Логинов Владлен Терентьевич/Владимир Ленин. Выбор пути Биография/Глава 4. Тюрьма и ссылка/Работа

РАБОТА


Деловитый и бодрый тон многих писем Ульянова родным, и особенно его писем к матери, стал поводом для нескончаемых рассуждений о том, как вольготно жилось «политическим» в царской ссылке. В ход пошло все - от уже упоминавшегося зыряновского барана до тетерок, подстреленных Владимиром Ильичем на охоте. Будто бараньими котлетами можно восполнить утрату свободы и высылку на край света. Непонятным стал бы тогда и тот трагический мартиролог, которым отмечена вся история ссылки. Ибо даже если брать лишь тех, кто проходил по делу «Союза борьбы», то и тут список жертв будет весьма значительным.

После архангельской ссылки умерла в 1898 году от чахотки молодая учительница воскресной рабочей школы Вера Сибиле-ва. Умер сосланный в Восточную Сибирь Николай Богданов. Знакомый читателю 25-летний здоровяк Борис Зиновьев, отбывавший ссылку в Тверской губернии, заболел и умер в 1899 году. А друг его - 20-летний путиловец Петр Карамышев, находившийся там же, - стал сотрудничать с охранкой, сломался, запил и бесследно сгинул куда-то. Петру Запорожцу ссылку пришлось заменить на психиатрическую больницу. В такую же больницу попал из Тесинского и рабочий М. Д. Ефимов.

А 8 сентября 1899 года в селе Ермаковском умер от чахотки Анатолий Ванеев. «На похороны, - рассказывал Михаил Сильвин, - собрались товарищи, приехал Владимир Ильич. Мы сами несли гроб до могилы, и удивительно легок он был: так исхудал и высох Анатолий за время болезни. Было морозно, сыпал снежок, синицы чирикали на ветках. Молча мы засыпали его землей, молча постояли над свежей могилой и разошлись. Никаких речей никто не произносил, да и не к чему это было»[1].

Ссылка - это ссылка. И если Ульянов не закис, не заболел, не сломался, если сохранил и здоровье и бодрость духа, то не только в силу каких-то особых, присущих ему черт характера всей человеческой натуры, но и в значительной степени потому, что была у него в ссылке, как до того и в тюрьме, - каждодневная, напряженная работа. Или, как он выразился, - «дело». «Лучше же быть, - написал Владимир Ильич сестре, - за делом: без этого в ссылке пропадешь»[2].

Он вообще стал деловым человеком. Когда похолодало и начало дуть из всех щелей, «даже пилу от хозяев притащил и дверь стал пилить, чтобы лучше запиралась»[3]. Вместо того чтобы выть от тоски, глядя на серую и убогую шушенскую жизнь, брал лопату и шел расчищать каток, ставший если не праздником, то во всяком случае развлечением для всего села. Вместо того чтобы сетовать на отсутствие в местных лавках шахмат, брал нож и вырезал из коры замысловатые фигурки. А чтобы не страдать от однообразия деревенской пищи, прихватив ружье, уходил на охоту. Точно так же научился он и управлять лошадьми, вместо того чтобы при каждой поездке нанимать возчика.

Выше уже упоминалось, что Дмитрий Волкогонов упрекал Ульянова в том, что он никогда не работал, то есть (в отличие от нашего генерала) не служил в казенном ведомстве. Ну а то, что было написано Владимиром Ильичем в ссылке, - это работа или нет?

За три шушенских года Ульянов написал фундаментальное исследование «Развитие капитализма в России». Объем - 500 страниц. Выпустил сборник «Экономические этюды и статьи» - 290 страниц. Перевел и отредактировал двухтомник Сиднея и Беатрисы Вебб «Теория и практика английского тред-юнионизма». Объем - 770 страниц. Написал около двух десятков статей и рецензий на книги Каутского, Гобсона, Парвуса, Богданова, Гвоздева, Струве и Туган-Барановского, Булгакова и др. Все они были опубликованы в столичных журналах «Новое слою», «Мир Божий», «Начало», «Жизнь», «Научное обозрение». Объем - более 100 страниц. Наконец, две его брошюры «Новый фабричный закон» и «Задачи русских социал-демократов» были изданы за границей, в Женеве. И это не считая десятка статей, которые тогда опубликовать не удалось.

Так что это - работа или нет? Если вы обратитесь к действующим ныне нормам для научных сотрудников Российской академии наук, то убедитесь, что Ульянов превысил их многократно. Да, это была работа, причем работа повседневная, трудная, порой изнуряющая. И прогулки, каток, шахматы, о которых он с таким удовольствием писал родным, шли в ход, как правило, лишь тогда, когда работа не клеилась или когда, по выражению Крупской, «уже окончательно «упишется»[4].

