Октябрь, 1916


Понедельник, 3 октября (16 октября). [1]

Мемуары Палеолога [2]

Вот уже несколько дней в Петрограде циркулирует странный слух: уверяют, что Штюрмер доказал, наконец, императору необходимость кончить войну, заключив, в случае надобности, сепаратный мир. Более двадцати лиц пришли ко мне с расспросами. Каждый получал от меня один и тот же ответ: -- Я не придаю этим россказням никакого значения. Никогда император не предаст своих союзников. Я думал, тем не менее, что легенда не пользовалась бы таким кредитом без содействия Штюрмера и его шайки. Сегодня, по повелению императора, телеграфное агентство публикует официальную ноту, категорически опровергающую слух, распространяемый некоторыми газетами о сепаратном мире между Россией и Германией.


Дневники Николая [3]

Желудочное трясение у Алексея прошло, но ввиду небольшой лихорадки Федоров выдержал его в кровати. В 9 1/2 принял Алека, кот. снова поехал в Румынию; потом полк. Ангелеско, возвращающегося туда же. Днем погулял по шоссе из Орши. Погода была чудная — 12° в тени. К 5 ч. прибыл поезд дорогой Аликс с дочерьми. После чая приехал домой заняться делами. В 8 час. поехал к обеду в поезд и остался там до 11.30.



Вторник, 4 октября (17 октября).

Мемуары Палеолога

Я даю Мотоно прощальный обед. Кроме того, приглашены: председатель совета министров Штюрмер с супругой, министр путей сообщения Трепов, итальянский посол, полномочный министр Дании Скавенице с супругой, генерал Волков, княгиня Кантакузен, чета Половцевых, князь и княгиня Оболенские, генерал барон Врангель с супругой, виконт д-Аркур, который едет в Румынию с миссией французского Красного Креста, и другие, всего около тридцати человек, М-me Штюрмер поразительно подходит к своему супругу. Это та же форма ума, то же качество души. Я рассыпаюсь перед ней в любезностях, чтоб заставить ее говорить.

Она угощает меня длинным панегириком императрице. Под потоком похвал и подхалимства я ясно чувствую искусную работу, благодаря которой Штюрмер овладел доверием императрицы. Он убедил эту бедную невропатку, считавшую себя до сих пор предметом ненависти всего своего народа, что ее, напротив, обожают:

-- Нет того дня, -- говорит мне m-me Штюрмер, -- когда императрица не получала бы писем и телеграмм, адресованных к ней рабочими, крестьянами, священниками, солдатами, ранеными. И все эти простые люди, которые суть истинный голос русского народа, уверяют ее в своей горячей преданности, в своем безграничном доверии и умоляют ее спасти Россию.

Она наивно добавляет:

-- Когда мой муж был министром внутренних дел, он тоже ежедневно получал такие письма либо непосредственно, либо через провинциальных губернаторов. И для него было большой радостью относить их императрице.

-- Эта радость выпадает сейчас на долю г. Протопопова.

-- Да, но у моего мужа есть еще много случаев констатировать, до какой степени ее величество императрица пользуется поклонением и обожанием в стране. Притворно пожалев о том, что на ее мужа ложится такой тяжелый труд, я заставляю ее рассказать мне, как проводит время ее муж. И я констатирую, что вся его деятельность вдохновляется императрицей и кончается императрицей. Во время вечера я расспрашиваю Трепова об экономическом кризисе, свирепствующем в России и нервирующем общественное мнение.

-- Задача продовольственная, -- говорит он мне, -- действительно, стала доставлять много хлопот; но оппозиционные партии злоупотребляют этим для того, чтоб нападать на правительство. Вот, если говорить искреннюю правду, каково положение. Во-первых, кризис далеко не имеет общего характера; он достигает серьезных размеров только в городах и некоторых сельских поселениях. Правда, в некоторых городах, как, например, в Москве, публика нервничает. Однако, недостатка в продовольствии, кроме некоторых продуктов, приходивших из-за границы, нет. Но перевозочные средства недостаточны и метод распределения их неудовлетворителен. В этом отношении будут приняты энергичные меры. И я вас уверяю, что в непродолжительном времени положение улучшится; я надеюсь даже, что не позже, как через месяц, настоящие затруднения будут устранены.

Он добавляет конфиденциальным тоном:

-- Мне хотелось бы спокойно побеседовать с вами, господин посол. Когда могли бы вы меня принять?

-- Я буду у вас. Лучше, чтоб наша беседа происходила в вашем министерстве.

Бросив взгляд на Штюрмера, он говорит:

-- Да, это лучше. Мы уславливаемся встретиться послезавтра.

Я подхожу к барону Врангелю, который разговаривает с моим военным атташе, подполковником Лавернь, и моим морским атташе, капитаном фрегата Галло. Адъютант великого князя Михаила, брата императора, он сообщает им впечатления, вынесенные из Галиции.

