Зиновьев Александр Александрович/Нашей юности полет/ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ-2

Спокойно спите, палачи!
Мы ваш покой не потревожим.
Мы на могилы ваши сложим
Необнаженные мечи.


ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ-2

Слово "забегаловка" появилось совсем недавно. Если оно и существовало ранее, оно было изобретено вновь независимо от этого прошлого употребления, подобно тому, как органы государственной безопасности были открытием революции, а не продолжением царской охранки, как полагают западные советологи, ищущие объяснения сталинизма еще в опричнине Ивана Грозного. Оно появилось в Москве для обозначения питейных заведений, которые в большом количестве появились после войны и в которые жаждущие выпить буквально забегали на минутку проглотить какую-нибудь бурду с градусами. Тогда поголовное пьянство было единственно доступной компенсацией за материальное и духовное убожество бытия. По мере улучшения условий жизни число таких забегаловок и их посетителей сокращалось, а время пребывания в них самой устойчивой части пью-щего населения увеличивалось. И словом "забегаловка" в кругах пьяниц, пропойц, бухариков, алкашей и забулдыг стали называть самые дешевые, грязные и терпимые к нашим слабостям места выпивок. У нас сложилось своеобразное братство пьющих отбросов общества назван-ных выше категорий. Мы знали друг друга по именам, а чаще - по кличкам. У нас были свои излюбленные места выпивок, излюбленные маршруты и компании. Они менялись в зависимости от обстоятельств. Но составные компоненты были более или менее устойчивы. Если, например, было любовно-лирическое настроение, то сама собой складывалась одна компания, пился один набор одуряющих напитков, проходился один маршрут. А если было мрачно-политическое настроение, то компания, набор напитков и маршрут передвижения были уже иными. Но при всех вариациях наиболее вероятным завершением цикла являлись вытрезвители, возникавшие тогда как грибы после дождя. Партия и правительство проявляли трогательную заботу о благе трудящихся. В один из таких мрачно-политических запоев в нашу компанию попал палач в буквальном смысле слова - во времена Сталина он приводил в исполнение смертные приговоры.
- Как же тебя не шлепнули?! - удивились мы.
- А зачем? - в свою очередь удивился он.
- А чтобы секреты не разбалтывал, - сказали мы.
- А теперь не те времена, - сказал он. - Теперь секреты все наперебой стремятся выболтать.
У него была кличка Гуманист, поскольку он был добрый и отзывчивый человек, склонный к гуманным методам убийства. Абсолютно ничего палаческого в его внешности не было. И пил он с достоинством, не теряя лица.
- А не страшно было на такой работе, не противно? - спросили мы.
- Почему же страшно? - усмехнулся он. Это тем, кого казнят, страшно. А для меня это была работа. Работа как работа. Не хуже других. Платили хорошо. Квартира. Паек.
- А родственники, - спросили мы, - родственники знали? И как они относились к этому?
- Родственники знали, что я-на важной секретной работе, - сказал он.
- А что за работа, знать им не положено было.
- А если бы разрешили рассказать? - спросили мы.
- И рассказал бы, - сказал он, - что в том особенного? Вы думаете, другие работники органов были лучше меня? Я никого не судил. Я работал. Хорошо работал. Меня ценили. Осужденные почитали за счастье попасть ко мне. Другие пили водку да стреляли в затылок. И все. А я людей готовил к смерти так, чтобы им умереть приятно было. Я свое дело хорошо делал, с любовью. Не то что другие.
Нам, признаться, стало жутковато от таких слов. Но волшебная целительница водка сделала свое дело. Мы перешли в цинично веселое состояние и засыпали Гуманиста вопросами. Он отвечал охотно, кратко, четко, умно. Если бы где-то ввели специальный курс лекций на эту тему, он, я думаю, был бы первоклассным профессором.
- И сколько штук ты шлепал в день?
