Сентябрь, 1916


Четверг, 1 сентября (14 сентября). [1]

Мемуары Палеолога [2]

С некоторого времени ходят слухи, что Распутин и Штюрмер не ладят больше друг с другом: их не встречали больше вместе; они больше не бывали друг у друга. Между тем, они видятся и совещаются ежедневно. Совещания их происходят по вечерам в самом секретном месте в Петрограде, в Петропавловской крепости. Комендантом романовской Бастилии состоит генерал Никитин, дочь которого принадлежит к числу пламеннейших поклонниц "старца". Через нее-то и обмениваются посланиями Штюрмер и Гришка; она отправляется за Распутиным в город и привозит его в своем экипаже в крепость; в доме коменданта, в комнате самой m-lle Никитиной, и сходятся сообщники. Почему они окружают себя такой тайной? Почему они выбрали это таинственное место? Почему сходятся они лишь после наступления ночи? Может быть, чувствуя, что на них тяготеет всеобщая ненависть, они хотят скрыть от публики близость своих отношений. Может быть, они боятся, как бы бомба анархиста не помешала их свиданиям. Но из всех трагических сцен, о которых хранит воспоминание страшная государственная тюрьма, есть ли более зловещая, чем эти ночные встречи двух злодеев, губящих Россию?

Дневники Николая [3]

Все утро лило. В 12 1/2 ч. Эмир Бухарский прибыл и завтракал со свитой в столовой. В 2 часа простились с ним. Погода исправилась. Поехали в первый лес по шоссе на Оршу. Гуляли и искали грибы. Как всегда Аликс пила у меня чай. Занимался спокойно до 8 ч. Обедали в поезде с Мишей, Дмитрием и Игорем. Провели вечер вдвоем. 



Пятница, 2 сентября (15 сентября).

Мемуары Палеолога

Мне уже неоднократно приходилось упоминать в этом дневнике, что у русских нет точного представления о пространстве, что они вообще довольствуются неопределенными расчетами, приблизительными цифрами. Но и их представление о времени не менее смутно. Сегодня я еще раз был поражен этим, присутствуя у Штюрмера на военном совещании, на котором рассматривались способы оказать помощь Румынии. В изложенной нам программе перебросок большинство дат остаются неопределенными, сроки недостаточны или слишком продолжительны, согласование проблематично; мы спорим в тумане. Эта неспособность представить себе отношения между фактами во времени еще больше чувствуется, естественно, у безграмотных, составляющих массу. И этим замедляется вся экономическая жизнь русского народа. Явление это, впрочем, легко объяснить, если допустить, что точное представление времени есть ничто иное, как порядок последовательности, введенный в наши воспоминания и проекты, организация наших внутренних образов относительно точки опоры, каким является наше настоящее состояние. А у русских чаще всего эта точка опоры колеблется и затуманена, потому что их восприятие действительности никогда не бывает особенно отчетливым, потому что они не ограничивают ясно своих ощущений и идей, потому что их внимание слабо, потому что, наконец, их рассуждения и расчеты всегда почти смешаны с мечтою.


Дневники Николая

День простоял прохладный и полусерый. Завтракали в столовой. Ген. Корнилов, только что бежавший из плена в Австрии, прибыл сюда через Румынию. Днем совершили прогулку в арх[иерейский] лес, переезжали через Днепр на душегубке и возились в кустах. После чая поговорил с Мишей. Читал. Обедали в поезде с ним, Дмитрием, и Н. П. [Саблиным]. Осмотрели мой поезд, пришедший из ремонта.! 



Суббота, 3 сентября (16 сентября).

Мемуары Палеолога

Под растущим напором болгар румыны постепенно очищают Добруджу. И каждый день, каждую ночь австрийские аэропланы, вылетев из Рущука, бомбардируют Бухарест. С того дня, когда была отвергнута конвенция Рудеану, эти несчастья легко было предвидеть. Румынское правительство дорого платится за ошибку, которую оно совершило, направив все свои военные усилия на Трансильванию, дав себя обмануть несколькими неопределенными словами, дошедшими из Софии, и, в особенности, вообразив, что болгары могли отказаться отомстить с оружием в руках за свое поражение и унижение в 1913 г.


Дневники Николая

Такой же прохладный день. Доклад был непродолжительный. В, 21/2 отправились вверх к тому же месту. Покатался с Татьяной и Граббе в двойке; затем была возня в кустах. Вернулись к чаю и в 6 ч. поехали ко всенощной. Читал до 8 ч. Обедали в поезде с Дмитрием и Н. П. [Саблиным]. 



Воскресенье, 4 сентября (17 сентября).

Мемуары Палеолога

Сегодня вечером в Мариинском театре идут два балета и в обоих главную роль исполняет Карсавина. Роскошная зала с лазоревой драпировкой с золотыми гербами переполнена: сегодня открытие зимнего сезона, возобновление балетов, в которых русское воображение с наслаждением следит, сквозь музыку, за игрой изменчивых форм и ритмических движений. Начиная креслами партера и кончая последним рядом верхней галлереи, я вижу лишь радостные и улыбающиеся лица. Во время антрактов ложи оживляются легкими разговорами, заражающими весельем блестящие глаза женщин. Неприятные мысли о текущем моменте, зловещие картины войны, мрачные перспективы будущего рассеялись, как бы по мановению волшебного жезла, при первых звуках оркестра. Приятное очарование застилает все глаза. Автор "Исповеди курильщика опиума", Тома де Кэнсэ, рассказывает, что опиозное снадобье часто доставляло ему иллюзию музыки. Русские, наоборот, требуют от музыки действия опиума.


Дневники Николая

Погода была сырая и нехорошая. Были вместе у обедни. После завтрака отправились по шоссе на Оршу. Погуляли и перешли пешком Городокский мост. В 4 1/2 приехали в поезд. Пили чай вместе и в 6час. простились. Аликс с дочками уехала на север. Читал до 8 час. Обедал со всеми. Вечером занимался и писал. 



Вторник, 6 сентября (19 сентября).

Мемуары Палеолога

Зима уже дает о себе знать. Медленный, невидимый и холодный дождь заволок бурое небо как бы снежным паром. С четырех часов становится темно. Кончая около этого времени свою прогулку, я проезжаю мимо небольшой церкви Спасителя, которая высится на берегу Невы близ арсенала.