-- Русский фронт, говорит он, теперь обложен от одного конца до другого. Не рассчитывайте больше ни на какое наступление с нашей стороны. К тому же, мы бессильны против немцев, мы их никогда не победим.


Дневники Николая
Утро было отличное. В 10 час. вышел с Алексеем и дочерьми на двор, где состоялся церковный парад 1-й и 2-й Кубанским сотням Конвоя. Снялись группой. Доклад был короткий. Завтракали кроме обычных — офицеры Конвоя. Казаки пели в зале и после плясали. Сделал прогулку при серой погоде; с 6 час. пошел дождь. Осмотрел врачебно-питательный поезд Мама. Пил чай с Аликс. Читал до 8 час. Алексей поправился. Обедал в поезде с Дмитрием (деж.).



Среда. 5-го октября (18 октября).

Дневники Николая

Встали пораньше и после чая приняли вдвоем депутацию от 1-го Волгского полка, кот. поднесла Алексею синюю черкеску и оружие. В 10 ч. поехали к архиерейской обедне, кот. служил митр. Питирим в сослужении с архиеп. Константином. Затем были общие поздравления. После доклада завтрак на 80 чел. в четырех комнатах. Принял Сандро. Простился с Waters, кот. уезжает в Англию. Читал и писал. Погулял в саду с дочерьми. Погода стояла холодная и тихая. В 6 час. поехали в кинематограф. Принял Григоровича. Обедал в поезде с Игорем (деж.). Вечером приехал Мордвинов и его мучили!



Четверг, 6 октября (19 октября).

Мемуары Палеолога

Трепов принимает меня в половине третьего в своем кабинете в министерстве путей сообщения, которое выходит окнами в Юсуповский сад. Относительно экономического кризиса он повторяет мне, подкрепляя свои заявления точными цифрами, то, что он говорил мне позавчера, вечером, в посольстве. Затем, с откровенностью, подчас резкой, составляющей одну из черт его характера, он говорит со мной о Союзе и о целях, которые он себе ставит. Он заключает:

-- Мы переживаем критический момент. То, что решается в настоящее время между Дунаем и Карпатами, это -- исход или, вернее, затяжка войны, потому что исход войны не может... не должен больше вызывать сомнений. Совсем недавно я делал доклад императору, который разрешил мне говорить свободно, и я имел удовлетворение убедиться, что он согласен со мной относительно необходимости не только поддержать Румынию, но и атаковать серьезно Болгарию, лишь только румынская армия будет немного усилена и обстрелена. Именно на Балканском полуострове, и нигде больше, мы можем надеяться добиться в короткий срок решительного результата. Если нет, война затянется бесконечно... и с каким риском! Я поздравляю его с тем, что он выражает так решительно идеи, которые я больше месяца защищаю перед Штюрмером.

-- Но так как мы беседуем с полной откровенностью, я не скрою от вас, что на мена производят очень неприятное впечатление распространяемые со всех сторон пессимистические слухи. Я тем более огорчен этим, что эта пропаганда явно вдохновляется лицами с высоким общественным и политическим положением.

-- Вы намекаете на лиц, требующих окончания войны во что бы то ни стало и возвращения России к системе немецких союзов... Позвольте мне, во-первых, сказать вам, что эти люди безумны. Мир без победы, без полной победы это -- немедленная революция. И именно эти лица были бы ее первыми жертвами... Но мало того: есть воля императора, а эта воля непоколебима; никакое влияние не заставит ее поддаться. Еще только на днях он повторял мне, что никогда не простит императору Вильгельму его оскорбления и вероломства, что он откажется вести переговоры о мире с Гогенцоллернами, что он будет продолжать войну до уничтожения прусской гегемонии.

-- В таком случае, почему он вверяет власть г. Штюрмеру, г. Протопопову, которые явно предают его намерения?

-- Потому что он слаб... Но он не менее упрям, чем слаб. Это странно, но, однако, это так.

-- Это не странно. Психологи объяснят вам, что упрямство лишь форма слабости. Поэтому его теперешнее упорство лишь наполовину успокаивает меня. Зная его характер, будут избегать сталкиваться с ним лицом к лицу; будут действовать за его спиной и без его ведома. В один прекрасный день его поставят перед совершившимся фактом. Тогда он уступит, или, точнее, махнет рукой и покорится.

-- Нет, нет... Я верю в моего монарха... Но надо иметь мужество говорить ему правду.

Наша беседа продолжается больше часа. Я встаю, чтоб уйти. Но прежде, чем дойти до двери, я останавливаюсь у окна перед видом на Юсуповские сады, которые тянутся вдоль дворца министра. Почти стемнело и идет снег, как будто ночь спускается вместе с снегом в медленном падении хлопьев и мрака. После неловкого молчания Трепов подходит ко мне. Потом, как будто приняв смелое решение, он заявляет мне энергично и коротко:

-- Через несколько дней я опять увижу императора. Разрешите вы мне передать ему наш разговор?