- Обычные стрелки обрабатывали в среднем десять пациентов. В особых случаях - до пятидесяти. Я сначала тоже был как все. Но по мере повышения квалификации... У нас, как на всякой работе, тоже были свои разряды... число пациентов сокращалось, а время на обслуживание каждого увеличивалось. Когда я стал мастером, то принимал в день не больше пяти пациентов. Чаще - один или два в день. Бывало, что целую неделю никого не было. - А как вам платили? Поштучно?
- Был постоянный оклад в зависимости от разряда. Потом дополнительная оплата за каждого пациента.
- Сколько за штуку?
- По низшему разряду - пятерка. По высшему - пятнадцать. Мастера получали по двадцать пять за пациента, а иногда - по полсотне. В особых случаях мне выплачивали сотню.
- Ого! Профессора за лекцию и то столько не получали!
- А ты думаешь, наша работа легче профессорской? Я бы такое мог рассказать, что никакой профессор ни из каких книжек не вычитает. Думаешь, человека легко убить по-хорошему? В затылок выстрелить и дурак может. А с душой, с приятностью, с пользой для дела - тут, брат, высшая наука нужна.
- Что значит: с пользой для дела?
- Ну, узнать что-либо от осужденного. Заставить его говорить на суде то, что требуется.
- Как так?!
- Вот чудаки! Что вы думаете, человека осудили, передали мне, и все?! С иным до пяти раз работать приходилось. Тут психология нужна. Вот, к примеру, случай. Осудили человека при закрытых дверях. Объявили приговор. Передают Живодеру. Был у нас такой мастер. Он за одну минуту мог привести пациента в состояние такого ужаса, что тот успевал умереть еще до того, как Живодер нажимал на спусковой крючок пистолета. Передают Живодеру. Тот делает свое дело, но не до самого конца. В последний момент приговор вроде бы отменяют. Если после этого пациент ведет себя как следует, после открытого суда его можно передать даже начинающим стрелкам. Но иногда в качестве награды передавали мне. Если пациент упорствует, его передавали мне. Я его готовил к смерти с приятностью. И опять в последний момент исполнение приговора приостанавливают. Предлагают: мол, выбирай, хорошее поведение, и тогда передаем исполнение приговора Гуманисту, или сейчас же передаем Живодеру. Не было ни одного случая, чтобы пациент выбрал второе.
- А что значит: с приятностью?
- Умирание есть естественный процесс. А раз так, то если он проходит правильно, он должен доставлять умирающему удовольствие. Есть разные приемы, как умирающего... вернее, предназначенного для умирания привести в такое состояние.
- Что за приемы?
- Разные. Слова. Движения. Освещение. Запахи. Звуки. В общем, разные. Хотите покажу? Оно понятнее будет.
- Ну нет! Ты уж лучше объясни словами и жестами.
- Первым делом надо суметь завоевать доверие пациента, вызвать его на взаимность, заставить его сотрудничать с тобой. Причем сделать это нужно быстро - времени на это нам отпускали минимум. И действовать надо безошибочно. Малейшая ошибка, и все прахом пойдет. Никаких сведений о пациентах нам не давали. Мы должны были по внешнему виду сразу определить, с кем приходится иметь дело. Посмотришь в глазок, и сразу ясно, что за птица и как с ней себя вести надо.
- Ну и как же ты завоевывал доверие пациентов?
- Вхожу в камеру, например - вот так.
- Здорово! - закричали мы в один голос. - Тебе в театре выступать надо! В кино сниматься! Артист!!
- Направляюсь к пациенту, допустим, к...
- Э-э-э! - закричали мы, отодвигаясь от него. - Только не меня!
- Чего вы боитесь? Вас же еще не осудили. Это же прошло. А когда придет снова - нас уже не будет. Ну ладно. От того, как прикоснешься к человеку, какую позу ему придашь, какие движения по его телу совершишь, зависит и состояние самого человека. Вот сядьте так. Ножки немного шире. Ручки вот так. Плечики чуть согнуть. Головку вот так, чуть левее. Теперь дотроньтесь здесь. Подержите тут руку секунд пять. Сдвиньте вот сюда... Ну что?