Я останавливаю экипаж и иду осмотреть этот поэтический храм, в который я не заглядывал с начала войны. Это один из немногих петроградских храмов, где не режет глаз условный и пышный стиль итало-германской архитектуры; это, может быть, единственный, где вдыхаешь атмосферу сосредоточенности, мистический аромат. Построенный в 1910 г. в память 12.000 моряков, погибших во время войны с Японией, он является воспроизведением прелестного экземпляра московского зодчества XII века, церкви в Боголюбове близ Владимира. Извне простые, ясные линии, римские арки и стройный купол. Внутри, в темном полумраке, голые стены украшены одними только бронзовыми досками, на которых выгравированы имена всех судов, офицеров и матросов, погибших в Порт-Артуре, во Владивостоке, при Цусиме. Я не знаю ничего трогательнее этого некролога... Но волнение усиливается, доходит до экстаза, когда ваш взор обращается к иконостасу.

В глубине темной ниши Христос сверхчеловеческого роста несется, сияет в золотом ореоле над темными волнами. Величественностью позы, широтой жеста, бесконечной скорбью, которую излучают глаза, образ напоминает самые прекрасные византийские мозаики. Когда я пришел сюда в первый раз, в начале 1914 г., я не понял всего патетического символизма этого священного лика. Теперь он представляется мне поразительно величественным и выразительным; он как бы передает последнее видение, которое поддержало, успокоило, очаровало тысячи и тысячи людей в минуту агонии во время этой войны. По естественной ассоциации я вспомнил, что Распутин сказал как-то царице, заплакавшей при известии об огромных потерях в большом сражении: "Утешься. Когда мужик умирает за своего царя и свое отечество, еще одна лампада тотчас зажигается перед престолом господним".


Дневники Николая

Немного потеплело. Доклад был недлинный. Принял ген. Некрасова. После завтрака — Григоровича и Русина. 

В 2.45 отправились вверх по Днепру к берегу с кустами. Покатался с Граббе и Дм[итрием] Шерем(етевым] в двойке и погулял. В 6 час. поехали в кинематограф. Вечером занимался.



Среда, 7 сентября (20 сентября).

Мемуары Палеолога

По всей линии румынского фронта приводится в исполнение план Гинденбурга. В Добрудже и по Дунаю, в округе Орсовы и в ущельях Карпат, германские, австрийские, болгарские и турецкие силы оказывают смыкающееся и непрерывное давление, под которым румыны всегда отступают.


Дневники Николая

Потеплело еще, но день простоял серый. За завтраком играла музыка на дворе. Поехали по Бобруйскому шоссе к памятнику-часовне. Алексей остался в лесу, а я погулял по большой дороге. После чая принял Мамантова. Читал до 11 ч. 



Пятница, 9 сентября (22 сентября).

Мемуары Палеолога

Неужели политическая карьера Штюрмера находится в опасности? Меня уверяют, на основании правдоподобных признаков, что его ожесточенный враг, министр юстиции Хвостов, погубил его во мнении царя, разоблачив пред царем подкладку дела Мануйлова и напугав его перспективой неминуемого скандала. Какова эта подкладка? Об этом ничего не знают; но несомненно, что между Штюрмером и директором его секретариата есть труп или несколько трупов. Говорят даже, что уже намечен преемник Штюрмера на посту председателя совета министров.

Это будто бы теперешний министр путей сообщения Александр Федорович Трепов. Я мог бы себя только поздравить с таким выбором: Трепов честен, умен, трудолюбив, энергичен и патриот. Обедал сегодня в ресторане Донон с Коковцевым и Путиловым. Бывший председатель совета министров и богатейший банкир соперничают друг с другом в пессимизме; один превосходит другого. Коковцев заявляет:

-- Мы идем к революции.

Путилов возражает:

-- Мы идем к анархии.

Для большей точности он прибавляет:

-- Русский человек не революционер; он анархист. А это большая разница. У революционера есть воля к восстановлению; анархист думает только о разрушении.


Дневники Николая

Стало холоднее. Доклад был длинный. Написав, как всегда, письмо Аликс, поехал туда же. Продолжали рыть в том же месте. От 6 1/4 до обеда принимал Барка. Вечером занимался. 



Суббота, 10 сентября (23 сентября).

Мемуары Палеолога

Чтоб облегчить положение Румынии, союзники наступают на всех фронтах. В Артуа и Пикардии англичане и французы берут штурмом длинную линию германских траншей. В округе Изонцо итальянцы форсируют наступление к востоку от Горицы. В Македонии англичане переходят через Струму, между тем как французы и сербы, захватив Флорину, стремительно гонят болгар по направлению к Монастырю. На Волыни от Пинских болот до района к югу от Луцка русские тревожат австро-германцев. В Галиции они продвигаются к Лембергу и к юго-западу от Галича. Наконец, на буковинских Карпатах они отбили у неприятеля несколько позиций к северу от Дорна-Ватра.


Дневники Николая

Хороший солнечный день. Днем усиленно поработали там же и нашли лошадиные кости. 

После чая принял Штюрмера, а вечером гр. Нирода, кот. приехал за мин. двора



Воскресенье. 11 сентября (24 сентября).

Дневники Николая

Необычное для меня воскресенье без обедни. Пошел пораньше к докладу, оделся в китель со всеми орденами и в 12 ч. поехал с Алексеем встречать японского принца Канина. Почет. кар. от Георгиевского батальона и весь штаб выстроились на военной платформе. В 12 1/2 пришел поезд, откуда вылезли Георгий Михайлович, принц и вся его свита. Вернулся с Ал[ексеем] домой. Он прибыл до часа, я ему передал орд. Св. Андрея. Затем состоялся завтрак с музыкой и тостами. В 3 часа отправились к тому же месту. Продолжали прокапывать туннель с двух концов. Когда уезжали, встретились с Канином и Георгием. Принял доклад Бориса. В 8 час. был обед, после кот. простился с японцами — они уехали в Киев. Вечером читал.


Вторник, 13 сентября (26 сентября).