-- Я не только разрешаю вам, я прошу вас об этом.

-- А если он спросит, на каких лиц вы намекаете?

-- Вы назовете ему г. Штюрмера и г. Протопопова; вы можете прибавить, что если я не могу формулировать против них официально никакого положительного обвинения, я, тем не менее, убежден, что они враждебны Союзу, служат ему неохотно и готовятся изменить ему.

-- Я повторю ему слово в слово... Вы понимаете, как важно все, что мы сейчас говорили. Могу я рассчитывать, что вы сохраните абсолютную тайну?

-- Я вам это обещаю.

-- Прощайте... Наша беседа будет иметь, может быть, важные последствия.

-- Это зависит от вас... Прощайте!


Дневники Николая
Утро было солнечное. После доклада принял Григоровича совместно с Русиным. Затем Бьюкенена с посольством; от имени Georgie передал мне орд. Бани для военных. Все они завтракали. Принял Кауфмана. В 2 1/2 отправился с детьми к арх [иерейскому] лесу, прошли через него, переправились через Днепр и погуляли. Прошел шквал со снегом. Вернулись к 5 час. на “Десне”. Аликс приехала к чаю. Занимался до 8 ч. Обедал в поезде. Дочери опять возились с Мордвиновым (Деж.).



Суббота, 8 октября (21 октября).

Мемуары Палеолога

Мемуары Палеолога Не думаю, чтобы среди тайных агентов, которых Германия держит в русском обществе, она имела более активных, более ловких, более влиятельных, чем банкир Манус. Добившись обычным путем разрешения жить в Петрограде, он приобрел в последние годы значительное состояние маклерством и спекуляцией. Деловое чутье внушило ему мысль о близости с самыми махровыми защитниками трона и алтаря. Так, он рабски пресмыкался перед старым князем Мещерским, знаменитым редактором "Гражданина", неустрашимым поборником православия и самодержавия. В то же время его скромная и находчивая щедрость снискала ему мало-помалу расположение всей шайки Распутина. С начала войны он ведет кампанию за скорое примирение России с немецкими державами. К нему очень прислуживаются в мире финансов, у него есть связи с большинством газет. Он находится в беспрерывных отношениях с Стокгольмом... т. е. с Берлином. Я сильно подозреваю, что он является главным распределителем германских субсидий. По средам у него обедает Распутин. Адмирал Нилов, генерал-адъютант императора, числящийся при его особе, приглашается из принципа за умение пить, не пьянея.

Другим непременным гостем является бывший директор департамента полиции, страшный Белецкий, ныне сенатор, но сохранивший все свое влияние в "охранке" и поддерживающий, через г-жу Вырубову, постоянное сношение с императрицей. Конечно, есть несколько милых женщин для оживления пира. В числе обычных гостей имеется очаровательная грузинка, г-жа Э., гибкая, вкрадчивая и обольстительная, как сирена. Пьют всю ночь напролет; Распутин скоро пьянеет и тогда болтает без удержу. Я не сомневаюсь, что подробный отчет об этих оргиях отправляется на следующий день в Берлин.., подкрепленный комментариями и точными подробностями.


Дневники Николая
За ночь выпал снег, но стаял к полудню. Аликс завтракала и поехала на прогулку. Прошел верст пять с детьми по шоссе из Гомеля.

В 4 1/2 ч. поехали пить чай к д. Павлу; у него очень хороший домик. Вернулся до 6 час. Принял С. С. Озерова и читал. Обедал в поезде с Игорем (деж.). Читал у Аликс, потом принял участие в игре в прятки в темном свитском вагоне.



Воскресенье, 9 октября (22 октября).

Мемуары Палеолога

Генерал Беляев, назначенный представителем русского командования в Румынии, пришел со мной проститься. Он сообщает мне по секрету, что, кроме двух корпусов русских войск, которые уже отправлены в Молдавию и должны попытаться проникнуть в Трансильванию через Поланку, 7 ноября будет отправлен третий корпус в Валахию, где он будет действовать согласованно с румынской армией между Дунаем и Карпатами. Ему поручено заявить королю Фердинанду, что император не исключает возможности дальнейшей посылки новых подкреплений. Я высказываю генералу Беляеву, что эта "дальнейшая" посылка мне представляется крайне неотложной:

-- Операции на балканском театре войны принимают с каждым днем все более решительный характер... и в какую сторону! Добруджа потеряна. Констанца скоро падет. Все проходы в Трансильванских Альпах форсированы. Подходит зима... Малейшее опоздание грозит оказаться непоправимым.

