Павлов Дмитрий Васильевич/Ленинград в блокаде/Голод (ноябрь-декабрь 1941 года)

Ленинград в блокаде
автор Павлов Дмитрий Васильевич

Голод (ноябрь-декабрь 1941 года)

Наступил ноябрь. Сухие ясные дни октября сменились пасмурными, холодными днями с обильным снегопадом. Земля покрылась толстым слоем снега, на улицах и проспектах образовались сугробы. Морозный ветер гнал снежную пыль в щели землянок, блиндажей, в выбитые окна квартир, больниц, магазинов. Зима установилась ранняя, снежная и морозная. Движение городского транспорта с каждым днем уменьшалось, топливо подходило к концу, жизнь предприятий замирала. Рабочие и служащие, проживавшие в отдаленных районах города, шли на работу пешком несколько километров, пробираясь по глубокому снегу с одного конца города на другой. По окончании трудового дня, усталые, они едва добирались до дому. Здесь на короткое время они могли сбросить с себя одежду и лечь, вытянув усталые, тяжелые ноги. Несмотря на холод, сон налетал мгновенно, но беспрестанно прерывался из-за судорог ног или натруженных рук. Утром люди с трудом поднимались: ночь не укрепляла их силы, не изгоняла усталости из тела. Когда устаешь от чрезмерного, но кратковременного усилия, утомление за ночь проходит, но тут была усталость от ежедневного истощения физической энергии. И вот снова наступает рабочий день, мышцы рук, ног, шеи, сердца принимают нагрузку. Напряженно работает мозг. Затраты сил увеличивались, а питание ухудшалось. Недостаток пищи, наступившие холода и постоянное нервное напряжение изнуряли рабочих. Шутки, смех исчезли, лица стали озабоченными, суровыми. Люди слабели, передвигались медленно, часто отдыхали. Краснощекого человека можно было встретить лишь как диковину, и на него смотрели удивленно и двусмысленно. Если еще несколько дней назад свист и разрывы снарядов возбуждали нервную систему и заставляли настораживаться, то в описываемое время на разрывы снарядов мало кто обращал внимание. Громоподобные звуки орудийных выстрелов казались далеким, бесцельным хриплым лаем. Люди глубоко погрузились в свои нерадостные мысли.

С начала блокады прошло 53 дня. Жесточайшая экономия в расходовании и небольшой завоз хлеба через озеро позволили сохранить на 1 ноября небольшие остатки продовольствия: муки на 15 дней, крупы на 16, сахара на 30, жиров на 22 дня и совсем мало мяса. Снабжение мясопродуктами производилось главным образом за счет того, что удавалось завезти самолетами. Все понимали, что продовольствия оставалось мало, так как нормы выдачи сокращались, но истинное положение знали только семь человек во всем городе. Поступление продуктов по водному пути, по воздуху и позднее по ледовой дороге учитывалось и обобщалось двумя специально выделенными работниками. Данными о поступлении и наличии продовольствия располагал строго ограниченный круг лиц, и это позволяло хранить тайну осажденной крепости.

Наступил канун 24-й годовщины Октябрьской революции. Сколько радостной суеты обычно бывало в этот вечер! Улицы, дома залиты светом огней, витрины магазинов ласкают взор своим убранством и обилием товаров. Яблоки, красные помидоры, жирные индейки, чернослив и множество других не менее вкусных яств манили покупателей к себе. Всюду шла оживленная торговля. Каждая семья готовилась провести в кругу друзей праздничные дни. Шумную радость проявляли дети, возбужденные общим оживлением, предстоящими подарками, театральными зрелищами. В этом же, памятном 1941, году ленинградцы лишены были радостей: холод, мрак, ощущение голода не оставляли их ни на минуту. Пустые полки в магазинах вызывали у людей тоску, переходившую в щемящую боль в груди. Праздник отметили выдачей детям по 200 граммов сметаны и по 100 граммов картофельной муки, а взрослым — по пяти штук соленых помидоров. Больше ничего не нашлось.

В ночь на 7 ноября противник решил преподнести «подарок» революционному городу: тяжелые бомбардировщики, прорвавшись на большой высоте, беспорядочно сбрасывали тонные бомбы, часть из них с душераздирающим воем падала на дома, превращая их в груды развалин. Немало бомб взрывалось на дне Невы, сотрясая величественные здания, расположенные на набережной, и еще больше бомб глубоко уходило в землю не взорвавшись.

В то время техника обезвреживания невзорвавшихся бомб была несовершенной. Их откапывали лопатами, затем в ямы к этим мегерам, готовым в любую минуту взорваться, спускались рабочие и начинали отпиливать запалы, чтобы обезвредить бомбы. Проходило 20—30 минут, и угроза взрывов устранялась. Но какие это были минуты! Сколько сил и нервного напряжения требовали они от этих суровых бойцов, выполнявших страшную, но благородную задачу. Бывали и такие случаи, когда бомбы взрывались и разносили в клочья своих укротителей. Однако сила духа, святая вера в торжество жизни не покидали патриотов. Они бесстрашно продолжали подвиг погибших товарищей. В отрядах этих скромных героев находилось много девушек-комсомолок, некоторые из них по 20—30 раз обезвреживали бомбы. Каждый раз, наблюдая за их поединками с тысячекилограммовыми бомбами, думалось, что не хватит времени, да и сил у этих юных патриоток вскрыть железный корпус и обезвредить бомбу. Но сил хватило. Воспитанники ленинского комсомола в годы тяжелых испытаний показали, на что они способны во имя Родины.