Мемуары Палеолога

В Афинах положение ухудшается: дуэль между королем и Венизелосом находится в решительной фазе. Один русский журналист, о близости которого к Штюрмеру я знаю, пришел ко мне и сообщил по секрету, что "некоторые особы при дворе" предвидят без огорчения возможность династического кризиса в Греции и возлагают даже некоторую надежду на французское правительство в смысле ускорения этого кризиса, "который был бы так благоприятен для дела союзников". Я ему осторожно отвечаю, что идеи, которыми руководится Бриан в своей политике по отношению к Греции, отнюдь не требуют династического кризиса и что королю Константину предоставляется самому осуществить великолепную программу национального расширения, которую предлагают ему союзные правительства. Он не настаивает.

Игру Штюрмера и "особ при дворе", орудием которых является этот журналист, нетрудно разгадать. Сторонники русского самодержавия, очевидно, не могли бы способствовать низвержению трона. Но если события в Греции должны привести к объявлению республики, не лучше ли было бы, -- говорят они себе, -- прекратить кризис, заменив одного монарха другим?.. Кандидатов в русской царской фамилии хватит! А так как самодержавному правительству не пристало заниматься такой грязной работой, как низвержение короля, то правительству французской республики сам бог велел заняться этой неприятной операцией. Двоюродный брат микадо, принц Котохито Канин, прибывает завтра в Петроград; он приезжает отдать царю Николаю визит, который великий князь Георгий Михайлович недавно сделал императору Иашихито. По распоряжению полиции на главных улицах множество русских и японских флагов.

Эти приготовления внушают мужикам странные мысли. В самом деле, мой морской атташе, майор Галдо, рассказывает мне, что только что на Марсовом поле его извозчик обернулся к нему и, указывая на занятых обучением новобранцев, спросил его насмешливым тоном: -- Зачем их обучают? -- Да для того, чтоб драться с немцами. -- Зачем?.. Вот я в 1905 г. участвовал в кампании в Манчжурии; был даже ранен при Мукдене. Ну, вот! а сегодня видишь, все дома украшены флагами, а на Невском стоят триумфальные арки в честь японского принца, который должен приехать... Через несколько лет то же самое будет с немцами. Их тоже будут встречать триумфальными арками... Так зачем же убивать тысячи и тысячи людей, ведь, -- все это, наверное, кончится тем же, что и с Японией?


Дневники Николая

Чудный теплый день. После завтрака отправились вверх по Днепру к старому месту. Покатался с Дмитрием и Долгоруковым в двойке, пешком пришел назад и жрал картошку с другими. В 6 час. пошел ко всенощной. Принял Н. И. Иванова, возвратившегося из командировки в Финляндию. После обеда занимался.



Среда, 14 сентября (27 сентября).

Мемуары Палеолога

Штюрмер провел три дня в Могилеве при царе. Он, говорят, очень ловко оправдался. Из дела Мануйлова он кое-как выпутался, уверяя, что погрешил лишь снисходительностью и простодушием. Наконец, он поставил на вид, что близок созыв Думы, что революционные страсти кипят и что более, чем когда-либо, важно не ослаблять правительства. Он напрасно потратил бы свое красноречие, если бы царица не поддержала его со своей упорной энергией. Он спасен. Я видел его сегодня в его кабинете; вид у него спокойный и улыбающийся. Я расспрашиваю его прежде всего о военных делах:

-- Отдает ли себе генерал Алексеев точный отчет в высоком преимущественном интересе, какой представляет для нашего общего дела спасение Румынии?

-- Я имел возможность убедиться, что генерал Алексеев придает очень большое значение операциям в Добрудже. Так, четыре русские и одна сербская дивизии перешли уже Дунай; скоро будет отправлена вторая сербская дивизия. Но это максимум того, что царь разрешает сделать в этой области. Вы, ведь, знаете, что у Ковеля и Станислава нам приходится бороться с огромными силами. Он подтверждает то, что сообщили мне, с другой стороны, мои офицеры, а именно, что русские войска в Галиции понесли в последнее время чрезвычайно большие потери без заметного результата. От Пинска до Карпат им приходится сражаться с 29 германскими дивизиями, 40 австро-венгерскими и двумя турецкими; их задача чрезвычайно затруднена недостатком тяжелой артиллерии и аэропланов.

Затем мы говорим о министерском кризисе, разразившемся в Афинах, и о национальном движении, организующемся вокруг Венизелоса.

-- У меня еще не было времени прочитать все телеграммы, полученные этой ночью; но я могу теперь же сообщить вам, что царь отозвался о короле Константине в очень суровых выражениях.


Дневники Николая

Опять стало холоднее. Доклад был длинный. В 2 1/2 отправились вверх по Днепру. Гулял, покатался с Алексеем в двойке и ел картошку. В 6 час. поехали в кинематограф. Занимался весь вечер. 



Четверг, 15 сентября (28 сентября).

Мемуары Палеолога

Театральный трюк в Греции. Венизелос и адмирал Кундуриотис тайно отплыли в Крит, где повстанцы объявили себя за Антанту. Националистические манифестации проходят по улицам Афин. В то же время тысячи офицеров и солдат собираются в Пирее, требуя отправления в Салоники для вступления в армию генерала Саррамб. Я обсуждаю вместе со Штюрмером возможные последствия этих событий:

-- От нас зависит, -- говорю я, -- чтобы положение изменилось в нашу пользу, если мы будем действовать сколько-нибудь скоро и решительно.

-- Конечно... конечно...

Затем, неуверенно, как бы подыскивая слова, он возражает:

-- Что мы сделаем, если король Константин станет упорствовать в своем сопротивлении?

И странно смотрит на меня взглядом вопрошающим и убегающим. Он повторяет свой вопрос.

-- Что сделаем мы с королем Константином?

Если это не намек, то это, по меньшей мере, приманка и явно связанная с псевдо-конфиденциальным сообщением русского журналиста. Я отвечаю в уклончивых выражениях, что афинские события мне еще недостаточно точно известны, чтобы я мог рисковать формулировать практическое мнение. Я прибавляю:

-- Я предпочитаю к тому же подождать, пока г. Бриан ознакомит меня с своей точкой зрения; но я не премину сообщить ему, что, по вашему мнению, настоящий кризис непосредственно задевает короля Константина.