Он соглашается со мной:

-- Я настаивал из всех сил перед императором и генералом Алексеевым, чтобы к Бухаресту была отправлена армия из трех-четырех корпусов. Там она соединится с румынской армией. Мы имели бы, таким образом, в сердце Румынии превосходную маневренную массу, которая позволила бы нам не только загородить проход Карпат, но и вторгнуться в Болгарию. Император убежден уже в правильности этой идеи; он признает необходимость добиться быстро крупного успеха на Балканах. Но генерал Алексеев не соглашается обнажить русский фронт; он боится, как бы немцы не воспользовались этим для того, чтоб импровизировать наступление в рижском направлении.

-- Однако, командует император. Генерал Алексеев лишь его технический советник, он исполнитель его приказаний.

-- Да, но его величеству очень неприятно навязывать свою волю генералу Алексееву.

Я расспрашиваю генерала Беляева о моральном состоянии императора. Он отвечает мне с явным смущением:

-- Его величество грустен, задумчив. Моментами, когда он говорит, у него вид такой, как будто он все не слышит... У меня осталось нехорошее впечатление. Расставаясь со мной, он напоминает мне о всех важных конфиденциальных сообщениях, которыми мы с ним обменялись с начала войны; он благодарит меня за прием, который он всегда встречал с моей стороны, и заканчивает словами:

-- Нам предстоят еще трудные дни, очень трудные...


Дневники Николая
Со всеми детьми поехал к обедне. В 9 час. принял Алека, возвращающегося из Румынии. Доклад Алексеева был недлинный. Днем отправились все по Быхов[скому] ш. до часовни. Сделал часовую прогулку вдоль пути ж. д.; потом ели картошку и консерв. суп. От 6 ч. до 8 час. принимал Штюрмера. Обедал в поезде с Н. П. [Саблиным] (деж.). Читал там. Погода была очень теплая и туманная.



Вторник, 11 октября (24 октября).

Мемуары Палеолога

Вопреки предвидениям Трепова, экономическое положение не только не улучшается, а ухудшается. По словам одного из моих осведомителей, обошедшего вчера промышленные кварталы Галерной и Нарвской, народ страдает и озлобляется. Открыто обвиняют министров в том, что они поддерживают голод, чтоб вызвать волнение и иметь предлог к расправе против социалистических организаций. На фабриках по рукам ходят брошюры, подстрекающие рабочих устраивать забастовки и требовать заключения мира, Откуда эти брошюры? Никто этого не знает. Одни полагают, что они распространяются германскими агентами, другие полагают -- "охранкой". Везде повторяют, что "так продолжаться не может". Большевики, или "экстремисты", волнуются, организуют совещания в казармах, заявляют, что "близится великий день пролетариата".

Я спрашиваю моего осведомителя, который умен, достаточно честен и вращается в либеральных кругах:

-- Думаете ли вы, что можно, здраво рассуждая, приписать этакому Штюрмеру или Протопопову макиавеллистическое намерение поддерживать голод с целью вызвать волнение и сделать невозможным, таким образом, продолжение войны?

Он отвечает мне:

-- Но, господин посол, в этом состоит вся история России... Со времен Петра Великого и знаменитой Тайной Канцелярии именно полиция провоцировала всегда народные волнения, чтоб приписать себе затем честь спасения режима. Если продолжение войны будет угрожать опасностью царизму, будьте уверены, что Штюрмер и Протопопов прибегнут к классическим приемам "охранки". Но на этот раз это не пройдет, как в 1905 г...


Дневники Николая
Потеплело, но солнце продолжает упорно скрываться. Из Добруджи пришли нехорошие вести — об отходе наших и румынских войск и об оставлении Констанцы! Почитал бумаги до завтрака.

В 2 1/2 отправились до половины расстояния в “шхеры”. Оттуда с Т[атьяной], М[арией] и А[настасией] и др. пошел обратно и сделал с ними 7 1/2 верст в час 20 м. Пили чай дома. В 6 ч. поехали в кинем. Обедал в поезде с Игорем (деж.). Читал и сидел с Аликс.



Среда, 12 октября (25 октября).

Мемуары Палеолога

Третьего дня австро-болгары взяли Констанцу. Мы не только теряем правый берег Дуная и возможность дальнейшего наступления к Балканам; мы теряем и дунайскую дельту, а, значит, и самую прямую дорогу из южной России в Румынию, из Одессы в Галац. Снабжение русской и румынской армий станет скоро неразрешимой задачей. Ко мне пришел Диаманди. Он в отчаянии: -- Я трачу всю свою энергию на то, чтобы добиться посылки новых русских контингентов. В Главном Штабе заявляют, что можно только доложить об этом генералу Алексееву; я знаю, что это значит.

