уголовного бандитизма представляли серьезную опасность для советской власти, все же карательные меры в виде обстрела селений и их полного уничтожения были недопустимо жестокими ответными мерами пролетарского государства, публично осудившего террор буржуазной власти в отношении рабочих и крестьян132. Введение в практику коллективной ответственности было излишним уже хотя бы потому, что и индивидуальная ответственность за выступление против государственной власти во многих случаях предусматривала смертную казнь. В подобной революционной практике весьма рельефно просматривается противоречивость в делах и лозунгах коммунистических лидеров того периода. Признавая крестьянство, пусть даже и не все, в качестве опоры советской власти в деревне, большевики готовы были это крестьянство уничтожать деревнями без разбора, тем самым, реанимируя отношения всемерно осуждаемой ими царской монархии к тем же крестьянам, когда они выходили из ее повиновения. Вот какое, например, указание поступило от министра внутренних дел России курскому губернатору в 1905 году: «...деревню бунтовщиков стереть с лица земли»133. Через полтора десятка лет большевики обратились к этой практике и в «Инструкции по борьбе с бандитизмом...», приводимой во втором разделе данного издания, выступали по сути с теми же предписаниями. Можно предположить, что на фоне общего насилия, сопровождавшего развитие российского общества два последних десятка лет, такое решение большевиков не казалось им особенно жестоким. Поэтому нередко в обращениях к населению последнему напоминалось, что «...советская власть не остановится ни перед какими мерами и жертвами... за каждого убитого советского деятеля поплатятся сотни жителей... сел и станиц. Наше предупреждение - не пустая угроза. Советская власть располагает достаточными силами для осуществления всего этого»134. Трудно представить, что подобные обращения принадлежали представителям власти, которая на весь мир объявила себя подлинно народной. Правда, к крестьянству не лучше относились в силу сказанного и противники большевиков. Известна телеграмма атамана Б. Анненкова, адресованная Колчаку. В ней атаман весьма обыденно сообщал о своих намерениях: «Чистку нужно произвести основательно. Здесь в одном селе уничтожено все мужское население, а в двух наполовину»135. Понятно, что убежденными носителями подобной идеологии и практики в первую очередь становились коммунисты, работавшие в государственном аппарате и партийных органах. Сказанное в полной мере относится и к сотрудникам советских спецслужб. Специфика этой категории сторонников советской власти заключалась в том, что в их профессиональной деятельности переход к мирному этапу развития государства был заметен менее всего. Нацеленность на мировую революцию и необходимость укреплять оборонный потенциал собственной страны не давали советским спецслужбам возможности погрузиться в неспешную мирную жизнь. Обеспечение экспорта революции в европейские страны требовало усилий, соизмеримых с периодом гражданской войны и отражения военной интервенции. Необходимость решения боевых задач, привлечение военных специалистов, использование боевых средств - все это только усиливало сходство с военным периодом и подталкивало к мысли о полезности востребования не только боевого опыта, но и боевых методов подавления классового противника. Убежденность спецслужб в целесообразности такого подхода покоилась на двух важных обстоятельствах. Во-первых, оперативная практика, особенно первых послевоенных лет, свидетельствовала, что существуют реальные силы как внутри страны, так и за ее пределами, нацеленные на устранение советской власти вооруженным путем, чему советские спецслужбы должны были препятствовать в силу своего предназначения. Эти силы объединяли представителей свергнутых классов, и поэтому применение против них жестких, а нередко и жестоких мер, в среде сотрудников спецслужб не вызывало неприятия. Подобная практика находила поддержку среди пролетарских слоев населения, откуда в советские спецслужбы шло основное пополнение, и это также укрепляло в спецслужбах уверенность в правоте и целесообразности собственных действий. Во-вторых, этому способствовали изменения во внутриполитической ситуации в стране. В ходе развернувшейся в среде высшего партийного руководства борьбы за власть, И. Сталиным была сформулирована, получившая