- Здорово! Да ты никак гипнотизер!
- Ну нет. Гипноз - совсем другое. Тут наоборот, тут нужна полная ясность и трезвость сознания. Абсолютное бодрствование.
- Ребята! Я протрезвел!
- И я!
- И я!
- Верно, опьянение сразу должно пройти. Потом разговор. Не трепотня, как у профессора, а всего несколько слов. Надо их суметь выбрать. Произнести определенным способом. И пациенту дать сказать слово. И еще ответить словом. Слыхали, как детские врачи с детьми разговаривают? Вот что-то в этом роде. Иногда одно слово решает дело. Слово, уважаемые, это - сила, если его использовать умеючи. Теперь потеряли уважение к слову. Слишком много слов. Сталин - тот цену слову понимал.
- Ну, скажи такое волшебное слово!
- Повторим?
- Ура, ребята! Конечно повторим!
- Ты, старик, и впрямь волшебник!
- Вношу трешку!
После суматохи, вызванной "повторением", разговор возвращается к той же теме. Теперь нашим вниманием завладевает Сам.
- А он был хороший человек, - говорит бывший секретарь райкома партии. - Это его окружение было плохое-
- Конечно, - соглашается бывший полковник, отсидевший с десяток лет в лагерях. - Прикажет, бывало, расстрелять провинившегося руководителя. А на другой день с грустью вспоминает о нем. Даже плакал иногда. Родственникам хотел помочь. А чем поможешь? Покойника уж не вернешь. Вот и велит их тоже расстрелять: зачем зря страдать?!
- А мы, думаешь, лучше? - сказал бывший работник аппарата ЦК, отсидевший в лагерях вдвое больше, чем полковник. - Мы же сами и помогали ему насиловать самих себя. У нас, к примеру, одновременно сидели три "очереди" бывших сотрудников отдела - те, кого мы посадили, мы сами, и те, кто нас посадил. Не помри Сам, пожалуй, и четвертая очередь последовала бы.
- Скажи, старик, кого персонально тебе пришлось шлепнуть?
- Это я не могу сказать. Я же давал подписку о не-разглашении.
- Теперь такие подписки не действуют.
- Их никто не отменял и никогда не отменит.
- Поручили мне написать очерк об одном только что подохшем пенсионере,
- говорит Журналист. - Родился в таком-то году. Родители - крестьяне. Окончил сельскую школу. Работа. Помощник тракториста. Тракторист. Медаль за трудовые заслуги. Армия. Финская кампания. Ранение. Орден. Опять деревня. Бригадир трактористов. Отечественная война. Партия. Бои, чины, награды, ранения... Одним словом, газетно-образцовый экземпляр. В конце - начальник цеха на заводе, депутат районного Совета, пенсия. Грамоты, медали, ордена. Женитьба детей. Внуки. От скуки подохнуть можно. Совершенно не за что зацепиться. Ничего личного, индивидуального. Я жену попробовал расшевелить. То же самое: "ничего особенного", "как все", "не лучше других", "не хуже других", "всякое бывало"... Что за люди?! Неужели у них никакой своей душевной жизни не было?!
- Была. Но их душевная жизнь неотделима от их эпохи. Хотите познать их личную, индивидуальную духовную жизнь, познайте события и дух их эпохи. В истории человечества, пожалуй, никогда не было такого совпадения личного и общего, как в это время.
- А плохо это или хорошо?
- Ни плохо, ни хорошо. Страшно.
- Неужели и с моим поколением случится нечто подобное?
- Нет, конечно. Будет хуже.
- Но почему?
- Грандиозная, трагическая эпоха опустошает души, порождая личности, значительные своей личной пустотой. А серая эпоха, вроде теперешней, рождает мелкие душонки. Я бы на вашем месте не стал бы употреблять в отношении того пенсионера слово "подох". Я бы сказал: "покинул мир", "перестало биться сердце", "погиб на боевом посту"... Одним словом, что-нибудь достойное времени.