Когда я обращаюсь к Штюрмеру, он ограничивается тем, что поднимает глаза к горе, повторяя:

-- Не унывайте... Провидение велико и оно так милостиво. Так милостиво!

-- Так что же делать?

-- Повидайтесь с императором.

-- Вы серьезно даете мне этот совет?

-- Увы! что вы еще можете сделать?


Дневники Николая
Теплый серый день. Встал поздно. После завтрака читал. В 2 1/2-заехали в Братский монастырь, поклонились иконе Богородицы и поехали к старой Ставке. Сделал прогулку с дочерьми, пока Аликс сидела в моторе, а Алексей играл в лесу, где стоял мой поезд в 1915 г. Пили чай в поезде и в 6 час. простились друг с другом. Принял акад. Рейна и затем Боткина — моряка. Опять пошли общие обеды. Вечером читал.



Пятница, 14 октября (27 октября).

Мемуары Палеолога

Великая княгиня Мария Павловна открывает сегодня днем на углу Марсова поля и Мойки выставку протез для увечий лица. Она передала мне приглашение быть там. На дворе невообразимо унылая погода. Небо -- цвета аспидной доски и свинца -- пропускает лишь свет гаснущий, бледный, бесцветный, свет затмения. В воздухе медленно вьются снежные хлопья. Почва бесконечного Марсова поля представляет собою лишь болото из липкой грязи и соленых луж. На заднем плане построенный по обету храм Воскресения окутан туманом, как креповой вуалью. Я сопровождаю великую княгиню из залы в залу. Тусклый свет, проникающий через окна, еще больше усиливает зловещий характер этой выставки. В каждой витрине фотографии, гипсовые маски, восковые фигуры вперемежку с аппаратами, чтобы показать их механизм и употребление. Все эти лица, искромсанные, разодранные, ослепленные, раздробленные, бескостные, утратившие подчас даже вид человеческий, составляют жестокое зрелище, которому поистине нет названия ни на одном языке. Самое бредовое воображение не могло бы представить подобного музея ужасов.

Сам Гойя не в состоянии был дойти до этих кошмарных образов; страшные офорты, в которых ему доставило удовольствие представить сцены убийства и пытки, бледнеют перед этими чудовищными реальностями. Поминутно великая княгиня испускает вздох сожаления или закрывает рукой глаза. После того, как мы кончили обход галлерей, она идет в особо отведенный салон отдохнуть несколько минут. Там она усаживает меня возле себя; затем, приняв равнодушный вид, потому что на нас смотрят, она шепчет:

-- Ах, мой дорогой посол, скажите мне, скажите мне скорей что-нибудь утешительное... Душа моя была уже очень мрачна, когда я вошла сюда. Ужасы, которых мы только что насмотрелись, окончательно расстроили меня. Да, утешьте меня скорей!

-- Но почему душа ваша была так мрачна, когда вы пришли сюда?

-- Потому что... потому что... Нужно ли мне говорить вам это? Затем она быстро перечислила причины своего беспокойства. На русском фронте наступление Брусилова остановлено без всякого решительного результата. В Румынии катастрофа неизбежна, неминуема. Внутри империи утомление, уныние, раздражение растут с каждым днем. Зима начинается при самых мрачных предзнаменованиях.

Я ее успокаиваю несколькими вариациями на мою обычную тему. Что бы ни случилось, говорю я, Франция и Англия будут продолжать войну до полной победы. И эта победа не может от них ускользнуть, ибо теперь установлено, что Германия так же неспособна разбить их, как и продолжать борьбу бесконечно. Если бы, что невозможно, Россия теперь отделилась от союзников, она на следующий день оказалась бы среди побежденных; это было бы для нее не только несмываемым позором, это было бы национальным самоубийством. В заключение я спрашиваю великую княгиню:

-- Вы так беспокоитесь; вы, значит, не верите больше императору?

Удивленная резкостью моего вопроса, она мгновенье пристально смотрит на меня растерянными глазами. Затем тихо говорит:

-- Император?.. Я всегда буду верить ему. Но есть еще императрица. Я их хорошо знаю обоих. Чем хуже будут идти дела, тем больше получит влияния Александра Федоровна, потому что у нее действенная, настойчивая неугомонная воля... У него, напротив, лишь отрицательная воля. Когда он сомневается в себе, когда он считает себя покинутым богом, он перестает реагировать; он умеет лишь замыкаться в инертном и покорном упорстве... Посмотрите, как велико уже теперь могущество императрицы. Скоро она одна будет править Россией...


Дневники Николая
Наконец вышло солнце и день простоял ясный. Темп. у Алексея понизилась, но он немного кашлял и поэтому остался в кровати. Принял до завтрака Мотоно, кот. назначен мин. иностр. дел в Японии. В 2 1/2 поехал на Городокский мост, откуда пошел пешком к шоссе за почт. ст. Хвойну. До обеда принял Барка. Весь вечер читал.