Более тяжелые по своим последствиям события произошли на второй день 24-й годовщины Октябрьской революции. 8 ноября моторизованные части неприятеля овладели городом Тихвин, расположенным в 80 километрах на восток от Волхова. Командующий корпусом Шмидт, используя подвижность вверенных ему войск, обходным движением дерзко вклинился на большую глубину в нашу оборону, обнажая свои фланги и ставя под удар коммуникации, связывавшие далеко оторвавшиеся войска 39-го корпуса от главных сил. Можно предполагать, что захват Тихвина 8 ноября был продиктован скорее политическими соображениями, чем военной подготовленностью немцев к осуществлению данной операции и закреплению ее результатов.

Как известно, немецко-фашистская армия в сентябре не могла силой оружия овладеть Ленинградом. Тогда Гитлер провозгласил новый план — взять город голодом; на голод он смотрел как на своего лучшего союзника по уничтожению населения. Его пропагандистский аппарат с большим шумом ухватился за этот якорь спасения престижа армии, назойливо вбивая в головы немецкому народу и всем правоверным за пределами Германии эту мысль.

Шли дни, недели, а город не сдавался. И тогда ставка Гитлера решительно потребовала от командующего группой «Норд» продвинуться на восток и перерезать последний путь, связывающий осажденных со страной. Шмидту удалось отбросить обороняющихся и захватить важный железнодорожный пункт Тихвин. Немедленно немецкие газеты, радио, официальные сообщения стали усердно раздувать эту победу. «Теперь Ленинград вынужден будет сдаться без пролития крови немецких солдат»,— сообщала германская пресса. Взбудораженное общественное мнение всех стран ждало крупных событий — падения со дня на день твердыни большевиков.

Как бы там ни было — по политическим соображениям или по военному расчету действовали гитлеровцы, но им удалось нанести удар по весьма чувствительному месту. Потеря Тихвина принесла много бед обороняющимся, и прежде всего в обеспечении войск и населения продовольствием, горючим, боеприпасами. Еще не было опубликовано сообщение о захвате врагом этого небольшого, затерявшегося в лесах Ленинградской области городка, а слух, словно гонимый ветром, передавался от одного к другому, вызывал волнения, озабоченность, неясные представления у осажденных о том, какими путями к ним будут поступать необходимые для жизни и борьбы грузы, надолго ли хватит оставшихся запасов. И для этого беспокойства были глубокие основания. Хлеба оставалось совсем мало, а поезда с провиантом из глубин России после потери Тихвина стали поступать на небольшую станцию Заборье, удаленную от Волхова на 160 километров, куда можно добраться только проселочными и лесными тропами на лошадях. Чтобы перевозить грузы на автомашинах со станции Заборье, необходимо было проложить дорогу протяжением свыше 200 километров в обход Тихвина по лесной чаще, а весь путь до Осиновца составлял более 320 километров. Много сил и времени требовалось для постройки столь дальней дороги, к тому же имелись большие опасения, что новая «трасса» по своей пропускной способности не сможет обеспечить население и войска продовольствием даже по самым голодным нормам. И все же, несмотря на трезвые расчеты, что строительство такой дороги мало чем облегчит положение осажденных, несмотря на предстоящие мучения с транспортировкой грузов по ней, дорога была нужна защитникам так же, как кислород человеку. Вскоре после потери Тихвина Военный совет принял решение построить автодорогу по маршруту: Осиновец — Леднево — Новая Ладога — Карпино — Ямское — Новинка — Еремина Гора — Шугозеро — Никульское — Лахта — Великий Двор — Серебрянская — Заборье с грузооборотом в оба конца 2 тысячи тонн в сутки, с открытием фронтовой перевалочной базы в Заборье (см. схему 4). Строительство возложили на тыловые воинские части и колхозников прилегающих селений.

Файл:павловm3.gif

Схема 4. Транспортировка грузов в Ленинград после потери Тихвина

Постройка дороги вселяла хотя и слабую, но все-таки надежду на поступление продовольствия и других важнейших грузов по окончании строительства пути. Срок строительства дороги определялся в 15 дней, запасы же продуктов питания в Ленинграде и Новой Ладоге на 9 ноября составляли:

Муки на 24 дня, из них в Новой Ладоге на 17 дней
Крупы на 18 дней" " " " 10 дней
Жиров на 17 дней" " " " 3 дня
Мясопродуктов на 9 дней " " " 9 дней
Сахара на 22 дня


Кроме этих запасов, небольшое количество мяса, жиров и других наиболее питательных продуктов доставлялось самолетами.