-Вы?..
- Нет, я был враг той эпохи. Но - когда она была жива. Мертвые же врагами не бывают. Я ведь тоже сын моей эпохи.
- Враг, - вмешивается в разговор Пенсионер. - Кто враг? Где враг? Это сейчас кажется все просто. А тогда это было ой как трудно. Это вы сейчас склоняете - "липовый враг народа", "так называемый враг народа", "липовый процесс"... А для нас это была реальность, и далеко не липовая... Я, между прочим, принимал участие в разоблачении "монархического центра" в Н. Хотите расскажу? Очень поучительная история.
- Давайте, только короче!
- Короче! А куда спешить? Так вот, я с отличием окончил университет, был рекомендован в аспирантуру, профессора сулили мне блестящее будущее в области теории права. Идиоты! Какое может быть будущее у нашей теории нашего права? Но я это только теперь понял, а тогда-то я верил в это право. Смешно вспоминать: я заново переписал всю Конституцию. Жаль, не сохранилась, а то мы с вами посмеялись бы до слез. Короче говоря, мне предложили пойти на работу в органы. Я очень хотел стать ученым с мировым именем. Но тогда я еще в большей мере верил в то, что сотрудники органов на самом деле имеют горячее сердце, холодный ум и чистые руки. Сердце у меня было действительно горячее, а свой ум я считал холодным как лед и острым как бритва. А что касается рук, то чище их и придумать было невозможно - я не написал еще ни одного доноса. И соблазн пойти работать в органы пересилил. И меня сразу послали в Энск разоблачать этот центр. Поскольку я считался человеком образованным и талантливым, мне поручили хотя и закулисную, но практически главную роль. И я действительно проявил свою образованность и талант так, что все ахнули. Начальник местного отделения органов сказал, что "таких умников, как я, надо давить на месте, как клопов!". Это была высшая похвала в его устах. Не буду утомлять вас деталями. Изложу только принципы, которыми я руководствовался и которыми горжусь. Первый принцип: членов центра надо выбирать из реальных или потенциальных врагов. Раз была великая революция, значит, должны быть враги. Не может быть, чтобы их всех уничтожили. Не может быть, чтобы уцелевшие примирились. Покуда будет существовать наш строй, будут и враги из прошлого. Именно из прошлого, а не из будущего. Враги почти всегда приходят из прошлого. Те, что приходят из будущего, не враги. Второй принцип: никаких насилий и никакой лжи в деталях. Все должно быть добровольно и все должно основываться на правде. Помните те нелепые случаи, когда один враг народа встречался с троцкистом в несуществующем отеле, а другой садился на аэродром, закрытый в это время на ремонт? Из любой правдивой информации, какую они нам дадут, мы составим любую, желаемую нам, картину целого. Нам нужна великая ложь, а ее не сложишь из маленьких "лжей", ее можно сложить только из маленьких правд. Третий принцип: наши жертвы должны стать нашими сообщниками. Надо им самим предоставить возможность сыграть ту пьесу, которая им кажется наиболее желательной. А мы, режиссеры спектакля, поменяем затем роли и произведем перестановки в действиях и получим тот спектакль, который нужен нам, а не им. Эти принципы теперь кажутся очень простыми и естественными. А тогда приходилось их открывать заново как мудрейшие истины. А знаете, каких усилий стоило провести их в жизнь? Процесс прошел, разумеется, с блеском. Всего тогда осудили немного - человек пятьдесят. А знаете, сколько человек было занято в разоблачении "центра" и подготовке процесса?
- Человек сто, я думаю.
- По крайней мере пятьсот.
- Так чем же вы гордитесь? С одной стороны - горстка ничем не защищенных жертв, а с другой - огромная свора цепных псов и палачей, опирающихся на всю мощь государства!..