22 ноября 1898 года Надежда Константиновна писала: «Володя ушел уже решительно и окончательно в свои «рынки», жадничает на время страшно, у Проминских мы не были уже несколько месяцев. По утрам Володя просит будить его в 8 часов и даже 7 1/2, но мое бужение, конечно, обыкновенно оканчивается ничем, помычит-помычит, закроется с головой и заснет опять. Сегодня ночью во сне толковал что-то о г-не Н.-оне и натуральном хозяйстве...»[5]

Эта работа давала и солидный приработок к тому мизерному восьмирублевому пособию, которое Ульянов получал как ссыльный. Из переписки с родными видно, что Владимир Ильич в связи с обустройством, с приездом Крупской по меньшей мере трижды обращался к матери с просьбой о «внутреннем займе». Но из этой же переписки видно и другое - долги он отдавал. На все его литературные гонорары - а лишь за «Развитие капитализма...» он получил около 1500 рублей, за перевод Веббов около 1000 - была выписана доверенность Анне Ильиничне, которая возвращала деньги матери и оплачивала книги, посылавшиеся в Шушенское[6]. Так что Волкогонов, утверждавший, что Ульянов все годы ссылки сидел на иждивении у матери, и на сей раз сказал заведомую неправду.

Впрочем, все свои работы Ульянов писал не только и даже не столько ради заработка. Там, за тысячу верст от Шушенского, российское революционное движение все более набирало силу. Оно ставило множество проблем и вопросов. И здесь, в сибирской глуши, он пытался дать на них ответы. Это и было его главным делом.

По поводу своей работы «Развитие капитализма в России», вышедшей под псевдонимом В. Ильин, спустя десять лет он напишет: «Что доказывал и доказал Ильин? Что развитие аграрных отношений в России идет капиталистически и в помещичьем хозяйстве и в крестьянском, и вне и внутри «общины». Это раз. Но это развитие уже бесповоротно определило не иной путь развития, как капиталистический, не иную группировку классов, как капиталистическую. Это два. Из-за этого был спор с народниками. Это надо было доказать. Это было доказано. Это остается доказанным... Мы были вполне правы и мы не могли не сосредоточить всей силы, всего внимания на вопросе: капитализм или «народное производство». Это было и естественно, и неизбежно, и законно»[7].

Эта работа, начатая еще в тюрьме, была завершена вчерне в августе 1898 года, а окончательно - в январе 1899-го. Базу ее составило огромное количество источников: книг, обзоров, справочников, статей в русской и зарубежной прессе. Но особенно ценные сведения были почерпнуты автором из переписи населения Российской империи 1897 года, фабрично-заводской статистики промышленного развития России, статистических сборников по сельскохозяйственному производству и кустарным промыслам Владимирской, Воронежской, Вятской, Калужской,

Костромской, Московской, Нижегородской, Пермской, Псковской, Самарской, Саратовской, Тверской губерний, конских переписей 1888-1891 и 1893-1894 годов по 38 губерниям и т. д.

О том, что все эти подворные, бюджетные, кустарные, конские и прочие обследования давали богатейший материал, никак не уступающий современным социологическим опросам, уже упоминалось. Читаешь после этого наших «лениноедов», утверждающих, что Ульянов не знал России, и невольно начинаешь сомневаться: а знают ли они, кто такие «заглоды», «дарственники», «трехдневники»? и что такое «скопщина» или «покрут»? и что это за русская мера веса - «берковец»? и чем отличаются «камушники» от «канительщиков»? и какие крестьянские повинности предусматривала Уставная грамота митрополита Киприана Константино-Еленинскому монастырю в 1391 году? Не уверен, что знают. А если так, то пусть хотя бы полистают «Развитие капитализма в России».

В нашей литературе никогда не упоминалось о том, что Ульянов первоначально назвал свою книгу «Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности». Но Марк Елизаров, а потом и Петр Струве, исходя из ее реального содержания, а отчасти и рекламно-коммерческих соображений, стали настаивать на более широком заголовке. Так и появилось - «Развитие капитализма в России».

Поначалу Владимир Ильич противился. Но уже 10 января 1899 года написал в Питер: «Я и не придираюсь насчет перемены заглавия, хотя оно мне и не нравится, соображение насчет того, что с широким заглавием лучше «пойдет», тоже не нравится. Заглавие нарочно было выбрано поскромнее. Впрочем, раз в подзаголовке оно сохранено, - это не так важно...» А 13 февраля он пишет сестре: «Заглавие надо бы поскромнее, чем «Развитие капитализма в России». Это слишком смело, широко и многообещающе. Лучше, по-моему: «К вопросу о развитии капитализма в России»[8]. Но и это уточнение Водовозовой не было принято.