Несмотря на крайне малые остатки, можно было бы прожить до намеченного срока открытия строящейся дороги, не уменьшая норм довольствия населению и войскам. Но, к несчастью, две трети запасов муки и больше половины крупы находились за озером, которое в это время начало покрываться на мелких местах тонким льдом. По озеру с трудом пробирались только суда военной флотилии, на них перевозили боеприпасы, в которых испытывали острую нужду, и немного продуктов питания. Прогноз погоды предвещал понижение температуры через пять—шесть суток, однако определить день начала движения по льду было невозможно. Обстановка требовала уменьшить расход продовольствия незамедлительно. Военный совет, обсудив создавшееся положение, решил сократить нормы выдачи хлеба и мяса всему личному составу войск и морякам Балтийского флота, а гражданскому населению не уменьшать паек.

Принимая такое решение, Военный совет исходил из следующего:

а) жители города и без того получали скудную норму, и дальнейшее уменьшение ее пагубно сказалось бы на их здоровье;

б) солдаты и матросы первой линии получали по 800 граммов хлеба, а солдаты тыловых частей по 600 граммов и хороший приварок, следовательно, сокращение пайка не так сильно отразится на их физическом состоянии;

в) образуемая экономия от сокращения пайка военным позволит продлить остатки хлеба и прожить до установления зимней дороги через озеро.

Так думали, рассчитывали и надеялись.

8 ноября приказом по войскам вводится новая норма на хлеб и мясо (в сутки в граммах):

ХлебаМяса
Для войск первой линии600125
Для тыловых частей40050414


Рыба полностью исключалась из норм довольствия, ее не было в наличии, а заменять другими продуктами не имелось возможности. Рыбные и крабовые консервы засчитывались взамен мяса в равном весе. Картофель и овощи заменялись крупами из расчета 10 граммов крупы за 100 граммов овощей.

Военным советам армий, командирам и комиссарам соединений, частей и учреждений вменялось в обязанность установить строжайший контроль за расходованием продуктов, не допуская даже отдельных фактов увеличения норм довольствия в тылах и вторых эшелонах за счет объедания бойцов первой линии. Нарушителей приказывалось привлекать к судебной ответственности.

Прошло пять дней, температура воздуха понизилась до б—7 градусов, но воды Ладоги этим морозам не поддавались, зимняя дорога на озере не устанавливалась, и никто не мог помочь страстному желанию ленинградцев сковать надежным льдом озеро. Все надежды и расчеты Военного совета рухнули. Хлеб подходил к концу. Время начало работать против осажденных. Как ни тяжело и больно было, а пришлось уменьшить выдачу хлеба и населению. С 13 ноября рабочим установили 300 граммов хлеба в сутки, служащим, иждивенцам и детям до 12 лет — по 150 граммов, личному составу военизированной охраны, пожарных команд, истребительных отрядов, ремесленных училищ и школ ФЗО, находившемуся на котловом довольствии, — 300 граммов.

Эта мера позволила довести суточный расход муки до 622 тонн. Однако и на этом небольшом уровне потребления продержались всего лишь несколько дней. Озеро штормило, сильные ветры гнали волны на берег, хрупкий лед ломался. Было ясно, что при такой погоде продовольствие с Новой Ладоги поступит не скоро, а запасы кончались.

Чтобы не допустить полного прекращения выдачи хлеба и предотвратить паралич города, через семь дней после последнего снижения Военный совет в третий раз в ноябре уменьшает нормы. С 20 ноября рабочие стали получать в сутки 250 граммов хлеба, служащие, иждивенцы и дети — 125, войска первой линии — 500, тыловых частей — 300 граммов. Теперь суточный расход муки (вместе с примесями) составлял 510 тонн, то есть был самым минимальным за все время блокады. Для населения в 2,5 миллиона человек расходовалось всего 30 вагонов муки, но и за них пришлось жестоко бороться с врагом и стихией.

Хлеб был почти единственным продуктом питания в это время. Урезка пайка за короткий срок более чем на одну треть пагубно сказалась на здоровье людей. Рабочие, служащие и особенно иждивенцы стали испытывать острый голод. Мужчины и женщины на глазах друг у друга блекли, передвигались медленно, говорили тихо, их внутренние органы разрушались. Жизнь покидала истощенное тело. В эти дни смерть вытянулась во весь свой безобразный рост и насторожилась, готовая массами косить приближающихся к ее тропе людей, не считаясь ни с полом, ни с возрастом.

Даже теперь, когда прошло с тех пор шестнадцать лет, трудно осознать, как люди смогли перенести столь длительный острый голод. Но истина остается неоспоримой — ленинградцы нашли в себе силы устоять и сохранить город.

* * *

За 107 дней блокады (на 25 декабря) суточный расход муки был сокращен более чем в четыре раза при почти неизменном количестве жителей.