Затем мы переходим к другим сюжетам: визит принца Канина, неудача военных операций в Добрудже и в Трансильванских Альпах и пр. Уходя, я замечаю на панно кабинета три гравюры, которых там не было накануне. Одна изображает венский конгресс, вторая -- парижский, третья -- берлинский.

-- Я вижу, уважаемый господин председатель, что вы окружили себя знаменательными изображениями?

-- Да, вы знаете, я страстно люблю историю. Я не знаю ничего более поучительного...

-- И более обманчивого.

-- О, не будьте скептиком. Нельзя никогда достаточно верить!.. Но вы не замечаете самого интересного.

-- Не вижу...

-- Вот это пустое место.

-- Ну, что же?

-- Это место, которое я оставляю для картины ближайшего конгресса, который будет называться, если бог меня услышит, московским конгрессом.

Он перекрестился и закрыл на мгновение глаза, как бы для краткой молитвы. Я отвечаю просто.

-- Но разве будет конгресс? Разве мы не условились заставить Германию согласиться на наши условия?

Увлеченный своей мыслью, он повторяет в экстазе:

-- Как это было бы прекрасно в Москве!.. Как это было бы прекрасно!.. Дай бог, дай бог!

Он даже видит себя канцлером империи, преемником Нессельроде и Горчакова, открывающим конгресс всеобщего мира в Кремле. В этом его мелочность, глупость и самовлюбленность обнаруживаются в полной мере. В тяжелой задаче, одной из самых тяжелых, когда-либо ложившихся на человеческие плечи, он видит лишь повод к бахвальству... и личным выгодам. Вечером я в парадной форме опять прихожу в министерство иностранных дел, где председатель совета министров дает обед-гала в честь принца Канина. Слишком много света, цветов, серебра и золота, слишком много блюд, лакеев, музыки. Это настолько же оглушительно, насколько и ослепительно. Я помню, что при Сазонове в доме царил лучший тон и официальная роскошь сохраняла хороший вкус. За столом председательствует великий князь Георгий Михайлович; я сижу налево от Штюрмера. Во время всего обеда мы говорим лишь о вопросах банальных. Но за десертом Штюрмер ex abrupto говорит мне:

-- Московский конгресс!.. Не думаете ли вы, что это было бы великолепным освящением франко-русского союза. Сто лет спустя после пожара наш святой город был бы свидетелем того, как Россия и Франция провозглашают мир всего мира...

И он с интересом начинает развивать эту тему. Я возражаю:

-- Мне совершенно неизвестно мнение моего правительства о месте ближайшего конгресса и меня даже удивило бы, при данном состоянии наших военных операций, если бы г. Бриан остановил свое внимание на столь отдаленной возможности. Я, впрочем, и не желаю, как я уже говорил вам утром, чтобы конгресс состоялся. Но моему мнению, мы в высокой степени заинтересованы в урегулировании общих условий мира между союзниками, чтобы заставить наших врагов принять их en bloc. Часть работы уже сделана, мы пришли к соглашению по вопросам о Константинополе, проливах, Малой Азии, Трансильвании, Адриатическом побережье и пр. Остальное будет сделано в свое время... Но, прежде всего и сверх всего, подумаем о победе. Девизом нашим должно было бы быть: Primum et ante omnia -- vincere!... За ваше здоровье, мой дорогой председатель!

В течение вечера я беседовал с принцем Канин. Упомянув о своем долгом пребывании во Франции, в Самюрской школе, он говорит о том, как он тронут сердечным приемом императора и какое приятное впечатление произвел на него прием толпы. Мы говорим о войне. Я замечаю, что он избегает всякого определенного мнения, всякого суждения о ситуациях и фактах. Под его холодно хвалебными формулами я чувствую его презрение к побежденным в 1905 г., так плохо использовавшим данный им урок.


Дневники Николая

Ясный холодный день. Чувствуется приближение осени. В 2 1/2 пошли на моторах вверх; сделал хорошую прогулку с Долгоруковым. После чая принял доклад Сандро в штабе. Читал до и после обеда. 


Из мемуаров в.к. Александра Михайловича [4]

Верховный Главнокомандующий пятнадцатимиллионной армией сидел бледный и молчаливый в своей Ставке, переведенной ранней осенью в Могилев. Докладывая Государю об успехах нашей авиации и наших возможностях бороться с налетами немцев, я замечал, что он только и думал о том, когда же я наконец окончу мою речь и оставлю его в покое, наедине со своими думами. Когда я переменил тему разговора и затронул политическую жизнь в С. Петербурге, в его глазах появились недоверие и холодность. Этого выражения, за всю нашу сорокалетнюю дружбу, я еще у него никогда не видел.

Я остался к завтраку, который был подан в саду, прилегавшем к канцелярии Ставки. Беседа была натянутой. Присутствовавшие были главным образом заинтересованы живыми репликами двенадцатилетнего Цесаревича, приехавшего в гости к своему отцу в Могилев. После зaвтpaкa я отправился к моему брату Великому Князю Сергею Михайловичу, бывшему генерал-инспектором артиллерии и имел с ним беседу. По сравнению с Сергеем Михайловичем, брат мой — Николай Михайлович был прямо оптимистом! Последний по крайней мере находил средства к борьбе в виде необходимых реформ. Настроение Сергея было прямо безнадежным. Живя в непосредственной близости от Государя, Сергей видел, как приближается катастрофа:

— Возвращайся к своей работе и моли Бога, чтобы у нас не произошло революции еще в течение года. Армия находится в прекрасном состоянии. Артиллерия, снабжение, технические войска — все готово для решительного наступления весною 1917 года. На этот раз мы разобьем немцев и австрийцев, конечно, если тыл не свяжет свободу наших действий. Немцы могут быть спасены только в том случае, если спровоцируют у нас революцию в тылу. Они это прекрасно знают и стремятся добиться этого, во что бы то ни стало. Если Государь будет поступать и впредь так, как он делал до сих пор, то мы не сможем долго противостоять революции.

Я вполне доверял Сергею. Его точный математический ум не был способен на необоснованные предположения. Его утверждения основывались на всесторонней осведомленности и тщательном анализе секретных донесений.

Наш разговор происходил в маленьком огородике, который был разведен позади квартиры Сергея.