Книга вышла в марте 1899 года большим по тем временам тиражом - 2400 экземпляров. «Я издала ее весной, - писала тогда же М. И. Водовозова, - и несмотря на наступление лета и отлив молодежи из столиц перед пасхой, эта книжка расходится с невероятной быстротой... Нельзя читать эту книгу без самого захватывающего интереса»[9]. Причем и в столичных, и в провинциальных рецензиях единодушно отмечали, что при всей полемической антинароднической направленности «книга Вл. Ильина заслуживает внимания своим строго научным объективным исследованием»[10].

Борьба с народничеством, судя по многим признакам, вступала в заключительную фазу. 15 ноября 1897 года Николаю Константиновичу Михайловскому исполнилось 55 лет. Впрочем, отмечал он обычно не день рождения, а именины - 6 декабря. И в прежние годы день этот был праздником радикальной интеллигенции. У дверей его квартиры возникали буквально очереди желающих поздравить юбиляра от редакций газет и журналов, университетов, институтов и т. д.

На сей раз очереди не получилось. Редакторы либеральной прессы - были. А вот из учебных заведений пришли лишь студенты Института пути. Молодежь явно ушла к социал-демократам. Так что было от чего впасть в «исторический пессимизм». Ибо свое поражение народники восприняли не иначе как конец всей предшествующей освободительной эпохи и полное забвение великого наследия демократов 40-70-х годов. «Чем дальше дела пойдут так, - полагали они, - тем хуже». А стало быть, «лучше застой, чем капиталистический прогресс»[11].

В том же 1897 году Ульянов продолжил полемику с народниками из ссылки большой статьей «От какого наследства мы отказываемся?». В великом наследии демократов-просветителей он вычленяет три наиболее характерные черты. Первая - полное неприятие и вражда по отношению к крепостничеству «и всем его порождениям в экономической, социальной и юридической области». Вторая: «горячая защита просвещения, самоуправления, свободы, европейских форм жизни и вообще всесторонней европеизации России». Третья: «отстаивание интересов народных масс... искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние и искреннее желание содействовать этому». И с этой точки зрения, заключал Ульянов, не либеральные народники, а именно социал-демократы являются верными хранителями действительно великого наследия[12].

Дня сравнения Владимир Ильич берет две книги - А. Н. Энгельгардта «Из деревни. 11 писем», публиковавшуюся в 1872 году в «Отечественных записках», и Ф. П. Скалдина «В захолустье и в столице», печатавшуюся там же в 1867-1869 годах. Конечно, было бы куда интереснее сравнить идеи Михайловского, Южакова или Кривенко с работами Герцена или Чернышевского. И об этом Ульянов упоминает в своей статье[13]. Но по цензурным соображениям он был лишен такой возможности. Впрочем, и взятые им авторы, выражаясь театральным языком, из второго и третьего состава, тоже давали вполне достаточный материал для сопоставления и анализа.

Безусловно, представители либерального народничества по своим взглядам не составляли однородное целое. В этом смысле Михайловский весьма отличался от Южакова, как и Южаков от Кривенко. Но Ульянов вычленяет нечто общее - причем касавшееся именно базовых, принципиальных вопросов, что объединяло их всех.

Так, вместо признания неизбежности «европеизации» России, характерной для просветителей 60-70-х годов, либеральные народники 80-90-х твердо верили в возможность некоего «самобытного развития». Они были убеждены, что капитализм является «регрессом, ошибкой, уклонением с пути, предписываемого якобы всей исторической жизнью нации, от пути, освященного якобы вековыми устоями и т.п. и т. д.». Те черты самобытности, которые присущи России, считали они, позволят ей пойти иным, нежели Европа, путем, и в этом смысле «отсталость есть счастье России»[14].

Отрицать самобытность российской деревни, считал Ульянов, было бы неверно. Но беда в том, что, говоря о «самобытности» и «вековых устоях», народники закрывают глаза на новую реальность деревенской жизни. Тот же Энгельгардт, не отрицавший ни «артельности», ни «общинности», с юмором рассказывал, как «живущие в одном доме и связанные общим хозяйством и родством бабы моют каждая отдельно свою дольку стола, за которым обедают, или по очереди доят коров, собирая молоко для своего ребенка (опасаются утайки молока) и приготовляя отдельно каждая для своего ребенка кашу...»[15]

«Я не раз указывал, - писал Энгельгардт, - что у крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации... Каждый гордится быть щукой и стремится пожрать карася». Иными словами, заключает Ульянов, «тенденция крестьянства - вовсе не к «общинному» строю... а к самому обыкновенному, всем капиталистическим обществам свойственному, мелкобуржуазному строю - показана Энгельгардтом превосходно»[16].