Расход муки в сутки по периодам был следующий (в тоннах) [1]:

С начала блокады по 11 сентября2100
" 11 сентября " 16 "1300
" 16 " " 1 октября1100
" 1 октября " 26 "1000
" 26 " " 1 ноября880
" 1 ноября " 13 "735
" 13 " " 20 "622
" 20 " " 25 декабря510


Цифры, как и картины, воспринимаются различно. Иногда достаточно беглого взгляда, чтобы понять их, но чаще требуется время, чтобы полнее и глубже осмыслить их. В данном случае приведенные цифры показывают крайнюю неравномерность потребления хлеба по периодам и наличие возможности избежать сокращения хлебного пайка с 20 ноября.

Ввиду крайне ограниченных запасов муки в ноябре удержаться на уровне расхода 622 тонн в сутки оказалось невозможным, и 20 ноября пришлось уменьшить нормы хлеба как гражданскому населению, так и войскам, доведя паек до 125 граммов преобладающему количеству граждан. После этого расход муки, как уже сказано, составил 510 тонн, или на 112 тонн в сутки меньше. За 34 дня (с 20 ноября по 25 декабря) потребность была сокращена на 3808 тонн. В сентябре же, как это видно из приведенных выше данных, можно было сэкономить это же количество муки за пять дней, приняв меры к более экономному использованию продуктов не с 11, а с 5 сентября. Но такая мера в начале сентября не была осуществлена по причинам, изложенным выше. Конечно, надо учитывать и то обстоятельство, что в ту пору, когда враг ломился в дверь, трудно было рассчитать и предвидеть, что может дать пятидневная экономия продуктов в сентябре для населения города в ноябре.

Уменьшенные в сентябре нормы продажи мяса и крупы, а в ноябре сахара и кондитерских изделий не менялись до 1942 года, суточный же расход этих продуктов все время сокращался, что видно из следующих данных:

Суточный лимит расхода в (тоннах) [2]

СентябрьОктябрьНоябрьДекабрь
Мясо и мясопродукты1461199280
Крупа, макароны220220140115
Сахар, кондитерские изделия202142140104


Указанное сокращение достигалось ограничением отпуска продуктов в сеть общественного питания сверх норм, причитавшихся по карточкам. Например, если в сентябре из 146 тонн общего расхода мяса 50 тонн выделялись в столовые, то есть рабочие получали питание дополнительно к пайку, то в декабре отпускалось для этих целей всего 10 тонн для столовых важнейших оборонных предприятий. Такое же положение было и по другим продуктам. По существу, за малым исключением, был введен стопроцентный зачет всех продуктов, получаемых в столовых в виде первого или второго блюда; тем самым население лишалось дополнительного источника питания. Пища людей в столовых или в домашних условиях в декабре состояла исключительно из того, что выдавали на карточки. Фактически жители города ежедневно получали только хлеб, остальные продукты отпускались раз в декаду и то не всегда и не полностью. Но если предположить, что рабочие или служащие получали продукты полностью в пределах установленных норм и равномерно их распределяли на 30 дней, то в этом случае суточный рацион питания составлял:

У рабочих и инженерно-технических работников

Хлеба 250 г

Жиров 20 "

Мяса 50 "

Крупы 50 "

Сахара, кондитерских изделий 50 "

Всего 420 г, или 1 087 калорий

У служащих

Хлеба 125 г

Жиров 8,3 "

Мяса 26,6 "

Сахара, кондитерских изделий 33,3 "

Крупы 33,3 "

Всего 226,5 г, или 581 калория

У иждивенцев

Хлеба 125 г

Жиров 6,6 "

Мяса 13,2 "

Сахара, кондитерских изделий 26,6 "

Крупы 20,0 "

Всего 191,4 г, или 466 калорий

У детей (до 12 лет)

Хлеба 125 г

Жиров 16,6 "

Мяса 13,2 "

Сахара, кондитерских изделий 40 "

Крупы 40 "

Всего 234,8 г, или 684 калории

Безусловно, приведенные данные, тем более в калориях, являются весьма условными. В декабре, как указывалось выше, мясо отпускали редко, чаще всего его заменяли другими продуктами: яичным порошком, консервами, студнем из бараньих кишок, растительно-кровяными зельцами. Были и такие дни, когда ни мяса, ни жиров население не получало вовсе. Крупу выдавали больше всего перловую, овсяную, горох. Макароны часто заменяли ржаной мукой. Но даже из приведенного условного расчета, который надо считать скорее завышенным, видно, что потребность взрослого человека в 3000—3500 калориях в сутки была «забыта». Более 50% объема пищи в этом голодном рационе занимал хлеб; потребление белков, жиров, витаминов и минеральных солей было катастрофически ничтожно.

Чтобы пополнить пустые желудки, заглушить ни с чем не сравнимые страдания от голода, жители прибегали к различным способам изыскания пищи: ловили грачей, яростно охотились за уцелевшей кошкой или собакой, из домашних аптечек выбирали все, что можно применить в пищу: касторку, вазелин, глицерин; из столярного клея варили суп, студень. Но далеко не все люди огромного города могли располагать хотя бы на несколько дней дополнительными источниками питания, так как они их не находили.