затем широкое распространение идея о нарастании в послевоенное время сопротивления советской власти со стороны ее внешних и внутренних противников. И если образ внешнего врага остался без особых изменений, то понятие внутреннего противника стало претерпевать существенные изменения. К тому времени лидеры большевиков уже осознавали, что победить в вооруженной борьбе широкое повстанческое движение, имеющее глубокие крестьянские корни, довольно проблематично, даже используя институты заложников, ответчиков, артиллерийские обстрелы сел и прочие мер подавления. И совсем катастрофичным для советской власти было бы единение повстанческих тенденций с оппозиционными процессами в различных социальных слоях городского населения. Поэтому, кроме реальных противников советского строя, которые своими вполне конкретными действиями подрывали обороноспособность государства, к числу врагов советской власти все чаще стали относить отдельных лиц, а то и группы людей, которые только подозревались в подобной деятельности. С развитием в стране обстановки подозрительности стремительно расширялось представление о внутренних врагах советского государства. К ним стали относить целые политические партии, в первую очередь из числа недавних противников большевиков, большие социальные группы, выделенные по профессиональному, территориальному, национальному или иным признакам. Апофеозом политического недоверия стало зачисление в списки врагов советской власти целых народов, что явилось продолжением уже упоминавшейся практики коллективной ответственности. Эти взгляды И. Сталина и его единомышленников оформлялись в виде политических установок высших органов коммунистической партии и становились руководством в повседневных действиях всех государственных органов, общественных организаций и объединений. Внутри самой коммунистической партии сложилась обстановка, в соответствии с которой враждебной советскому государству деятельностью стали считаться не только выступления против линии партии, но и любые высказанные сомнения о ее правильности. Постепенно такой подход стал критерием лояльного отношения к советской власти для всего населения СССР. Спецслужбы в таких условиях не могли быть вне диктата руководящего ядра коммунистической партии, уже хотя бы потому, что их ряды пополнялись преимущественно за счет наиболее активных членов РКП(б) - ВКП(б). Однако неверно было бы утверждать, что тотальная подозрительность спецслужбам была навязана полностью извне. По мере укрепления тоталитарного режима менялись и отношения между руководящей партией и специальными службами государства, которые все больше стали использоваться сталинским окружением для захвата инициативы во внутрипартийной борьбе, а затем и для расправы, сначала над наиболее сильными соперниками, а вскоре и над любой оппозицией. Между руководством коммунистической партии и советскими спецслужбами сложились довольно сложные взаимосвязи. И. Сталин и преданное ему Политбюро ЦК определяли основные направления деятельности спецслужб и требовали неукоснительного исполнения своих политических установок. Спецслужбы, реализуя волю политического руководства, отчитывались о полученных результатах перед высшими партийными инстанциями. Сложность ситуации для спецслужб заключалась в том, что эта воля причудливо объединяла в себе как стремление И. Сталина и его единомышленников обеспечить безопасность пролетарского государства от реальных противников советской власти, так и их тайные намерения избавиться от соперников во внутрипартийной борьбе, а впоследствии и от любых инакомыслящих. Эту двойственность верно подметил Б. Курашвилли, который писал: «Теория обострения классовой борьбы в те годы ошибочная крайность. Другая крайность - «теория» полного социального единодушия, отсутствие врагов, социальной сознательности и полной лояльности кулаков и т. п.»136. Трагедия спецслужб заключалась в том, что они вынуждены были свою деятельность осуществлять под лозунгом борьбы с врагами народа, в которую И. Сталин и высшие партийные органы втянули все население Советского Союза, постоянно меняя образ врага в соответствии с политической конъюнктурой. Здесь возникает важный вопрос - была ли у советских спецслужб в тех конкретно исторических условиях возможность сместить приоритеты в своей работе в пользу борьбы с реальными противниками советского