Самобытные черты российской деревни отнюдь не перечеркивают общих законов развития, ибо не все, но многое в этой «самобытности» - лишь пережиток прежних крепостнических отношений. «Народник выбрасывает за борт всякий исторический реализм, - пишет Владимир Ильич, - сопоставляя всегда действительность капитализма с вымыслом докапиталистических порядков... Эта фальшивая идеализация, желавшая во что бы то ни стало видеть в нашей деревне нечто особенное, вовсе не похожее на строй всякой другой деревни во всякой другой стране в период докапиталистических отношений, - находится в самом вопиющем противоречии с традициями трезвого и реалистического наследства»[17].

Народники утверждали, что, позитивно оценивая развитие капитализма, марксисты тем самым лишь поддерживают всю фабричную систему жесткой регламентации, вторгающейся в народный быт. Или, как выразился писатель Боборыкин в романе «По-другому», вышедшем как раз в 1897 году, марксисты мечтают, мол, о «казарме с нестерпимым деспотизмом регламентации».

Отвечая Боборыкину, Ульянов солидаризируется с Верой Засулич, которая писала, что, пытаясь оградить общину и сохранить патриархальные формы хозяйства, якобы соответствующие «русской душе», народники как раз и поддерживают ту «регламентацию», которая была порождена крепостным правом и стала ныне совершенно «нестерпимой». И тот, кто помышляет о благе деревни, должен помнить, что оно возможно лишь «в атмосфере такого же широкого и всестороннего отсутствия этой старой регламентации, какое существует в передовых странах Западной Европы и Америки»[18].

Характерной чертой народничества является, как пишет Ульянов, «интеллигентное самомнение»: «Народник рассуждает всегда о том, какой путь для отечества должны «мы» избрать, какие бедствия встретятся, если «мы» направим отечество на такой-то путь, какие выходы могли бы «мы» себе обеспечить, если бы миновали опасностей пути, которым пошла старуха-Европа, если бы «взяли хорошее» и из Европы, и из нашей исконной общинности, и т. д. и т. п. Отсюда то поразительное легкомыслие, с которым пускается народник (забыв об окружающей его обстановке) во всевозможное социальное прожектерство...»[19]

Уповая на «разум и совесть, знания и патриотизм руководящих классов», народники рекомендовали губернской администрации и земствам более энергичное вмешательство в крестьянское хозяйство. И Владимир Ильич приводит в этой связи саркастические замечания Энгельгардта по поводу обязательных правил, имеющих в виду «благо мужика», а посему запрещающих ему продавать землю и отказываться от надела, сеять рожь до 15 августа, пить водку на мельнице, бить щук весной, курить в лесу, рубить березки на «май», разорять птичьи гнезда и т. д.

«Забота о мужике, - едко писал Энгельгардт, - всегда составляла и составляет главную печаль интеллигентных людей. Кто живет для себя? Все для мужика живут!.. Мужик глуп, сам собою устроиться не может. Если никто о нем не позаботится, он все леса сожжет, всех птиц перебьет, всю рыбу выловит, землю испортит и сам весь перемрет»[20].

Не ужесточение регламентации, не «вмешательство кабинетных «ученых» в хозяйство» миллионов крестьян способны улучшить положение деревни, замечает в этой связи Ульянов. Скалдин прав, - что не «насильственное уничтожение» общины, не «грубое вмешательство в крестьянскую жизнь» и принудительное «введение» иной системы землепользования способны дать позитивный результат. Решить эти проблемы могут только сами крестьяне. Ибо главное - и в этом Владимир Ильич опять-таки соглашается со Скалдиным - укрепить «личную свободу и нравственное достоинство крестьянской семьи, т. е. те высшие блага человека, без которых невозможны никакие успехи гражданственности»[21].

В противовес надеждам на благие перемены «сверху», на совесть и патриотизм «руководящих классов» Ульянов приводит одно из фундаментальных, или, как он пишет, «одно из самых глубоких и самых важных положений» всей марксистской теории: «Вместе с основательностью исторического действия будет расти и объем массы, делом которой оно является». Иными словами, чем более сложные и радикальные проблемы предстоит решать России, тем более широкая масса людей - со всеми их идеалами и предрассудками - будет неизбежно вовлечена в это широкомасштабное «историческое действие»[22].

Выше уже отмечалось, что именно базовые «аксиомы» марксизма оказались позднее забытыми многими его последователями. Между тем именно данное положение, отмечает Ульянов, четко отделяет марксистов от всех тех, кто «рассуждал о населении вообще и о трудящемся населении в частности, как об объекте тех или других более или менее разумных мероприятий, как о материале, подлежащем направлению на тот или иной путь...»[23].