Суббота, 15 октября (28 октября).

Мемуары Палеолога

Припоминая свою вчерашнюю беседу с великой княгиней Марией Павловной, я говорю себе:

-- В общем, за вычетом, конечно, мистических заблуждений, у императрицы более закаленный, чем у императора, характер, более упорная воля, более сильный ум, более активные добродетели, душа более воинствующая, более царственная... Ее идея -- спасти Россию, вернув ее к традициям теократического абсолютизма, -- безумие, но обнаруживаемое ею при этом гордое упорство не лишено величия. Роль, которую она присвоила себе в государстве, пагубна, но, по крайней мере, играет она ею, как царица. Когда она предстанет в "этой ужасной долине Иосафата", о которой беспрестанно говорит Распутин, она сможет указать не только на безупречную прямоту своих намерений, но и на совершенное соответствие ее поступков принципам божественного права, на которых зиждется русское самодержавие...


Дневники Николая
Такой же ясный день. После доклада погулял в саду на солнце. После завтрака отправился по Быхов[ской] дороге и пешком по большаку через д. Салтановку на шоссе, откуда на моторе домой. Алексей встал и соблюдает диету. В 6 час. принял Шуваева. Обедали интенданты всех фронтов. Вечером занимался.



Воскресенье. 16-го октября (29 октября).

Дневники Николая

В 10 ч. пошли вдвоем к обедне. День был холодный с резким ветром. Долго читал и писал после завтрака. Погулял с Алексеем в садике. В 6 ч. принял Протопопова. После обеда занимался.



Вторник, 18 октября (31 октября).

Мемуары Палеолога

Два дня уже бастуют все заводы Петрограда. Рабочие покинули мастерские, не выставляя никакого мотива, по простому сигналу, полученному от таинственного комитета. Сегодня вечером в министерстве иностранных дел был дан ужин в честь Мотоно. В половине восьмого, в то время, как я заканчиваю свой туалет, мне докладывают, что два французских промышленника, Сико и Бонье, просят разрешения поговорить со мной по неотложному делу. Представители автомобильной фабрики "Луи Рено", они состоят директорами большого завода на Выборгской стороне. Я немедленно принимаю их. Они мне рассказывают:

-- Вы знаете, господин посол, что мы никогда не имели повода быть недовольными нашими рабочими, потому что и они, с своей стороны, никогда не имели повода быть нами недовольными. Они и на этот раз отказались принять участие во всеобщей стачке... Сегодня днем, в то время, как работа шла полным ходом, толпа стачечников, пришедших с заводов Барановского, окружила нашу фабрику, крича: "Долой французов. Довольно воевать". Наши инженеры и директора хотели поговорить с пришедшими. Им ответили градом камней и револьверными выстрелами. Один инженер и три директора-француза были тяжело ранены. Подоспевшая в это время полиция скоро убедилась в своем бессилии. Тогда взвод жандармов кое-как пробрался через толпу и отправился за двумя пехотными полками, расквартированными в близлежащих казармах. Оба полка прибыли через несколько минут; но вместо того, чтоб выручать завод, они стали стрелять по полицейским.

-- По полицейским?

-- Да, господин посол. Вы можете придти посмотреть на стенах нашей фабрики следы залпов. Упало много городовых и жандармов. Затем произошла крупная свалка...

Наконец, мы услышали галоп казаков; их было четыре полка. Они налетели на пехотинцев и ударами пик загнали их в казармы. Теперь порядок восстановлен. Я благодарю их за то, что они без замедления информировали меня, что дает мне возможность сегодня же вечером сообщить об инциденте председателю совета министров. В министерстве обстановка не менее раскаленная и крикливая, чем на недавно происходившем обеде в честь принца Канина. Поздоровавшись с г-жей Штюрмер, я отвожу в сторону председателя совета министров и рассказываю ему о том, что только что произошло у завода Рено. Он пытается доказать мне, что это -- эпизод, не имеющий значения; он добавляет, что градоначальник ему уже докладывал об этом по телефону и что все меры для защиты завода приняты.

-- Все же остается факт, -- говорю я, -- что войска стреляли по полицейским. А это важно... очень важно.

-- Да, это важно, но репрессия будет беспощадна.