государства. Исходя из той информации, которая доступна сегодня, ответ на этот вопрос, скорее всего, должен быть отрицательным. Так как по мере укрепления тоталитарного режима все более усиливался личный контроль И. Сталина за деятельностью государственных и партийных спецслужб, что не только не вызывало неприятия в общественном сознании, а всячески поддерживалось и одобрялось. Однако необходимо отметить, что в распоряжении советских спецслужб все-таки были возможности оказать позитивное влияние на происходившие в стране внутриполитические процессы и ограничить в какой-то степени размах шпиономании. Но эти возможности остались нереализованными. Это произошло в первую очередь потому, что в деятельности спецслужб постепенно стали смещаться приоритеты. Это хорошо, например, иллюстрирует практика выявления посягательств на обороноспособность СССР со стороны иностранных разведок и враждебных элементов внутри страны, где все чаще агентурно-оперативные меры борьбы с противником стали подменяться судебно-следственными мерами. Отход от оперативных методов выявления посягательств на безопасность советского государства постепенно привел к деградации оперативно-профессионального мастерства советских спецслужб, которое с трудом начало складываться на рубеже 20-30-х годов, вызвал падение спроса на высококвалифицированного агентурис-та-разработчика, чьими профессиональными усилиями вполне можно было внести ясность и объективность во многие неоправданные обвинения граждан в шпионской деятельности против Советского Союза. К великому сожалению, этому не суждено было сбыться. Однако даже если бы спецслужбы пошли по этому пути их поджидали немалые трудности, т. к. в теории и практике советской юстиции все шире утверждался обвинительный подход, в центре которого стоял печально известный тезис о «царице доказательств» - решающей значимости признательных показаний обвиняемого или подсудимого. К тому же, следует помнить, что репрессии не миновали и самих сотрудников спецслужб. По некоторым подсчетам их было репрессировано более двадцати тысяч. Наверняка реальное количество потерь больше, ибо существование партийных спецслужб долгое время в советской литературе замалчивалось. В первую очередь жертвами репрессий становились наиболее квалифицированные специалисты, чей профессионализм и вера в революционные идеалы позволяли занимать весьма независимую позицию и отстаивать свои взгляды, особенно в ситуациях связанных с обвинениями в шпионской и террористической деятельности авторитетных участников революционного прошлого. Приходящие им на смену работники в профессиональном отношении были подготовлены, как правило, значительно слабее. Не обладая необходимым уровнем оперативного мастерства, они, вместе с тем, весьма предвзято относились к опыту, накопленному их предшественниками, т. к. в его формировании участвовали многие уже арестованные к тому времени сотрудники. В такой ситуации многие из вновь прибывших сотрудников предпочитали в оперативной работе неукоснительно ориентироваться на установки высших партийных инстанций и волю своих руководителей. А какой она могла быть, весьма наглядно иллюстрируют слова многолетнего руководителя украинских чекистов В. Балицкого на одном из оперативных совещаний: «Вы знаете, что аппарат ГПУ это тот орган, который должен безоговорочно выполнять волю Центрального Комитета партии, которая передается через его Председателя. Если я прикажу стрелять в толпу независимо от того, кто бы там ни был - откажитесь - расстреляю всех - нужно безоговорочно выполнять мою волю»137. Поэтому если упомянутые оперативные сотрудники осознавали, что от них ждут жестких, а подчас и жестоких, решений и действий, хотя прямо и не требуя этого, то они без особых колебаний реализовывали эти ожидания. А в тех случаях, когда такие действия им прямо предписывались должностными инструкциями или распоряжениями начальников, они всецело старались свой низкий профессиональный уровень компенсировать своим служебным рвением в практике репрессий. О том, что в жернова репрессий втягиваются не социально чуждые пролетариату элементы, а бывшие активные революционеры, участники гражданской войны и простые рядовые труженики, в спецслужбах теперь задумывались не часто. Те немногие сомнения, которые все же возникали, решались просто - дополнением образа внутреннего врага новыми социальными