Те, кто действительно желает блага России, должны думать не о «социальном прожектерстве», не о том, как облагодетельствовать народ «сверху», а о том, чтобы просвещать массу трудящихся, дабы их участие в решении судеб страны носило не только самостоятельный, но и сознательный характер. «Исторический оптимизм» марксизма, пишет Ульянов, как раз и состоит в убеждении, что реальное развитие России ведет именно к такому результату[24].

Могут ли социал-демократы оказать влияние на ход этого развития? Конечно, могут. Ульянов убежден, что организация, объединяющая крупнейшие пролетарские центры России, организация, пользующаяся среди рабочих таким же авторитетом, как питерский «Союз борьбы», - «подобная организация была бы крупнейшим политическим фактором в современной России, - фактором, с которым правительство не могло бы не считаться во всей своей внутренней и внешней политике...»[25].

И первое, что необходимо для создания такой организации, - программа. В тюрьме Владимир Ильич написал «Проект и объяснение программы социал-демократической партии». В ссылке, продолжая эту работу, он пишет «Задачи русских социал-демократов» (1897).

Работая над программными документами российской социал-демократии, Ульянов был уверен, что объединение ее организаций и групп в партию - вопрос самого ближайшего времени. О совещании представителей питерских и киевских социал-демократов летом 1896 года в Полтаве он знал от Крупской, которая участвовала в этой встрече. Знал о попытках созвать общероссийский съезд в том же 1896 году московским «Рабочим союзом», а в марте 1897 года - киевским «Рабочим делом». Знал о созданной киевлянами «Рабочей газете». Крупская рассказала ему и о I съезде РСДРП, состоявшемся в Минске в марте 1898 года.

На съезде С. И. Радченко представлял петербургскую организацию, А. А. Ванновский - московскую, П. Л. Тучапский - киевскую, а Б. Л. Эйдельман и Н. А. Вигдорчик - «Рабочую газету», К. А. Петрусевич - Екатеринослав, а А. И. Кремер, А. Мутник и Ш. Кац - созданный в сентябре 1897 года «Всеобщий еврейский рабочий союз в России и Польше».

Накануне съезда его организаторы решили, что необходимо будет выпустить манифест о создании партии с кратким изложением ее программных принципов. Первоначально Радченко, видимо, предполагал использовать для этого «Проект и объяснение программы социал-демократической партии» Ульянова. Но, судя по всему, для нескольких страничек краткого манифеста эта брошюра оказалась слишком обширной. Киевляне внесли свой вариант, а когда Радченко отклонил его, предложили обратиться к Плеханову. Однако, поскольку связь с Плехановым, а тем более с Ульяновым, была достаточно сложной и требовала солидного запаса времени, Степан Иванович, поддержанный бундовцами, получил полномочия договориться со Струве[26].

В биографии Струве этот манифест стал высшей точкой его «марксистского грехопадения». И много позднее, оправдываясь, он писал, что стремился выразить в нем лишь общепринятые «традиции социал-демократической церкви»: «Я сделал все, что было в моих силах, чтобы не внедрить в текст манифеста ничего из моих собственных убеждений, которые либо были бы восприняты как ересь, либо просто оказались бы недоступны для восприятия среднего социал-демократа»[27].

Можно лишь добавить, что рамки «ортодоксии» были достаточно четко определены и проектом программы Ульянова, находившимся у Радченко. Степан Иванович вместе с Креме-ром, тщательно редактировавшие, как члены избранного на съезде ЦК, окончательный текст манифеста, вряд ли допустили бы какую-то «ересь», противоречившую социал-демократической «традиции».

Как бы то ни было, но и Плеханов, и Ульянов, и Мартов, и многие другие видные социал-демократы «Манифестом» остались довольны. Лепешинский вспоминает, что Владимир Ильич «радовался, как ребенок. Он с величайшей гордостью заявил нам, своим ближайшим товарищам по ссылке и единомышленникам, что отныне он член Российской соц.-дем. рабочей партии. Мы тоже все с большим удовольствием подхватили этот новый для нас мотив и как будто сразу выросли в своих собственных глазах»[28]. Что пили по этому поводу в Шушенском - неизвестно, а вот в Туруханске, как рассказал Мартов, событие это «было нашей маленькой колонией отпраздновано покупкой и распитием бутылки шустовской наливки (выше этого товара на туру-ханском рынке вообще ничего не было)»[29].

Но благая весть, как это часто случается, была омрачена и дурной. Крупская рассказала Владимиру Ильичу, как, вернувшись со съезда, Степан Иванович Радченко «вынул из корешка книги хорошо знакомый нам «манифест», написанный Струве и принятый съездом, и разрыдался: все почти участники съезда -их было несколько человек - были арестованы»[30]. И все вернулось «на круги своя»... И надо было начинать все сначала.