Тяжело было подросткам, перешагнувшим порог одиннадцатилетия. На двенадцатом году жизни детская карточка заменялась иждивенческой. Ребенок становился взрослее, принимал активное участие в обезвреживании зажигательных бомб, брал на свои неокрепшие плечи часть тяжелых работ и забот по дому, помогая родителям, а паек уменьшался. Лишая себя куска хлеба, родители поддерживали их слабые силенки, но наносили тяжелые раны своему организму.

В неотапливаемых квартирах прочно поселился холод, безжалостно замораживая истощенных людей. Дистрофия и холод угнали в могилу в ноябре 11085 человек. Под ударами косы смерти первыми легли мужчины преклонного возраста. Их организм не выдерживал острого голода в самом начале, в отличие от того же возраста женщин или молодых мужчин.

Для повышения жизнеспособности ослабленных людей органы здравоохранения организовали широкую сеть стационарных пунктов, где применялись комбинированные способы лечения: вводили сердечно-сосудистые препараты, делали внутривенное вливание глюкозы, давали немного горячего вина. Многим людям эти меры спасли жизнь, однако «забытый» минимум питания человека давал знать о себе, с каждым днем умирало все больше и больше взрослых и детей. У людей слабели ноги и руки, немело тело, оцепенение постепенно приближалось к сердцу, схватывало его в тиски, и наступал конец.

Смерть настигала людей в различном положении: на улице — передвигаясь, человек падал и больше не поднимался; на квартире — ложился спать и засыпал навеки; часто у станка обрывалась жизнь. Хоронить было трудно. Транспорт не работал. Мертвых отвозили обычно без гроба, на саночках. Двое—трое родных или близких тянули саночки по бесконечно длинным улицам; нередко, выбившись из сил, оставляли покойника на полпути, предоставляя право властям поступить с телом как угодно.

Работники коммунального хозяйства и здравоохранения, ежедневно объезжая улицы и переулки, подбирали трупы, заполняя ими кузова грузовых машин.

Кладбища и подъезды к ним были завалены мерзлыми телами, занесенными снегом. Рыть глубоко промерзшую землю не хватало сил. Команды МПВО взрывали землю и во вместительные могилы опускали десятки, а иногда и сотни трупов, не зная имени погребенных.

Да простят усопшие живым — не могли они в тех отчаянных условиях выполнить свой долг до конца, хотя покойники были достойны лучшего обряда за свою честную трудовую жизнь.

В декабре от дистрофии умерло 52881 человек, а в январе и феврале еще больше. Расходившаяся смерть вырывала из рядов осажденных товарищей по борьбе, друзей и родных на каждом шагу. Острая боль пронизывала людей от потери близких. Но большая смертность не породила отчаяния в народе. Ленинградцы умирали, но как? Они отдавали свою жизнь как герои, разящие врага до последнего вздоха. Их смерть призывала живущих к настойчивой, неукротимой борьбе. И борьба продолжалась с невиданным упорством.

* * *

Представляет научный интерес тот факт, что эпидемий в Ленинграде не было, более того, острые и инфекционные заболевания в декабре 1941 года уменьшились по сравнению с тем же месяцем 1940 года, что видно из следующих данных:

Количество случаев заболеваний [3]
1940 год, декабрь1941 год, декабрь
Брюшной тиф143114
Дизентерия20861778
Сыпной тиф11842
Скарлатина105693
Дифтерия728211
Коклюш1844818

Чем можно объяснить, что при остром голоде, недостатке горячей воды, холоде, предельно ослабленном организме эпидемий не было? Пример Ленинграда показывает, что не обязательно голод шагает нога в ногу со своими неразлучными спутниками — инфекционными болезнями и эпидемиями. Хорошо организованный санитарный режим нарушает это единство. Не только зимой, но и весной 1942 года, когда имелись наиболее благоприятные условия для вспышек инфекций, их в Ленинграде не было. Власти подняли народ на очистку улиц, дворов, лестничных клеток, чердаков, подвалов, канализационных колодцев, словом, всех очагов, могущих дать начало инфекциям. В марте—апреле ежедневно работало 300 тысяч человек по очистке города. Проверка квартир и обязательное соблюдение чистоты предупредили заразные болезни. Жители голодали, но до последнего дня выполняли свои общественные обязанности, необходимые в общежитии граждан.

Голод наложил тяжелую печать на людей: иссушил тело, сковал движения, усыпил организм. Микроб-возбудитель, проникая внутрь такого человека, не находил условий для своего развития и погибал. Тонкая, как пергамент, кожа да кости не создавали, по-видимому, нужной среды для развития инфекционных микробов. Может быть, это и не так, а действовала какая-то другая сила, ведь в природе еще так много тайн, но так или иначе, а эпидемий не было, инфекционные заболевания на самой высокой стадии развития алиментарной дистрофии уменьшились, и это отрицать никто не сможет. Весной 1942 года была вспышка цинги как результат длительного неполноценного питания, но цинга вскоре была изгнана из Ленинграда, и смертельных исходов от этой болезни почти не было.

Большая смертность в декабре и в первые месяцы 1942 года явилась результатом блокады города и вызванного ею длительного и острого недостатка продуктов питания.