— Это меня развлекает, — смущенно объяснил Сергей.

Я его понял и позавидовал ему. В обществе людей, помешавшихся на пролитии крови, разведение капусты н картофеля служило для моего брата Сергея отвлекающим средством, дающим какой-то смысл жизни. Что касается моих досугов, то я посвящал их размышлениям о банкротстве официального христианства




Пятница, 16 сентября (29 сентября).

Мемуары Палеолога

Экономическое положение в последнее время много ухудшилось. Вздорожание жизни служит причиной всеобщих страданий. Предметы первой необходимости вздорожали втрое, сравнительно с началом войны. Дрова и яйца даже вчетверо, масло и мыло впятеро. Главные причины такого положения, к несчастью, так же глубоки, как и очевидны: закрытие иностранных рынков, загромождение железных дорог, недостаток порядка и недостаток честности у администрации. Что же это будет, когда скоро придется считаться, кроме того, с ужасами зимы и с испытаниями холода, еще более жестокими, чем испытания голода?


Дневники Николая

Стало немного теплее. Доклад окончился в 12 час.; успел погулять в садике. В 2 1/2 поднялись по Днепру, покатались в двойках и ели картошку. Занимался до и после обеда. 



Суббота, 17 сентября (30 сентября).

Мемуары Палеолога

В Галиции происходит упорный бой между Стырью и Золотой Липой. Русские, перейдя в наступление, пытаются пробить брешь в районе Красне и Бржезан, в 50 километрах от Львова.


Дневники Николая

С ночи полил дождь и лил целый день. Алексей сидел дома в фонарике, т. к. у него немного распухла верхняя часть ступни. После завтрака принял Бориса и писал. Погулял в садике полчаса. Играл с Алексеем в Nain jaune. В 6 час. поехал ко всенощной. Вечером занимался. 



Воскресенье, 18 сентября (1 октября).

Мемуары Палеолога

Прием в японском посольстве в честь принца Канина. Один из самых блестящих вечеров, на нем присутствуют великие князья: Георгий, Сергей, Кирилл и пр. Я поздравляю моего коллегу Мотоно с успехом. Он отвечает мне со своими обычными тонкостью и флегмой: -- Да, довольно удачно... Когда я прибыл послом в Петроград в 1908 г., со мной едва говорили, меня никуда не приглашали, а великие князья делали вид, будто не знают меня... Теперь все изменилось. Цель, которую я себе поставил, достигнута: Япония и Россия связаны истинной дружбой... Во время давки у буфета я завожу беседу с высокопоставленным придворным сановником, Э..., который, подружившись со мной, никогда не упускает случая проявить предо мною свой подозрительный и неумеренный национализм. Я спрашиваю, что у него слышно нового. Как будто не расслышав моего вопроса, он указывает мне на Штюрмера, разглагольствующего в нескольких шагах от нас. Затем с трагическим выражением лица бросает мне: -- Господин посол, как это вы и ваш английский коллега до сих пор не положили конца изменам этого человека? Я его успокаиваю: -- Это сюжет, на который я охотно поговорю с вами... но в другом месте, не здесь. Вот приходите в четверг позавтракать tЙte Ю tЙte. -- Конечно, не премину.


Дневники Николая

К удивлению с утра погода была ясная и холодная. Пошел к обедне и затем к докладу, кот. был очень короткий. Кроме других завтракал Алек, вернувшийся из Рени, Галаца и Ясс. Погулял в садике до 4 час. Поиграл с Алексеем в Nain jaune. Читал до обеда; после принял ген.-адъют. кн. Белосельского. Разбирал письма и бумаги и привел их в порядок. 



Понедельник, 19 сентября (2 октября).

Мемуары Палеолога

Бой, завязавшийся между Стырью и Золотой Липой, продолжается успешно для русских, которые прорвали первые неприятельские линии и взяли 500 пленных. Но в районе Луцка, в ста километрах к северу, вырисовывается сильная контратака немцев.


Дневники Николая

Довольно хороший день. Алексею гораздо лучше, но трудно надевать сапог. В 2 1/2 поехал с Ниловым и Долгорук [овым] по шоссе на Оршу и сделал большую прогулку пешком; вернулся через Городокский мост ровно в 5 час. Читал и писал. 



Вторник, 20 сентября (3 октября).

Мемуары Палеолога

Штюрмеру удалось свалить своего смертельного врага, министра внутренних дел, Хвостова; ему, значит, больше нечего бояться дела Мануйлова. Новый министр внутренних дел -- один из товарищей председателя Думы, Протопопов. До сих пор император редко выбирал своих министров из среды народного представительства. Выбор Протопопова не представляет, однако, никакой эволюции в сторону парламентаризма. Далеко не так... По своим прежним взглядам Протопопов считается "октябристом", т.-е. очень умеренным либералом. В июне прошлого года он входил в состав парламентской делегации, отправленной в Западную Европу, и в Лондоне, как и в Париже, выказал себя горячим сторонником войны до конца. Но на обратном пути, во время остановки в Стокгольме, он позволил себе странную беседу с немецким агентом, Паулем Варбургом, и, хотя дело остается довольно темным, он несомненно говорил в пользу заключения мира.

По возвращении в Петроград, он сблизился с Штюрмером и Распутиным, которые скоро представили его императрице. Он быстро вошел в милость. Его сейчас же посвятили в тайные совещания в Царском Селе; ему давало на это право его знание тайных наук, главным образом, самой высокой и самой темной из них: некромантии. Кроме того, я достоверно знаю, что он был болен какой-то заразной болезнью, что у него осталось после этого нервное расстройство и что в последнее время в нем наблюдали симптомы, предвещающие общий паралич. Итак, внутренняя политика империи в хороших руках!


Дневники Николая

Полусерый день без ветра. Доклад продолжался два часа. Нога Алексея совсем поправилась. В 2 1/2 поехали на прогулку. Гулял по архиерейскому лесу. Алексей играл у костра с другой стороны шоссе. Поевши картошки, вернулись к 5 ч. домой. После чая — в кинемат. Вечером читал. 



Среда, 21 сентября (4 октября).