Конечно, в борьбе с таким противником, как самодержавие, жертвы неизбежны. Но нельзя ли «уменьшить число жертв»?[31] Над этим вопросом Ульянов размышлял еще в тюрьме, когда -подтянувшись к тюремной решетке - видел все большее число друзей, выгуливающих свою прогулочную норму во внутреннем дворике. И потом, в ссылке, получая вести о новых арестах, он все более убеждался, что это не только результат хорошего полицейского сыска, но и плохой организации самих революционеров.

Один из главных пороков организации состоял в том, что - судя по опыту «Союза борьбы» - все знали все и все занимались всем. Одни и те же люди собирали материалы для листовок на заводах, писали прокламации, печатали их на гектографе, а затем распространяли среди рабочих. При такой системе после ареста у каждого набиралось достаточно пунктов обвинения, чтобы получить тюремный срок и ссылку.

А что, если весь процесс нелегальной революционной работы раздробить на части? К примеру, один - собирает материал. Другой - пишет листовку. Третий - печатает. Четвертый - распространяет. И тот, кто собирает информацию, не знает, кто пишет и кто печатает. А тот, кто печатает, не знает, кто распространяет. При такой «специализации» каждый становится как бы «частичным работником» общего революционного дела[32].

Смысл такой системы, изложенной Ульяновым в статье «Насущный вопрос» для возобновлявшегося после арестов официального органа партии - «Рабочей газеты», заключался вовсе не в недоверии друг к другу. А в том, что такая система вела к экономии сил. С другой стороны, дробление дела дробит и «вину», то есть при аресте облегчает участь каждого участвующего в устной и листовочной агитации настолько, «чтобы их нельзя было привлечь к суду за это». Точно так же и в других видах нелегальной работы. И даже если в эту цепочку проникает провокатор, он сможет «засветить» лишь крайне ограниченный сектор деятельности организации[33].

Уроки конспирации, полученные еще в Самаре «от старых русских революционных партий»[34], как видим, давали свои плоды. Теперь, казалось бы, достаточно, используя такую «специализацию», активизировать работу организаций, вновь наладить между ними связи, договориться и - точно таким же способом, каким собирали Первый съезд, - созвать следующий, второй. Такие попытки не раз предпринимались и в 1898, и в 1899, и в 1900-м годах. Однако результатов они не дали. И постепенно становилось очевидным, что сам способ этот уже не пригоден, ибо вся обстановка в социал-демократическом движении принципиально изменилась.

Распространение марксизма вширь не только давало организациям массовый резерв «революционных рекрутов». Оно снизило уровень и теоретической, и политической, и даже практической работы многих социал-демократических групп. Проявлением этого кризиса движения и стал так называемый «экономизм».

Первые признаки появления «экономизма» были отмечены Плехановым и Ульяновым в связи с выходом виленской брошюры «Об агитации» и деятельностью питерских кружков «молодых». Живой отклик даже самых отсталых рабочих на «фабричные обличения», затрагивавшие их повседневные нужды, а главное - завоевание ряда реальных уступок вполне объясняют увлечение некоторых социал-демократов сугубо экономическими сюжетами. Но пока «старики» компенсировали этот недостаток своей деятельностью, он не делал погоды.

Позднее Ульянов писал Плеханову: «Экономическое направление, конечно, всегда было ошибкой, но направление ведь это очень молодо, а увлечение «экономической» агитацией было {и есть кое-где) и без направления, и оно было законным и неизбежным спутником шага вперед в той обстановке нашего движения, которая была налицо в России в конце 80-х или начале 90-х годов. Обстановка эта была такая убийственная, что Вы себе, наверно, и не представляете, и нельзя осудить людей, которые, выкарабкиваясь из этой обстановки, спотыкались. Некоторая узость была, для целей этого выкарабкиванья, необходима и законна... Естественность же увлечения «экономической» агитацией и служением «массовому» движению, помнится, признали и Вы в «Новом походе», писанном в 1896 г., когда вилен-ский экономизм был уже a l‛ordre du jour [в порядке дня], а питерский рождался и складывался»[35].

Но уже в 1897 году «экономизм» стал проявлять себя как вполне определенное направление. Столкновение «стариков» с «молодыми» в феврале того же года, о котором рассказывалось выше, было отнюдь не случайным, как это поначалу показалось Ульянову. Вышедшие в октябре и декабре в Петербурге первые номера нелегальной газеты «Рабочая мысль» внесли в этот вопрос полную ясность.