На глазах всего мира фашисты стремились уничтожить духовно и физически население одного из важнейших политических и экономических центров страны. «С нашей стороны в этой войне, которая ведется не на жизнь, а на смерть, нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города», — говорилось в директиве начальника штаба руководства морской войной Германии морским офицерам, находившимся при армейской группе «Норд» [4]. И только в силу несгибаемой воли к победе ленинградцев и их жгучей ненависти к захватчикам дух народа оставался непреклонным.

Советское правительство своими энергичными действиями по завозу продовольствия, боевой техники и других необходимых для обороны грузов, а также военными мероприятиями по отвлечению сил противника от Ленинграда, сорвало подлые замыслы фашистов.

В 1947 году немецкие врачи сообщили всему миру о гибели от голода в западной зоне Германии немецкого населения, получавшего рацион питания, равный 800 калориям на человека в день. Они обвиняли страны-победительницы в умышленном уничтожении германского народа голодом. В своем меморандуме они писали: «Мы, немецкие врачи, считаем долгом заявить перед всем миром, что все происходящее здесь составляет прямую противоположность обещанному нам «воспитанию в духе демократии»; наоборот, это уничтожение биологической основы демократии. На наших глазах происходит духовное и физическое уничтожение великой нации, и никто не сможет уйти от ответственности за это, если только не будет делать все от него зависящее для спасения и помощи» [5]. На самом деле, как правильно пишет Жозуэ де Кастро, союзники были далеки от мысли морить голодом население Германии: «Установленные в Германии в послевоенный период низкие нормы продовольствия были естественным следствием разрушительной войны и вызванного ею развала мирового хозяйства» [6]. Иначе говоря, по вине самих немцев голод охватил ряд стран, в том числе и Германию.

Когда голод коснулся Германии и немецкое население почувствовало лишения (хотя ничего похожего не было в сравнении с мучениями, переносимыми населением Ленинграда), немецкие врачи нашли сильные слова и средства апеллировать к совести народов мира «о гибели великой нации». У этих же врачей не нашлось ни одного слова протеста против открытых действий их соотечественников, официальных властей фашистской Германии, по уничтожению голодом мирного населения крупнейшего промышленного центра СССР Ленинграда.

При непрестанной ноющей боли под ложечкой, когда голод толкает людей на поступки, несовместимые с законом, в городе поддерживался неукоснительный порядок не только со стороны органов власти, но, что самое замечательное, — самими гражданами.

...Шофер грузовой машины, объезжая сугробы, спешил доставить свежевыпеченный хлеб к открытию магазинов. На углу Растанной и Лиговки вблизи грузовика разорвался снаряд. Переднюю часть кузова словно косой срезало, буханки хлеба рассыпались по мостовой, шофера убило осколком, вокруг темнота, как в омуте. Условия для хищения благоприятные, некому и не с кого спросить. Прохожие, заметив, что хлеб никем не охраняется, подняли тревогу, окружили кольцом место происшествия и до тех пор не уходили, пока не приехала другая машина с экспедитором хлебозавода. Буханки были собраны и доставлены в магазины. Голодные люди, охранявшие разбитую машину с ценным грузом, испытывали неодолимую потребность в еде, запах теплого хлеба разжигал их естественное желание, соблазн был поистине велик, но все же сознание долга преодолело искушение.

...На одной из тихих улиц Володарского района вечером в булочную вошел плотного сложения мужчина. Внимательно, исподлобья осмотрев находившихся в магазине покупателей и двух продавцов-женщин, он неожиданно вскочил за прилавок и начал выбрасывать с полок хлеб в зал магазина, выкрикивая: «Берите, нас хотят уморить с голоду, не поддавайтесь уговорам, требуйте хлеба!» Заметив, что батоны никто не берет и поддержки его слова не находят, неизвестный, ударив продавщицу, бросился к двери, но уйти ему не удалось. Покупатели как один бросились на провокатора, задержали и сдали его органам власти.

Сотни других самых разнообразных примеров можно привести в подтверждение образцового поведения и высокой сознательности граждан столь большого города. Дров не было, люди терпели несказанные лишения, но деревья парков и садов ревностно хранили.

Пример осажденного и голодающего Ленинграда опрокидывает доводы тех иностранных авторов, которые утверждают, что под влиянием непреодолимого чувства голода люди теряют моральные устои и человек предстает хищным животным. Если бы это было верно, то в Ленинграде, где длительное время голодало 2,5 миллиона человек, царил бы полный произвол, а не безупречный порядок.

Поведение ленинградцев за время блокады в условиях невероятных лишений и острого голода было на высоком моральном уровне. Люди вели себя стоически, гордо, сохраняя до последней минуты жизни цельность человеческой личности. Советским людям присуще такое чувство, которое сильнее смерти, это любовь к созданному ими социалистическому строю. Это чувство руководило советскими людьми в их борьбе с иноземными захватчиками, в борьбе с голодом и другими лишениями.

Жизнь в осажденном городе шла своим чередом.