категориями граждан, создаваемых по профессиональному, национальному, партийному, территориальному и иному признаку. Идея такого циничного подхода принадлежала И. Сталину. Она была им опробована в процессе внутрипартийной борьбы за власть, а затем его сторонниками привнесена в деятельность советских спецслужб и положила начало страшной цепной реакции. Выполняя политические установки партийного руководства, спецслужбы проводили широкомасштабные аресты. Опираясь на эти аресты, центральные, партийные органы призывали спецслужбы к расширению масштабов политических репрессий, определяя все новые и новые категории неблагонадежных соотечественников. Затем все повторялось. В таких условиях в спецслужбах стали пользоваться спросом не дотошные аналитики и мастера агентурной комбинации, а сотрудники способные в сжатые сроки добыть у арестованных признательные показания в шпионской, террористической и иной враждебной деятельности. Особый спрос был на показания, свидетельствующие о разветвленной враждебной деятельности советских граждан в оборонной промышленности, наиболее важных отраслях народного хозяйства, армии, правоохранительных органах, органах власти и управления. Понятно, что добыть подобные показания у большинства невиновных людей можно было, только применив к ним жестокие меры воздействия, которые вызывали у жертвы сильные физические и моральные страдания. Подобную модель поведения чекистов иногда вольно или невольно укрепляли признанные лидеры большевистского движения. Вот, что говорил, например, С. Киров на собрании сотрудников областного ГПУ в Ленинграде: «Надо прямо сказать, что ЧК-ГПУ - это орган призванный карать, а если попросту изобразить это дело, не только карать, а карать по-настоящему, чтобы на том свете был заметен прирост населения, благодаря деятельности нашего ГПУ»138. Вряд ли после подобного напутствия партийного лидера обсуждение проблем милосердия в среде чекистов могло быть популярным занятием. Ситуация усугублялась тем, что в общественном сознании постепенно формировалась убежденность, что признательные показания обвиняемых в государственных преступлениях вполне оправдывают применявшиеся к ним жестокие меры воздействия. Не малую лепту в это внесли сами спецслужбы, а также широкое пропагандистское обеспечение крупных политических процессов, характерное для 30-х годов. В основе этого заблуждения лежал тезис о том, что признание обвиняемого является приоритетным доказательством его виновности. Эта порочная формула была весьма распространенной, как уже упоминалось, в правовой теории и практике того периода. То, что общественное сознание советских людей сравнительно легко поддалось деформирующему влиянию очередной волны социального насилия и столь быстро свыклось с его новыми проявлениями, позволяет предположить, что в мироощущении большинства советских граждан развернувшиеся политические репрессии продолжили череду неотвратимых кровавых событий, преследующих их с начала столетия и мало зависящих от политического устройства страны. Процесс обесценивания человеческой жизни, ужесточения общественных нравов, начавшийся в эпоху царизма, продолжался и при советской власти. В Украине это было особенно заметно в период голодоморов 1921-1922 и 1932-1933 гг., когда украинский народ понес колоссальные потери и приостановился в своем естественном развитии. На фоне этих абсолютно неоправданных людских потерь сложно было формироваться человеколюбию, развиваться чувствам сопереживания человеческим страданиям. К тому же в повседневную жизнь населения все чаще вторгались классовые регуляторы человеческих отношений, которые проповедовали жестокую нетерпимость к политическим противникам. Поэтому неудивительно, что когда такие противники объявлялись, их, чаще всего, встречало сформированное официальной пропагандой общественное мнение, сплоченное на острой ненависти и желании кровавой расправы над ними. Таким образом, первыми выплескивались те чувства, которые прочнее всего сформировались в обстановке общественного страха и кровопролития, сопровождавших жизнь нескольких поколений с начала XX века. При этом мало кто задумывался, насколько справедливо к своим политическим противникам относились нынешние обреченные, беспечно полагая, что в таких вопросах И. Сталин и его окружение не дадут возможности совершиться социальной несправедливости. Не были в