- К чему такие красивые выражения? Все дело в том, кого считать врагом. Наш враг был гораздо сильнее нас. Эти несчастные пятьдесят человек были лишь полем, на котором происходило сражение с реальным врагом.
- И кто же был ваш враг?
- Не знаю. Этого нам вообще не дано знать. Реальный враг всегда незрим. Знаю только одно. Сразу же после процесса все организаторы его были репрессированы. Очень немногие уцелели. Я уцелел только благодаря тому, что был за кулисами спектакля.
- А в самом деле, - сказал кто-то, - что такое враг? Палач - враг или нет? Достаточно ли сказать, что враг - тот, кто причиняет тебе зло? Я всю жизнь относился к Сталину и сталинизму как к силам природы, неподконтрольным мне и перед которыми я бессилен, а не как к врагам. Против врага все-таки можно как-то бороться. А тут?.. И как бороться против самих себя? Нет, слово "враг" потеряло смысл. Выражение "враг народа" обозначало уже не врагов в обычном смысле, а некие абстрактные причины неудач и провалов...
- Послушайте, я расскажу вам короткую историю об одном умном мальчике тех времен, - говорит Пенсионер. - Она поучительна с точки зрения обсуждаемой темы. Итак...
Отряд выполнял ответственное задание в неисследованном районе страны. Район был трудный и опасный. Задание было сверхтрудное. Отряд уже сделал то, что от него требовалось, и готовился к возвращению. Но тут вдруг произошли страшные события, и надо было думать о спасении жизни людей. По вопросу о выборе пути отряд раскололся на две группы. Одна группа выбрала путь, не ведущий к спасению. И вскоре погибла. Путь, выбранный второй группой, мог привести к спасению. О том, что случилось тут, я расскажу дальше. А сейчас - пару слов о выборе пути. Руководители обеих групп не совершали никаких ошибок. В рамках тех возможностей (включая сведения о районе и обстановке), какими они располагали, каждый из них выбирал путь, какой ему казался наиболее разумным. Но возможности их были настолько ничтожны, что они практически действовали почти что вслепую. Слово "почти что" тут, впрочем, неуместно и звучит почти что (!) кощунственно: все члены отряда но непонятной причине вдруг ослепли. Впоследствии специальная комиссия, расследовавшая дело и располагавшая неизмеримо большей и более точной информацией о районе и обо всем том, что в нем происходило в это время, пришла к глубокомысленному выводу, что руководитель первой группы совершил ошибку, а руководитель второй группы выбрал путь правильно. Правда, второй совершил другое - совершил преступление. Но это уже иной вопрос. Один из членов комиссии заметил, что руководители групп выбирали пути в условиях, отличных от тех, в каких делала свои выводы комиссия, и понятия ошибки и правильности к их решениям неприменимы. Надо различать ошибочность и правильность пути и решения руководителя. В первом случае путь ошибочен, если не ведет к спасению, и правилен, если ведет к спасению. Во втором случае мы должны принять во внимание информацию, которой располагал руководитель, и состояние людей. В рамках этих условий могло оказаться, что руководитель первой группы действовал разумно, а руководитель второй - наобум. Но этого человека убрали из комиссии. Председатель комиссии заметил, что комиссия решает задачу политическую, а не академическую. Заметьте это: политическую. А с этой точки зрения первая группа погибла потому, что руководитель ее совершил грубую ошибку в выборе пути спасения. Впрочем, речь шла не о спасении - комиссия не знала о том, что речь шла о спасении.
Обратимся ко второй группе. Люди брели, связавшись веревками, на ощупь, падая в ямы и лужи, натыкаясь на сучья. Один за други м они падали, не будучи способными двигаться дальше. Они проклинали Руководителя, который, не считаясь ни с чем, вел их вперед. И их оставляли умирать и на съедение диким зверям, муравьям, червям. Руководитель группы шел вперед, не считаясь ни с чем. Он знал, что только движение вперед есть путь спасения. Каждый орган его тела, каждая ткань, каждая клеточка вопили об одном: довольно, мы больше не можем, лучше смерть, чем эти нестерпимые и нескончаемые муки! Лишь несколько клеточек его мозга, хранившие волю и цель, диктовали им приказ: вперед! Вперед!! Вперед, несмотря ни на что. Только вперед. И он вышел. Все погибли, а он вышел. И к нему вернулось зрение. Он вышел, сказал, что отряд погиб и задание не выполнено. И его сразу же арестовали и судили. И приговорили к высшей мере наказания - к расстрелу.