Воины на переднем крае изматывали врага активными действиями, неся при этом потери и сами. Госпитали переполнялись ранеными, а условия для их выздоровления значительно ухудшились по сравнению с начальным периодом блокады. Палаты стали полутемными, фанера или картон заменяли стекла, выбитые воздушной волной. Водопровод не работал, подача электроэнергии из-за недостатка топлива производилась с перебоями. Обстрелы и холода создавали невероятные трудности. Но и в этих условиях медицинские работники хорошим уходом, своевременной помощью, хирургическим вмешательством достигали блестящих результатов, они нередко спасали жизнь людям, находившимся на волоске от смерти. Большинство раненых возвращалось в строй. Обстрелянные, побывавшие в боях воины были дороги на фронте. Желая как можно скорее восстановить силы раненых и больных, Военный совет принял решение выдавать дополнительно к основному пайку на человека в сутки: яичного порошка — 20 граммов, какао в порошке — 5 граммов, сушеных грибов — 2 грамма. Все, чем располагали защитники, в первую очередь отдавали раненым.

Препятствием к выздоровлению, а временами и сохранению жизни раненых был недостаток крови для переливания. Желающих дать кровь было много, но с переходом на голодную норму питания доноры теряли силы и кровь давать не могли без серьезного ущерба для своего здоровья. «Нужно обязательно поддерживать доноров питанием и иметь кровь для раненых воинов»,— говорил А. А. Жданов. В этих целях с 9 декабря для лиц, дающих кровь, были установлены специальные нормы. К обычному пайку добавили: 200 граммов хлеба, 30 граммов жиров, 40 граммов мяса, 25 граммов сахара, 30 граммов кондитерских изделий, 30 граммов крупы, 25 граммов консервированной рыбы, пол-яйца на день. Такой паек позволял донорам давать кровь два раза в квартал без ущерба для их здоровья.

Ученые, отказавшиеся в свое время эвакуироваться, в черную пору блокады переносили лишения, как и все граждане. Многие из них, особенно преклонного возраста, не выдерживали голода. Узнав об этом, А. А. Жданов немедленно потребовал список ученых, рассмотрел его и направил в городской отдел торговли с указанием выделять ученым дополнительно к пайку продукты с таким расчетом, чтобы они могли сохранить здоровье. Продуктов для этой цели потребовалось немного, но жизнь ученых была сохранена.

Работающим на торфоразработках и лесозаготовках установили норму 375 граммов хлеба в сутки — на 125 граммов больше, чем на карточку рабочего. Отдавая последние силы, лесорубы (а это были преимущественно комсомольцы) поддерживали жизнь оборонных предприятии, хлебозаводов, столовых, давали возможность понемногу отапливать больницы, госпитали. Работая по пояс в снегу, на морозе, они нуждались в другом пайке, несравненно большем и лучшем, но, увы, такой возможности не было.

Отсутствие топлива замораживало не только водопровод, но и людей. Чтобы согреть воду, нужны дрова, а их не было. Жгли мебель, книги, заборы, деревянные дома, особенно много разобрали и сожгли домов для отапливания квартир и общежитий на Охте, но все это сгорало быстро, как фейерверк. Когда дома обеспечены топливом и жизнь идет в обычном установившемся ритме, то кажется, что немного надо, сущие пустяки, два—три полена, чтобы вскипятить воду, приготовить обед. Горожанин не задумывается, сколько же нужно топлива для такого города, как Ленинград. А надо для его вместительного чрева свыше 120 поездов дров ежедневно, чтобы поддержать более или менее нормальную деятельность городского хозяйства. В его же прожорливую пасть бросали всего три — четыре маршрута дров в день, больше дать топлива не могли ни по запасам леса и торфа, ни по пропускной способности обрубленных блокадой железных дорог. Никакие заборы, деревянные дома, сараи и мебель не могли заменить даже в малой степени недостающие дрова и спасти людей от холода. Дома оставались без света, без воды, без отопления, они, как изваяния, наблюдали человеческую драму, страдания людей и их жажду к жизни. Если воду жители города с трудом, но доставляли к себе в жилище, с натугой преодолевая обледеневшие ступеньки крутых лестниц, то кипяток для них был неразрешимой проблемой. Отсутствие горячей воды причиняло много горя. В декабре городской исполнительный комитет открыл общественные пункты по отпуску кипятка при столовых, больших жилых домах и на улицах, что принесло большое облегчение и радость населению.

Время шло. От малого до большого — все превозмогали голод. Трудились и жили крепкой надеждой на торжество правого дела. Не роптали на судьбу, а скромно про себя каждый гордился тем, что он в тяжелое время вместе со всеми борется за свой любимый город, за честь Родины. Несмотря на все невзгоды, независимо от того, насколько долог еще может оказаться путь борьбы, святое чувство правого дела поднимало кузнеца, инженера, лесоруба, ученого на героические дела, это же чувство руководило артистами, когда они пели, играли, развлекали других голодных и усталых людей, хотя у них самих подкашивались ноги и слышался в груди хрип. Только подлинные патриоты и сильные духом люди могли переносить такие лишения.