Я покидаю его, в виду большого съезда приглашенных. Чтобы пройти к столу, мы пробираемся через лес пальм; их так много и их листва так роскошна, что можно подумать, что находишься в тропическом саду. Я занимаю место между г-жей Нарышкиной, обер-гофмейстириной, и лэди Джорджиной Бьюкенен. Изящная и симпатичная вдова, г-жа Нарышкина, рассказывает мне о своей жизни в Царском Селе. "Статс-дама с портретом их величеств императриц", "дама ордена св. Екатерины", "высокопревосходительство", она, несмотря на свои семьдесят четыре года, сохранила снисходительную и приветливую грацию и любит делиться воспоминаниями. Сегодня она настроена меланхолически:

-- Моя должность гофмейстерины совсем не отнимает у меня времени. Время от времени личная аудиенция, какая-нибудь интимная церемония -- вот и все. Их величества живут все более и более уединенно. Когда император приезжает из Ставки, он никого не хочет видеть вне своих рабочих часов и запирается в своих личных апартаментах. Что касается императрицы, то она почти всегда нездорова... Ее очень надо пожалеть. Затем она рассказывает мне о многочисленных учреждениях, которыми она лично занята: о приютах для пансионеров, военных лазаретах, школах для подмастерьев, патронатах для заключенных женщин и пр.

-- Вы видите, -- продолжает она, -- что я не сижу без дела. По вечерам, после обеда, я регулярно посещаю своих старых друзей Бенкендорфов. Они живут, как и я, в Большом Дворце, только в другом конце. Мы говорим немного о настоящем и много о прошлом. Около полуночи я их покидаю. Чтобы добраться до моего апартамента, мне приходится пройти бесконечную анфиладу огромных салонов, которые вы знаете. Кое-где горят электрические лампочки. Старый слуга открывает передо мной двери. Это -- длинный путь и невеселый. Я часто спрашиваю себя, увидят ли когда-либо эти салоны былые пышность и славу?... Ах, господин посол, как много вещей доживают теперь свои века!... И как плохо доживают!... Я не должна бы говорить вам это. Но мы все смотрим здесь на вас, как на истинного друга, и мыслим перед вами вслух.

Я ее благодарю за доверие и пользуюсь этим, чтобы заявить ей, что горизонт очень скоро прояснился бы если бы император находился в более тесном общении со своим народом, если бы он обратился непосредственно к народной совести. Она отвечает:

-- Вот это-то мы и говорим ему иногда, робко. Он с кротостью слушает нас и... заводит разговор о другом. По примеру своего августейшего повелителя, и она заводит со мной разговор о другом.

Случайно я произношу имя красавицы Марии Александровны Н., бывшей графини К., которая изящной отчетливостью форм и волнистой ритмичностью линий всегда напоминает мне "Диану" Гудона. Г-жа Нарышкина говорит:

-- Эта очаровательная женщина последовала новой моде, общей моде. Она развелась с мужем. И из-за чего? Из-за пустяка. Сергей Александрович К. был по отношению к ней безупречен; она никогда не могла формулировать против него никакого обвинения. Но в один прекрасный день она увлеклась, или ей показалось, что она увлеклась Н., человеком посредственным и во всех отношениях ниже Сергея Александровича, и, хотя у нее есть от последнего две дочери, она покинула его и вышла замуж за первого... Уверяю вас, когда-то очень редко разводились; нужны были очень серьезные, исключительные мотивы. И положение разводки было одним из самых тяжелых.

-- Частые разводы, действительно, одно из наиболее поразивших меня здесь явлений. Я на днях высчитал, что в известной мне части общества более, чем в половине супружеств, один или оба супруга -- разведенные... Вы заметили, мадам, что история Анны Карениной теперь уже непонятна. А, между тем, роман написан, кажется, в 1876 году. Теперь Анна немедленно развелась бы и вышла бы замуж за Вронского, и на этом роман бы закончился.

-- Это правда... Вы, таким образом, подчеркиваете, в какой мере развод стал общественной язвой.

-- Но ответствен за это в значительной степени святейший синод, -- ведь, в конце концов, от него одного зависят разводы?..

-- Увы! сам святейший синод не является уже больше тем великим нравственным авторитетом, каким он был когда-то. Обед приходит к концу. Мы оставались больше часа за столом. В курительной комнате я заговариваю со Штюрмером о забастовках и инцидентах сегодняшнего дня. Его прием делает его таким радостным и гордым, что мне не удается поколебать его оптимизма.


Дневники Николая
Отличный солнечный день. После доклада был счастлив уехать из Могилева и попасть в свой поезд. Невмоготу мне стало это пятимесячное сидение на месте! Сели завтракать сейчас же по отъезде в 12.30. На остановках выходил с Алексеем; слегка подмораживало. Играли в Nain jaune. Вечером читал.



Суббота. 22-го октября (4 ноября).

Дневники Николая

Почитал бумаги и погулял до 11ч. Принял гр. Бобринского и кн. Голицына-Муравл[ина]. Завтракал и обедал Гавриил (деж.). Принял итальянского посла Карлотти и ген. Ромеи, кот. передали мне от имени Короля “военную медаль”. От 3 до 4 ч. погуляли семейно. Принял Танеева. Поехал с Аликс ко всенощной. Вечером читал. У меня здоровеннейший насморк.