Суд был показательный, при большом стечении народа, с большой прессой. Его судили как предателя, который сорвал выполнение важного государственного задания, который бросил на гибель своих товарищей, спасая собственную шкуру. Возмущение народа было безмерно. Если бы его отдали людям, они разорвали бы его на части. И никто не спросил его о причинах гибели товарищей. А он решил молчать. Он проникся презрением и ненавистью к своим согражданам и ко всей своей системе общества. И решил наказать их за их подлое и несправедливое поведение по отношению к нему своим молчанием. Потом был послан другой отряд с тем же заданием. Он исчез бесследно. Был послан второй. Третий... и они тоже исчезали. А Руководитель, осужденный на смерть, ждал исполнения приговора. Однажды к нему в камеру пришел человек и спросил, знает ли он, почему люди там погибают. Он сказал, что знает, но не скажет. Он сказал, что его первым делом должны были спросить об этом, а не судить как преступника. Он заслуживал награду как герой, а не осуждения в качестве предателя. Он оскорблен и потому молчит. И унесет свою тайну в могилу.
- Пеняй на себя, - сказал человек, - мы и не таким языки развязывали. После этого Руководителя пытали всеми страшными пытками, какие изобрело человечество, - наш социальный строй рассматривает себя преемником и наследником всего лучшего, что было в прошлой истории. В том числе ему вырвали глаза. Ему хотели вырвать язык и проколоть уши. Но оставили, ибо он не смог бы услышать Их вопросов и ответить на них. К тому же он сам просил Их об этом. Но он молчал. Он был сильный человек. Молчание стало целью и смыслом оставшегося кусочка его жизни.
Отряд за отрядом отправлялся на задание и исчезал бесследно. Он молчал и ждал смерти. О том, что приговор приведен в исполнение, было объявлено давно. Он еще жил из Высших Соображений. Теперь начальство решило, что он безнадежен и что "пора с ним кончать волынку". Но среди них нашелся молодой "умный мальчик".
- Дайте я попробую с ним потолковать по душам, - сказал он с неким подленьким смешком. - Может быть, ларчик-то просто открывается?!
- Ну что же, - сказал начальник с таким же подленьким смешком, подмигнув помощнику, - попробуй!
Этого нахального умника, истолковал помощник знак начальника, отправь туда же! И помощник тоже усмехнулся. И все были довольны.
Руководитель ждал смерти, когда к нему пришел Умный Мальчик.
- Скоро? - спросил Руководитель.
- Теперь скоро, - сказал Мальчик. - Но мне бы хотелось с вами поговорить по душам, как коммунист с коммунистом. Честно признаюсь, я восхищен вашей твердостью. Но у меня к вам есть несколько чисто человеческих вопросов. Скажите, когда вы вели группу из того проклятого района, что по вашему адресу говорили другие члены группы и как реагировали органы, ткани и клеточки вашего тела?
- Они проклинали меня, - отвечал Руководитель.
- Был ли другой путь спасения? - спросил Мальчик.
- Нет, - ответил Руководитель.
- Ради чего вы шли - ради спасения жизни или ради чего-то другого? - спросил Мальчик.
- У меня была Великая Цель, - ответил Руководитель.