В создании газеты активно участвовали два рабочих кружка - Василия Полякова с Обуховского и Якова Андреева с Колпинского механического завода. Кружки эти были связаны с членами бывшей тахтаревской группы Военно-медицинской академии -Николаем Богоразом и Николаем Алексеевым[36], и знакомые мотивы «молодых» об интеллигентском засилье в движении стали звучать с первого же номера «Рабочей мысли». К числу интеллигентских «штучек» была отнесена и политическая агитация. Экономизм возводился в ранг добродетели - «истинно рабочей политики». А это означало уже не ошибку или увлечение, а вполне сознательное уклонение от принципов социал-демократии.

Газета приобрела популярность, и более всего она объяснялась корреспонденциями с фабрик и заводов, рассказывавшими о стачках и рабочей жизни. Поначалу они никак не обрабатывались, и Вера Засулич писала, что «особенности языка» свидетельствовали о том, что «статьи пишутся и редактируются самими рабочими»[37].

Однако после арестов 8 января 1898 года руководство газетой перешло к бывшему садовнику Карлу Коку, и он перенес издание в Берлин. Теперь «Рабочую мысль» печатали уже не по 500 экземпляров на самодельном мимеографе, а полуторатысячным тиражом в образцовой типографии профсоюза немецких типографских рабочих. Корреспонденции, доставлявшиеся из Петербурга, стали усиленно редактироваться, а недостаток материалов восполнялся статьями самого Кока. Впрочем, вскоре - через Е. Д. Кускову - он связался с Тахтаревым, и для № 4, вышедшего уже трехтысячным тиражом, тот написал передовицу и статью[38].

Направление «Рабочей мысли» вполне определилось. «Она, -писал позднее сам Тахтарев, - не стремилась революционизировать рабочие массы, полагая, что они сами будут революционизироваться в ходе борьбы за свои классовые интересы... Но эта борьба в описываемое время не выходила еще из узких рамок частичных столкновений... Это по большей части была борьба за повседневные требования рабочих, их обычные нужды, которые еще были весьма ограниченны». Как в ходе такой борьбы «за пятачок» рабочие «сами будут революционизироваться» - Константин Тахтарев умалчивал[39].

Между тем, несмотря на недовольство направлением газеты со стороны ряда влиятельных рабочих кружков, в декабре 1898 года в Питере произошло объединение группы «Рабочей мысли» с остававшимися на воле членами «Союза борьбы», и газета стала органом Петербургского комитета РСДРП. Однако сразу же начались и разногласия. Повод для них дали декабрьские стачки.

Рабочие фабрик Паля и Максвеля обратились в фабричную инспекцию с жалобой на взяточничество, обсчеты и дурное обращение мастеров. Инспекторы признали жалобы справедливыми, но хозяева полностью игнорировали их. Тогда 13 декабря от имени «Союза борьбы» на предприятиях распространили листовки с требованиями рабочих, а 14-го началась четырехтысячная забастовка.

Градоначальник Клейгельс стал угрожать стачечникам высылкой из столицы, а в ночь на 15-е решили провести аресты в фабричных казармах. Однако рабочие, забаррикадировав двери и лестницы, не пустили полицию. Тогда, по указанию пристава Бара-ча, полицмейстера Полибина и жандармского офицера Галле, «каждому городовому и жандарму (а их было около трехсот) было принесено водки для разгара сердца», и, обнажив шашки, они ринулись на штурм. Из окон в них полетели кастрюли, ведра, поленья, а когда дрова кончились - стали лить кипяток. С боем брали все пять этажей и чердак. «Война была полных 4 часа, был очень большой шум и крик, потому что у русского народа не было командира, а городовые были все пьяные. От такого шума малютки-дети испугались и кричали дурным голосом»[40].

Рабочих, их жен сбрасывали с кроватей, выталкивали во двор, а там в две шеренги стояли жандармы. «Рубите их, как капусту!» - скомандовал пристав, и на рабочих, проходивших сквозь строй, обрушились нагайки. Выбитые зубы, поломанные ребра, разбитые головы и исполосованные спины - таков был кровавый итог расправы. Около полусотни рабочих арестовали, избили в участках, а 15 человек, в том числе 4 женщин, отдали под суд[41].

Члены бывшего «Союза борьбы» решили оповестить об этой расправе как можно более широкие круги общественности в России и на Западе. Цитировавшаяся выше корреспонденция «Бой за правду», написанная участниками событий, была направлена в Берлин, в «Рабочую мысль». Однако Кок не стал печатать присланный ему «политический» текст, а в передовице № 5 посоветовал рабочим, возмущенным зверством полиции, проявлять «побольше спокойствия и побольше хладнокровия». Тогда все те, кто примыкал ранее к «Союзу борьбы», отказались участвовать в распространении газеты[42].