Мемуары Палеолога

Великий князь Павел (сегодня его тезоименитство) пригласил меня к обеду вечером вместе с великим князем Кириллом и его супругой, княгиней Викторией, великим князем Борисом, великой княгиней Марией Павловной второй, m-me Нарышкиной, графиней Крейц, Димитрием Бенкендорфом, Савинским и пр. Все лица как бы покрыты вуалью меланхолии. Действительно, надо быть слепым, чтобы не видеть зловещих предзнаменований, скопившихся на горизонте. Великая княгиня Виктория со страхом говорит со мной о своей сестре, королеве румынской. Я не смею ее успокаивать. Ибо румыны с великим трудом оказывают сопротивление на Карпатах и, если они сколько-нибудь ослабеют, наступит полная катастрофа.

-- Сделайте милость, -- говорит она, -- настаивайте, чтобы туда немедленно отправили подкрепление... Судя по тому, что пишет мне моя бедная сестра, -- а вы знаете, как она мужественна, -- нельзя больше терять ни одной минуты: если Румынии не будет без замедления оказана помощь, катастрофа неизбежна.

Я рассказываю ей о своих ежедневных настойчивых беседах со Штюрмером:

-- Теоретически он подписывается под всем, что я ему говорю, под всем, о чем я его прошу. На деле же он прячется за генерала Алексеева, который, кажется, не понимает опасности положения. А император смотрит на все глазами генерала Алексеева.

-- Император в ужасном состоянии духа.

Не объясняя ничего больше, она быстро встает и под предлогом, будто идет за папиросой, присоединяется к группе дам. Тогда я принимаюсь за каждого в отдельности, за великого князя Павла, великого князя Бориса и великого князя Кирилла. Они видели царя в последнее время; они живут в тесном общении с его приближенными: они, значит, занимают хорошее положение для того, чтоб доставить мне нужные сведения... Тем не менее, я остерегаюсь расспрашивать слишком открыто, потому что они стали бы уклоняться... Между прочим, и как бы не придавая этому значения, я возвращаюсь к мнениям царя; я намекаю на такое-то принятое им решение, на такое-то сказанное им мне слово. Они отвечают мне без опаски. И их ответы, которые они не имели возможность согласовать, не оставляют во мне никакого сомнения относительно морального состояния императора. В его речах ничего не изменилось: он по-прежнему выражает свою волю к победе и уверенность в ней. Но в его действиях, в его физиономии, в его фигуре, во всех отражениях его внутренней жизни чувствуется уныние, апатия, покорность.


Дневники Николая

Отличный солнечный день. После завтрака писал как всегда. В 2 1/2 отправились по Быховскому большаку до Дашковки. По мостам пошел пешком до места костра Алек[сея]. Вернулись по Гомельскому шоссе к 5 1/2 ч. Принял гр. Бобринского. Георгий приехал после отъезда пр[инца] Канина. Вечером разбирал массу фотографий для альбома. 



Четверг, 22 сентября (5 октября).

Мемуары Палеолога

Высокопоставленный придворный сановник Э... завтракает у меня в посольстве. Я не пригласил никого другого, чтоб он чувствовал себя вполне свободно. Пока мы остаемся за столом, он сдерживается перед слугами. По возвращении в салон он выпивает один за другим два стакана шампанского, наливает себе третий, закуривает сигару и с разгоревшимся лицом, высоко подняв голову, смело задает мне вопрос:

-- Господин посол, чего ждете вы, ваш английский коллега и вы, чтоб положить конец измене Штюрмера?

-- Мы ждем возможности формулировать против него определенное обвинение... Официально нам не в чем его упрекнуть; его слова и поступки совершенно корректны. Он даже поминутно заявляет нам: "Война до конца!.. Нет пощады Германии!.." Что касается его интимных мыслей и тайных маневров, у нас есть лишь впечатления, интуиции, которые, самое большее, позволяют нам предполагать и подозревать. Вы оказали бы нам выдающуюся услугу, если бы вы могли указать нам положительный факт, подтверждающий ваше мнение.

-- Я не знаю никакого положительного факта, но измена очевидна. Неужели вы ее не видите?

-- Недостаточно того, чтоб я ее видел; надо еще, чтобы я в состоянии был показать ее сначала моему правительству, а потом царю... Нельзя начинать такое серьезное дело без малейшего хотя бы доказательства.

-- Вы правы.

-- Так как мы пока что вынуждены довольствоваться гипотезами, скажите, прошу вас, как вы себе представляете то, что вы называете изменой Штюрмера?

Тогда он заявляет мне, что Штюрмер, Распутин, Добровольский, Протопопов и компания сами по себе имеют значение второстепенное и подчиненное, что они -- простые орудия в руках анонимного и немногочисленного, но очень могущественного кружка, который, устав от войны и боясь революции, требует мира.

-- Во главе этого кружка, -- продолжает он, -- вы найдете, конечно, дворянство балтийских провинций и всех главных придворных должностных лиц. Затем идет ультрареакционная партия Государственного Совета и Думы; далее, наши сенатские владыки; наконец, все господа крупные финансисты и крупные промышленники. Через Штюрмера и Распутина они держат в руках императрицу, а через императрицу -- императора.

-- О! они еще не держат в руках императора... И никогда его не будут держать в руках. Я хочу сказать, что они никогда не заставят его отделиться от его союзников.

-- В таком случае они его убьют или заставят отречься от престола.

-- Отречься?.. Вы представляете себе отречение императора? В пользу кого?

-- В пользу своего сына, под регентством императрицы. Будьте уверены, что в этом состоит план Штюрмера или, вернее, тех, которые руководят им. Для того, чтобы достигнуть своих целей, эти люди ни перед чем не остановятся: они способны на все. Они провоцируют стачки, бунты, погромы, кризисы нищеты и голода; они создают везде такую нужду, такое уныние, что продолжение войны станет невозможным. Вы их не видели за работой в 1905 г.

Я резюмирую все, что он мне сказал, и заключаю: -- Первое, что надо сделать, это свалить Штюрмера. Я над этим поработаю.


Дневники Николая

Совсем теплый день — 10° в тени. Доклад был длинный. Кроме других завтракал адм. Канин, назн. членом Гос. Совета. Пошли вверх по Днепру, покатался с Граббе и Н. П. [Саблиным] в двойке; ели картошку. Вернулись домой в 5.45. Принял Шуваева. После обеда занимался. 