этом отношении исключением и советские спецслужбы. Располагая в силу своей компетенции проверенными данными об устремлениях иностранных спецслужб к оборонному потенциалу СССР, находясь постоянно в контакте с вражеской разведкой, спецслужбы незаметно для себя переступили ту грань, за которой тайная борьба с агентурой противника стала стремительно отягощаться их участием в борьбе за власть среди руководства компартии, где крепнущая сталинская группировка использовала спецслужбы для физического устранения своих противников. В происшедшем вряд ли следует искать амбициозные попытки спецслужб узурпировать власть в стране, как это пытается представить ряд авторов. Во-первых, границы их компетенции четко устанавливались высшими партийными органами, а затем доводились до них в порядке установленной юридической процедуры. Во-вторых, сталинский режим приложил немало усилий, чтобы вмешательство спецслужб во внутрипартийные конфликты проходило под предлогом едва ли не защиты отечества. Не следует забывать, что строительство социализма в СССР породило те реалии, которые весьма отличались от светлых идеалов борцов с царизмом. Большевистскому руководству это тревожное расхождение было гораздо безопаснее объяснять происками внутренних и внешних врагов, нежели признавать ошибочность собственной стратегии и тактики. К тому же, подобное объяснение возникающих проблем было проще внедрять в общественное сознание народных масс, которые чередой кровопролитных конфликтов XX столетия были уже подготовлены к восприятию образа очередного врага. Для укрепления этой идеи обществу необходимо было предъявить конкретного противника, мешавшего строить светлое будущее. И такой противник волей большевистских вождей всегда появлялся. Вначале в лице представителей социально чуждых классов, позже их сменили недавние союзники и попутчики большевиков, а затем очередь дошла и до соратников по партии. Первыми в списки врагов попадали старые революционеры, не желавшие мириться со сталинским социализмом, следующими - те, кто потенциально мог быть опасен укрепляющемуся сталинскому авторитаризму. Приводимые выше рассуждения со всей очевидностью показывают несостоятельность широко распространенного в литературе о советских спецслужбах мифа о том, что массовые репрессии межвоенного периода, особенно во второй половине 30-х годов, стали возможны только потому, что руководство спецслужбами, и органами госбезопасности в частности, захватили политические авантюристы, которые предприняли все меры для того, чтобы вывести спецслужбы из-под контроля коммунистической партии. Далее сторонники этой точки зрения утверждают, что, добившись поставленной цели, руководители спецслужб в борьбе за власть приступили к планомерному уничтожению всех тех, кто мог помешать им в реализации преступных замыслов. Рожден этот миф был вскоре после смерти И. Сталина для того, чтобы снять с действовавшего в то время партийного руководства ответственность за необоснованные репрессии советского народа и отвлечь общественное мнение от объективного исследования политического террора 30-х годов. В последующие годы миф этот незначительно видоизменился, в основном за счет признания более активной роли отдельных партийных функционеров в организации политических репрессий в стране, но с непременным сохранением прежнего акцента на авантюрных политических устремлениях руководства органов госбезопасности. В советское время рождение и поддержание этого мифа было обусловлено распространенной практикой частичного разрешения острых социальных проблем и замалчивания исторических событий, в которых партийная и государственная власть выглядели далеко не лучшим образом. Обращение к тому же мифу в постсоветских условиях свидетельствует либо о нигилистическом отношении к тайной политической деятельности советских спецслужб, либо представляет собой очередную попытку дистанцировать многочисленных партийных функционеров от результатов их деятельности опосредованной спецслужбами. Такая интерпретация прошлого в первую очередь направлена на укрепление позиций современных лидеров коммунистического движения, готовых представить органы госбезопасности СССР главными и чуть ли не единственными организаторами политических репрессий, чтобы на этом фоне демонстрировать преемственность в своей политике незапятнанных моральных ориентиров исторического прошлого.