Воскресенье, 23 октября (5 ноября).

Мемуары Палеолога

Сегодня я смотрю в Мариинском театре серию очаровательных балетов: Египетские ночи, Исламей, Эрос. Вся публика как бы зачарована этими восхитительными феериями, этими фантастическими и сладострастными приключениями, этими таинственными и волшебными декорациями. В один из антрактов я отправляюсь выкурить папиросу в вестибюль ложи министра Двора. Я застаю здесь генерала В..., которого его обязанности заставляют быть в ежедневном контакте с петроградским гарнизоном. Так как я недавно имел случай оказать ему услугу и знаю, что он одушевлен самыми патриотическими чувствами, я спрашиваю его: -- Верно ли, что петроградские войска серьезно заражены революционной пропагандой, и что подумывают даже отправить большую часть гарнизона на фронт, чтоб заменить ее надежными полками? После нескольких мгновений колебания он отвечает мне голосом, в котором слышится искренность: -- Это правда; дух петроградского гарнизона нехорош. Это видно было восемь дней тому назад, когда произошли беспорядки на Выборгской Стороне. Но я не думаю, чтоб имели, как вы говорите, намерение отправить на фронт плохие полки и заменить их надежными единицами... По моему мнению, давно уже следовало бы произвести чистку в войсках, охраняющих столицу. Во-первых, их слишком много. Знаете ли вы, господин посол, что в Петрограде и окрестностях, т. е. в Царском Селе, Павловске, Гатчине, Красном Селе и Петергофе расквартировано не меньше 240.000 человек. Они почти не маневрируют; ими плохо командуют; они скучают и развращаются; они служат лишь для пополнения кадров и доставления рекрутов анархии. Следовало бы оставить в Петрограде лишь тысяч сорок человек, отобранных из лучших элементов гвардии и 20.000 казаков. С этим отборным, гарнизоном можно было бы парировать все события. Не то... Он останавливается, губы его дрожат, лицо очень взволновано. Я дружески настаиваю, чтобы он продолжал. Он сурово продолжает: -- Если бог не избавит нас от революции, ее произведет не народ, а армия.


Дневники Николая
В 10 1/2 поехали к обедне. Завтракали Дмитрий и Цвецинский (деж.). Обошли весь парк вместе, а я еще прогулялся один, чтобы дольше дышать воздухом. После чая наверху у Алексея показывали его собственные ленты кинем. В 7 час. принял Григоровича, приехавшего из Севастополя после несчастья с “Имп[ератрицей] Марией” [ 2 ]. Вечером занимался и затем читал дочерям вслух рассказы Сладкопевцева.



Понедельник. 24-го октября (6 ноября).

Дневники Николая

После утренних бумаг погулял. От 11 ч. до завтрака принимал представляющихся и последним Buchanan. Завтракали: Сандро Лейхт[енбергский] и Петровский (деж.).

Сделали совместную прогулку. Погода была ветреная. В 4 ч. у меня был Стахович. После чая — Куломзин. Читал и писал до и после обеда. Вечером немного вслух.



Четверг. 27-го октября. (9 ноября)

Дневники Николая

В 10 ч. поехал в штаб. Принял перед докладом депутацию 1-го Донского каз. полка. Завтракал с Алексеем со всеми. Столовая превратилась в белую комнату. В 2 1/2 вернулись в поезд. Погуляли около старой Ставки. В 6 ч. поехали дальше на юг.



Пятница. 28-го октября. (10 ноября)

Дневники Николая

К сожалению стоял густой туман. В 10 1/2 прибыли в Киев. Дорогая Мама встретила на станции. С Алексеем поехал в Софийский собор и затем во дворец. Посидел с Мама. Завтракали втроем. Произвел юнкеров 5-и Киев[ской] школы в прапорщики на дворе. Поехали с Мама к Ольге в ее лазарет. Она поправляется после горловой болезни. После чая у Мама вернулись в поезд. В 8 1/4 обедал с Мама и оставался с нею до 11 1/2 ч.



Суббота. 29-го октября. (11 ноября)

Дневники Николая

В 9 1/2 отправился осматривать новые военные училища. Николаевское и Николаевское артиллерийское, строящиеся рядом за городом; затем в Алексеевское инженерное и на обрат, пути Киевское в. к. Константина Константиновича. Поспел к завтраку у Мама со всею свитою. Втроем совершили отличную прогулку в моторе за Днепром. Заехали к Ольге. После чая вернулся с Алексеем в поезд. Обедал с Мама и простился с нею. В 10 ч. уехал из Киева с наилучшими впечатлениями. После чая лег пораньше.


Примечания

  1. Здесь и далее, в скобках указаны даты по новому стилю.
  2. Палеолог Морис "Царская Россия накануне революции"
  3. Император Николай II. Дневники