- Прекрасно, - сказал Мальчик. - Теперь вообрази-те себе, что весь наш край есть большой отряд, выполняющий какое-то огромное задание. И вот наш огромный отряд попал в беду. Положение в крае сложилось действительно катастрофическое. Руководство края знало, что для спасения отряда и для достижения цели нужны чрезвычайные меры. Нужно было поднять усталых людей на штурм неприступной крепости, сосредоточить их сознание в нужном направлении, на какое-то мгновение удесятерить их силы и сделать рывок. От этого рывка зависело, жить или не жить отряду. Для этого нужен был общепонятный враг и все искупающая жертва. Если бы вы погибли, пришлось бы изобретать другую жертву. Но вы явились нам как дар судьбы. Мы настолько были рады вашему явлению, что забыли даже задать вам простой вопрос "Почему?". Нас этот вопрос не интересовал тогда совсем. Он возник только теперь. Вы меня понимаете?
- Понимаю, - сказал Руководитель.
- Вы знаете, почему люди гибнут там? - спросил Мальчик.
- Знаю, - ответил Руководитель, - сообщить об этом и было той Великой Целью, благодаря которой я вышел живым.
- Вы расскажете нам об этой причине, - уверенно сказал Мальчик.
- Да, - прошептал Руководитель. - Слушайте!..
После этого приговор был приведен в исполнение. Умный Мальчик был тоже приговорен к расстрелу: руководство края не могло доверить ему, живому, государственную тайну такого масштаба. Но его почему-то забыли расстрелять. Отсидев в сталинских лагерях почти двадцать лет, он был реабилитирован и получил небольшую пенсию. Недавно он получил орден Октябрьской Революции за те самые прошлые заслуги перед Государством и Партией. И вот он здесь, с вами.
Домой я шел с Аппаратчиком.
- Не знаю, что в рассказе Гуманиста правда, а что - вранье, - сказал он. - Скорее всего, он врет. Но дело не в факте вранья - мы все врем, - а в том, что именно он врет и как врет. Наше вранье есть тоже продукт эпохи. В нем больше правды, чем в "правдивых" свидетельствах. Знаете почему? Наше вранье именно потому, что оно есть вранье, несет в себе элемент абстракции, анализа и обобщения. Одно в словах Гуманиста особенно интересно: задача сталинских палачей заключалась в том, чтобы заставить жертвы сотрудничать с ними. Вот тут действительно сложилась особая наука. Даже средний следователь умел обрабатывать жертву так, что избежать сотрудничества с ним практически было невозможно.
- Почему? - спросил я.
- Эффект массовости, - сказал он. - Когда жертва одиночка, с ней порою не могут справиться все сотрудники органов, вместе взятые. А если жертв тысячи, десятки и сотни тысяч, использование каждой жертвы по отдельности становится примитивной задачей. В моем процессе, например, нужно было, чтобы кто-то побывал за границей и встретился там с А, чтобы кто-то побывал на даче у В, чтобы кто-то узнал высказывание С по такому-то вопросу. И так далее в том же духе. В одном человеке совместить все это вместе нельзя. А множество людей все это может совершить. С точки зрения массового восприятия, однако, множество разрозненных действий соединяет в одно целое. Кроме того, во всяком достаточно большом множестве всегда можно отобрать таких индивидов, которых можно легко подготовить на роль послушных помощников. Обратите внимание, все сталинские процессы были массовыми. Это объясняется среди прочих причин еще и тем эффектом массовости, о котором я говорил.
Но во всем этом кошмаре сталинизма, - продолжал Аппаратчик, - наиболее интересно другое. Гуманист, возможно, был гением в своем деле. Но дело его было все же второстепенное. Главное дело делали не гении, а посредственности. И в этом его непреходящий ужас. Я имею в виду иррациональный и ритуальный характер сталинских репрессий и процессов.
- Если так, - сказал я, - то почему бы приведению приговора в исполнение тоже не стать ритуальным жертвоприношением, а палачу - жрецом, исполняющим ритуал? Но какому богу приносились жертвы?
- Никакому, - сказал он. - Бога не было и нет. Здесь смысл и цель жертвоприношения в самом жертвоприношении. Вдумайся в этот феномен! Тут есть от чего свихнуться!