Суббота, 24 сентября (7 октября).

Мемуары Палеолога

Между Стырью и Золотой Липой русских задерживают неприступные укрепления, сосредоточенные у Львова. Они, кроме того, вынуждены перенести свое главное усилие на сто километров к северу, в район Луцка, где на них сильно наседают немцы. С начала их большого наступления войска генерала Брусилова взяли 430.000 человек, 550 пушек и 2.700 пулеметов.

М-me Г.., муж которой занимает важный пост в министерстве внутренних дел, состоит уже много лет Нимфой Эгерией Штюрмера. Честолюбивая интриганка, она поддерживала Бориса Владимировича в продолжение всей его административной деятельности. С тех пор, как ей удалось сделать из него, милостью Распутина, председателя совета министров, нет предела ее мечтам о его величии. Она сказала недавно одной из своих подруг, подчеркивая свои слова таинственной важностью, как если бы сообщила государственную тайну: "Вы скоро увидите великие события. В скором времени наше дорогое отечество вступит на истинно спасительный путь. Борис Владимирович будет премьером ее величества императрицы..."


Дневники Николая

Такой же день. Доклад был непродолжительный. Поехали к часовне на Быховском шоссе, поработал в земле, пошел с Граббе и Н. П. [Саблиным] посмотреть проходящий киевский поезд и ел шашлык и картошку. После чая читал. 



Воскресенье, 25 сентября (8 октября).

Мемуары Палеолога

Лицо, очень точно осведомляющее меня обо всем, что говорят и делают в передовых кругах, отмечает очень активную работу социал-демократической партии и, в особенности, ее крайней фракции, большевиков. Затянувшаяся война, неуверенность в победе, экономические затруднения вновь оживили надежды революционеров. Готовятся к борьбе, которую считают близкой. Вождями движения являются три депутата Государственной Думы: Чхеидзе, Скобелев и Керенский. Два очень сильных влияния действуют также из-за границы: влияние Плеханова, живущего в Париже, и влияние Ленина, нашедшего убежище в Швейцарии. Что в особенности поражает меня в петроградском триумвирате, это -- практический характер их деятельности. Разочарования 1905 г. принести свои плоды. Не ищут больше соглашения с "кадетами", потому что они буржуа и никогда не поймут пролетариата; нет больше иллюзий на счет немедленного содействия со стороны крестьянских масс. Поэтому ограничиваются тем, что обещают им раздел земли. Прежде всего организуют "вооруженную революцию". Путем тесного контакта между рабочими и солдатами будет установлена "революционная диктатура". Победа будет одержана, благодаря тесному единению фабрик и казармы. Керенский -- душа этой работы.


Дневники Николая

День простоял очень теплый — 13° в тени. Были у обедни и на молебне преп. Сергию Радонежскому. Доклад кончился в 12 час. За завтраком играла музыка. В 2 1/2 отправился с Алексеем вверх, покатался с Граббе и Н. П. [Саблиным] в двойке и на обратном пути с ним* пешком промокли насквозь. Пошел дождь на всю ночь. Ели карт[ошку] и каштаны в каюте “Десны”. До обеда окончил все бумаги. Вечером поиграл с теми же в кости. 

  • От слов с “ним” в подлиннике проведена стрелка к слову “Н. П. [Саблиным]”.


Понедельник, 26 сентября (9 октября).

Мемуары Палеолога

Новый министр внутренних дел Протопопов провозглашает крайне реакционную программу. Он не побоится, говорит он, стать лицом к лицу с силами революции; если нужно будет, он провоцирует их для того, чтобы сразу покончить с ними; он чувствует себя достаточно сильным, чтобы спасти царизм и святую Русь православную, и он их спасет... Такие речи произносит он в своем интимном кругу с неиссякающим словообилием и самодовольными улыбками. А между тем, всего несколько месяцев тому назад его причисляли к умеренным либералам Государственной Думы. Его тогдашние друзья, уважавшие его настолько, что сделала его товарищем председателя Думы, не узнают его.

Резкость его речей объясняется, как меня уверяют, состоянием его здоровья: внезапные перемены характера, экзальтация, призраки и образы, неожиданно рождающиеся в его мозгу, составляют типичные симптомы, предвещающие общий паралич. С другой стороны, несомненно (я только что узнал об этом), что его свел с Распутиным его врач, терапевт Бадмаев, этот монгольский шарлатан, применяющий к своим больным магические фокусы и чудодейственную фармакопею тибетских шаманов. Я уже упомянул о союзе, заключенном некогда у изголовья маленького царевича между знахарем-спиритом и "старцем". Давно посвященный в тайны учения, Протопопов был предназначен стать клиентом Бадмаева. Последний, беспрерывно занятый какой-нибудь интригой, сразу сообразил, что товарищ председателя Думы будет драгоценным рекрутом для камарильи императрицы.

Во время своих кабалистических операций ему нетрудно было приобрести влияние на этот неуравновешенный ум, на этот больной мозг, в котором уже обнаруживаются симптомы, предшествующие мегаломании. Скоро он представил его Распутину. Политик-невропат и мистик-чудотворец были очарованы друг другом. Несколько дней спустя, Григорий указал императрице на Протопопова, как на спасителя, которого провидение приберегло для России. Штюрмер рабски поддержал. А император лишний раз уступил.


Дневники Николая

К утру дождь прекратился. Днем поехали по Бобруйскому шоссе до часовни, откуда сделал прогулку пешком по лесам и полям за жел. дор. Поевши картофеля и каштанов, вернулись в 5 1/2 ч. Занимался до обеда и писал и читал после него. 



Вторник, 27 сентября (10 октября).