Почти все театральные коллективы были своевременно эвакуированы в глубь страны, а труппа оперетты осталась. Население любило этот театр. Слушая веселые шутки, остроты, музыку, люди на несколько часов забывались от бремени непокидающих их дум.

Фантастическая картина встает перед глазами. Декабрь. На улице мороз 25 градусов. В неотапливаемом помещении театра немного теплее, и все же зал полон народа, все в верхней одежде, многие пожилые люди в валенках. В три часа дня началась оперетта «Роз-Мари». Артисты играли в легких костюмах; лица острые, бледные, но улыбающиеся, а балерины настолько худенькие, что, казалось, при движении они неминуемо должны переломиться. В антрактах у многих исполнителей наступало обморочное состояние, но человеческая воля побеждала изнемогающую плоть; они вставали, падали, опять вставали и продолжали играть, хотя в глазах мутилось. Редко какой спектакль проходил без помех; в разгар действия врывались пронзительные звуки сирен, предупреждающие об опасности. В этих случаях объявлялись перерывы, публику выводили из театра в бомбоубежище, а артисты в гриме и костюмах, вооруженные клещами для сбрасывания зажигательных бомб, взбирались на ледяные крыши и становились на вышки дежурить. После отбоя зрители заполняли зал, а артисты, опустившись с крыш, продолжали прерванную игру. По окончании спектакля публика вставала и в знак благодарности молча и благоговейно приветствовала исполнителей несколько минут (аплодировать не хватало сил). Ленинградцы дорожили артистами и понимали, какой ценой, каким предельным напряжением воли они давали радость и вызывали забытый смех у зрителей.

Лишения, связанные с войной и особенно с блокадой города, испытывали все люди, но на долю женщин выпало неизмеримо больше трудностей. Они работали на производстве, где заменяли мужчин, призванных на военную службу, и вели домашнее хозяйство. Их заботы о доме, о детях никто не в силах был снять. Скудные нормы получаемых продуктов потребовали строгого их распределения по дням и в течение дня — по часам. Чтобы не заморозить детей, они с большими трудностями доставали дрова, бережно расходуя каждое полено. Из ближайших рек ведрами таскали воду. Стирали белье при тусклом свете коптилки, чинили одежду себе и детям. Под тяжестью всех переживаний и лишений, какие принесла блокада, в условиях двойной нагрузки — на производстве и дома — немало женщин сильно подорвали свое здоровье. Но их воля к жизни, их сила духа, их решительность и расторопность, их дисциплинированность будут всегда служить примером и вдохновением для миллионов людей.

Голод обнажал чувства и черты людей, раскрывал их характеры. Если абсолютное большинство мужественно и стойко переносили лишения, физические страдания и душевные боли, продолжая честно трудиться, то находились и такие люди, у которых спрятанные в обычное время за толщей благополучия пороки обнажались ярко и неожиданно даже для них самих и их близких. Костлявая рука голода сняла с людей покровы и публично показала подлинную сущность каждого человека. На поверхность всплывали, как масляные пятна на чистой воде, эгоисты, отнимающие кусок хлеба у своего же ребенка, мародеры, берущие за сто граммов конины пальто у больной женщины, воры, крадущие у соседа паек, и другие паразиты, стремящиеся на людском горе создать себе благополучие. Такие лица никакими средствами не пренебрегали. Заведующая магазином Смольнической райхлебконторы Акконен и ее помощница Среднева обвешивали покупателей при продаже хлеба. От голодных норм они уворовывали по 4—5 граммов и выменивали хлеб на меховые изделия, на антикварные предметы, золотые вещи. В погоне за наживой они забывали, что находятся хотя и в окруженном лютыми врагами, но советском городе, где хранят и чтут законы революции. Преступная деятельность указанных особ была обнаружена, и по приговору суда обе были расстреляны. Воздух очищался от скверны. Очень плохо, что еще существуют подобные омерзительные типы, и особенно неприятно, что они втираются на государственную службу, прикрываются ею и тем самым бросают тень на честных работников. Субъекты, наносящие ущерб обществу, создающие недоверие в общежитии граждан, попирающие мораль и законы государства, должны подвергаться возмездию, иначе эти полипы зла, порожденные социальной несправедливостью на протяжении многих веков, могут разрастись и мешать развитию здоровых клеток общественного организма.

Голод терзал людей, все жили надеждой — вот-вот установится зимняя дорога и завезут продовольствие, еще немного — и будет хлеб. Но, как назло, озеро не замерзало. Томительно тянулись дни ожидания.



Примечания

  1. Цифры расхода муки по указанным периодам приведены из решений Военного совета Ленфронта № 267, 320, 350, 387, 396, 409 за 1941 год.
  2. Без Ленфронта и КБФ.
  3. Из отчета Ленгорздравотдела 5 января 1942 года.
  4. Директива начальника штаба руководства морской войной Германии. Берлин, 29 сентября 1941 года, № 1 — 1а 1601/41—«Будущность города Петербурга». Перевод с немецкого.
  5. Жозуэ де Кастро. География голода, стр. 328.
  6. Жозуэ де Кастро. География голода, стр. 329.