Кок счел себя после этого совершенно свободным от каких-либо обязательств по отношению к питерской организации РСДРП. И когда в Берлин из ссылки приехала Якубова, ставшая теперь женой Тахтарева, между ней и Коком сразу возникли острейшие споры, ибо при всех ее симпатиях к «экономизму» и «рабочей самостоятельности» Аполлинария, как заметил ее муж, «все же была очень далека от того направления, выразителем которого был Кок»[43].

Жесткие разногласия проявились и в социал-демократической эмиграции. Нападки «молодых» на группу «Освобождение труда» начались еще в 1894 году в период основания «Союза русских социал-демократов за границей». Но авторитет Плеханова и его коллег был слишком велик, и борьба против них в значительной мере носила скрытый характер. Лишь к 1897 году, когда эмиграция значительно расширилась за счет более молодого пополнения, а главное, когда стало очевидным, что у «экономистов» появилась опора в самой России, противостояние стало принимать все более жесткие формы[44].

Тон в «Союзе» стали задавать такие вновь принятые члены, как Прокопович, Кускова, Тахтарев, выступавшие уже не только против группы «Освобождение труда», но и против марксизма вообще. А когда в 1898 году Плеханов предложил исключить их из «Союза», его не поддержали ни Аксельрод и Засулич, ни Степан Радченко в Питере, полагавшие, что не надо вытаскивать разногласия наружу и давать простор «свежим силам»[45].

«Эта борьба против группы «Освобождение труда», - писал позднее Ульянов, - это оттирание ее велось втихомолку, под сурдинкой, «частным» образом, посредством «частных» писем и «частных» разговоров, - говоря просто и прямо: посредством интриг...»[46] И, как это часто бывает, интриги оказались куда сильнее принципов. На 1 -м съезде «Союза русских социал-демократов за границей», состоявшемся в Цюрихе в ноябре 1898 года, группа «Освобождение труда» потерпела полное поражение. Руководство «Союзом» перешло в руки «экономистов», был принят соответствующий устав, а вместо «Работника» и «Листка «Работника», выпускавшихся группой «Освобождение труда», стали издавать журнал «Рабочее дело», в редакцию которого вошли Б. Н. Кричевский, П. Ф. Теплое (Сибиряк) и В. П. Иваншин[47].

Примечания
  1. Сильвин М. А. Ленин в период зарождения партии. С. 199.
  2. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 94.
  3. Там же. С. 396.
  4. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 405.
  5. Там же. С. 404.
  6. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 62, 80, 98, 101, 109, 111, 155.
  7. Там же. Т. 47. С. 227, 228.
  8. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 117, 127, 139.
  9. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 1. С. 224-225.
  10. История КПСС. Т. 1.С. 320.
  11. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 534, 541; Горев Б. И. Из партийного прошлого. С. 42.
  12. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 519, 542.
  13. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 520, 604.
  14. Там же. С. 532.
  15. Там же. С. 523.
  16. Там же.
  17. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 532, 533.
  18. Там же. С. 538.
  19. Там же. С. 539.
  20. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 524, 525, 535.
  21. Там же. С. 516, 517, 538.
  22. Там же. С. 539.
  23. Там же. С. 540.
  24. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 540, 541.
  25. Там же. С. 461.
  26. См.: История КПСС. Т. 1. С. 261, 262, 265; Пайпс Р. Струве: левый либерал. С. 275.
  27. Пайпс Р. Струве: левый либерал. С. 277-278.
  28. Лепешинский П. Н. Первый съезд партии. М., 1928. С. 26.
  29. Мартов Ю. Записки социал-демократа. С. 396.
  30. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 1. С. 223.
  31. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 467; Т. 4. С. 194.
  32. См. там же. Т. 4. С. 196.
  33. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 468, 469.
  34. Там же. Т. 4. С. 194.
  35. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 67-68.
  36. Там же. С. 124.
  37. См.: Тахтарев К. М. Рабочее движение в Петербурге. С. 113.
  38. См. там же. С. 113, 114, 135.
  39. См.: Тахтарев К. М. Рабочее движение в Петербурге. С. 133.
  40. Там же. С. 138, 139, 142.
  41. См.: Тахтарев К. М. Рабочее движение в Петербурге. С. 141.
  42. См. там же. С. 136, 143, 147.
  43. Там же. С. 149.
  44. См.: Жуйков Г. С, Комиссарова Л. И., Ольховский Е. Р. Борьба В. И. Ленина против «экономизма». М., 1980. С. 55.
  45. Жуйков Г. С, Комиссарова Л. И., Ольховский Е. Р. Борьба В. И. Ленина против «экономизма». С. 57,102.
  46. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 35.
  47. См.: Жуйков Г. С, Комиссарова Л. И., Ольховский Е. Р. Борьба В. И. Ленина против «экономизма». С. 103.