Мемуары Палеолога

Румыны отступают по всей линии. Бездарность высшего командования, утомление и уныние войск; новости очень плохи. Очень кстати генерал Бертело, который будет руководить французской военной линией в Румынии, прибыл в Петроград. Он произвел на меня наилучшее впечатление. Такое лукавство взгляда составляет контраст с массивным телосложением; ум ясный и положительный, простая и меткая речь. Но что преобладает во всей его личности, это -- воля, спокойная, улыбающаяся, непреклонная. Я представляю его Штюрмеру, и мы тотчас начинаем обсуждать положение. При разговоре присутствуют Нератов и Бьюкенен. Я возвращаюсь к теме, столько раз развивавшейся мною, о капитальном значении, которое операции в районе Дуная имеют для России. -

- Несмотря на блестящие успехи генерала Брусилова, ваше наступление не оправдало наших надежд. Если не произойдет поворота к лучшему, который становится со дня на день все менее вероятным, весь русский фронт, от Риги до Карпат, рискует скоро оказаться в блокаде, за недостатком тяжелой артиллерии и аэропланов. При этих условиях, если мы дадим раздавить Румынию, если Бухарест и Констанца попадут в руки неприятеля, пострадает, главным образом, Россия, так как Одесса окажется под угрозой, и дорога в Константинополь будет отрезана. Неужели генерал Алексеев не мог бы при такой перспективе набрать из всего состава своих армий отряд в три-четыре корпуса для отправки на помощь Румынии? Наступление салоникской армии проходит хорошо, но ее усилие останется бесплодный, если румынская армия будет выведена из боя.


Дневники Николая

Хорошая теплая погода. Доклад был короткий. В 2 1/2 ч. поехали на старое место против арх[иерейского] леса. Сделал прогулку пешком с Граббе и Н. П. (Саблиным). Ели картошку и кашт[аны]. До 6 час. поехали в кинем. Показывали интересную ленту с английского фронта. До обеда принял румын, поел. Диаманди и флиг.-адъютанта короля — Ангелеско, привезшего мне письмо от него* и от Мисси. Вечером занимался. 

  • Здесь проведена стрелка к слову “короля”.


Среда, 28 сентября (11 октября).

Мемуары Палеолога

Мой японский коллега, виконт Мотоно, назначен министром иностранных дел. Из всех японцев, которых я знал, это, несомненно, самый свободомыслящий, наиболее сведущий в европейской политике, наиболее доступный европейской мысли и культуре. Я теряю в нем превосходного коллегу, очень надежного в личных отношениях и замечательно осведомленного. Поздравив его, я расспрашиваю о направлении, которое он намеревается дать японской дипломатии.

-- Я попытаюсь, -- отвечает он мне, -- применить идеи, которые я часто излагал вам. Я хотел бы прежде всего сделать более действительным наше участие в войне. Это будет труднейшей частью моей роли, потому что наше общественное мнение не представляет себе всемирного характера вопросов, которые решаются в настоящее время на полях сражения Европы.

В этом заявлении для меня нет ничего удивительного. Действительно, он всегда проповедовал своему правительству более активное вмешательство в европейский конфликт; он даже старался добиться того, чтобы корпусы японской армян были отправлены во Францию, наконец, не переставал настаивать, чтоб увеличить и ускорить посылку японских оружия и снарядов в Россию. При всех обстоятельствах он становился на точку зрения самого возвышенного понимания Союза... При расставании он говорит мне:

-- А положение внутреннее? Не беспокоит оно вас?

-- Беспокоит?

-- Нет.

-- Тревожит?

-- Да... По моим сведениям, либеральные партии Думы решили не поддаваться ни на одну из провокаций правительства и отложить до другого времени свои требования. Опасность, значит, придет не от них, но события могут овладеть их волей. Военного поражения, голода, дворцового переворота -- вот чего я в особенности боюсь. Если произойдет одно из этих трех событий, это неминуемая катастрофа.

Мотоно безмолвствует. Я продолжаю:

-- Вы со мной не согласны?

Новое молчание. Его лицо морщится от напряженного размышления. Затем:

-- Вы так точно передали мое мнение, что мне казалось, будто я слушаю себя самого.


Дневники Николая

Утром до 10 час. прибыл Алек, кот. я принял ненадолго. С доклада в штабе вернулся рано. За завтраком играла музыка. В 2 1/2 отправились вверх по Днепру. Погода была теплая. Рыл с Дмитрием окоп в скате берега. Вернулись в 5 1/2 ч. домой. После чая принял первый доклад Протопопова — упр. М.В.Д. до обеда. Вечером читал. 



Пятница, 30 сентября (13 октября).

Мемуары Палеолога

Румынский посол, Диамаиди, которого Братиано два месяца удерживал при себе, прибыл сегодня утром в Петроград после остановки в Ставке. Он пришел повидаться со мной.

-- Император, -- говорит он мне, -- оказал мне самый сердечный прием и обещал сделать все возможное для спасения Румынии. Я был гораздо меньше удовлетворен своей беседой с генералом Алексеевым, который, кажется, не понимает страшной серьезности положения или, может быть, руководствуется эгоистическими задними мыслями, исключительной заботой о своих собственных операциях. Мне была дана миссия требовать немедленной посылки трех корпусов войск в район, расположенный между Дорна-Ватра и Ойтузской долиной; эти три корпуса могли бы перейти через Карпаты в Пиатре и Поланке, они прошли бы прямо на запад, т. е. к Вазаргели и Клаузенбургу. Вторжение в Валахию через южные Карпаты было бы немедленно остановлено. Но генерал Алексеев соглашается послать лишь два корпуса, которые должны будут оперировать исключительно в долине Быстрицы, около Дорна-Ватра, в связи с армией генерала Лещинского. И при том эти два корпуса будут взяты из рижской армии, так что прибудут в Трансильванию дней через пятнадцать-двадцать... Я заклинал его пойти нам навстречу шире, но я не в состоянии был убедить его в целесообразности идей румынского главного штаба. Затем он сообщил мне, под каким скорбным впечатлением покинул он свою родину.

Давность нашей дружбы позволяет ему говорить свободно. Я энергично представляю ему, что в военных поражениях нет ничего непоправимого, но что если румынское правительство и народ не возьмут себя немедленно в руки, Румыния безвозвратно погибла.

-- Надо, во что бы то ни стало, чтоб ваша страна вышла из уныния и чтоб ваши министры вернули себе мужество. Они, впрочем, получат в лице генерала Бертело превосходное тоническое средство.


Дневники Николая

Шторм от W и теплая погода. Ходили вверх по Днепру. Сделал прогулку по полям. Возвращение было бурное. До обеда принял сербскую военную миссию с ген. Юришич[ем] во главе, кот. привез военные сербские ордена. 


Примечания