Зиновьев Александр Александрович/Нашей юности полет/ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ

ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ

- Нет, - сказал я. - Меня не интересуют законы истории, историческая целесообразность и прочие объективные, не зависящие от воли людей явления. Меня интересуют мотивы поступков людей и их отношение к своим поступкам. Если вы хотите, чтобы я был Судьей, дайте мне возможность лицезреть отдельного человека, а не некую безликую историю.
- А отдельного человека не было, - сказал он. - Была история, и больше ничего не было, - вот в чем загвоздка.
- Но были же палачи и были же жертвы, - говорю я, - а они персонифицированы.
- Мир не делится строго на добродетельные жертвы и греховных палачей, - говорит он. - Я был палачом, но в качестве палача я был одновременно и жертвой. Я постоянно жил под угрозой ареста, как и многие другие. Я в любую минуту был готов потерять приобретенное благополучие и ехать в нищую, грязную, страшную глушь "поднимать", "выправлять", и всегда "любой ценой". Однажды меня арестовали. Но вскоре почему-то выпустили - и такое в наше время случалось. Хотя меня выпустили, сам факт ареста означал, что меня рано или поздно арестуют вторично, и тогда меня не выпустят ни в коем случае. Я знал, что меня ждет. Ну и что? Я работал с еще большим остервенением. Моя преданность Партии и лично Ему от этого еще более окрепла. Хотя я был под арестом всего несколько недель, за этот короткий срок в моем учреждении прошли собрания, на которых мои коллеги и друзья выступали с гневными разоблачительными речами и приводили многочисленные примеры моей вредительской деятельности. И что самое забавное, многие мои действия действительно легко было истолковать так. Ничего особенного в поведении моих друзей и сослуживцев не было - я сам не раз принимал участие в таких операциях. Мои родные тоже успели предать меня. Дети написали заявления в комсомольскую организацию, в которых отрекались от меня, клеймили меня как врага народа, просили оставить их в комсомоле, просили дать им любое опасное поручение, чтобы они "искупили свою вину". Жена настрочила в органы чудовищное письмо о моей враждебной деятельности. Когда меня выпускали на свободу, следователь дал мне почитать эти "документики". Мы повеселились на славу. Дома меня встретили с распростертыми объятиями, - признаюсь, у меня была хорошая семья, хорошая преданная жена и любящие дети. И я никогда не напоминал им об этих "документиках" - я был сыном своего времени и прекрасно понимал их. Я их не осуждаю. На работу я вернулся с повышением - и такое бывало. А кое-кто из моих бывших "разоблачителей" был, в свою очередь, арестован как враг народа. И я сам принимал участие в собраниях по их разоблачению. Все это было в порядке вещей. Эмоции, конечно, возникали. Но совсем не по поводу несправедливости происходящего. Происходящее было справедливостью, высшей справедливостью. Сколько перед моими глазами прошло жертв, сосчитать невозможно. И палачей тоже. Скажу вам не в порядке самооправдания, а как человек, переживший все это: теперь судить поздно, а тогда судить было в принципе нельзя. Суд - это все-таки признак некоторого благополучия, устроенности. А в то время просто не было условий для суда - мы до него еще не доросли тогда. Теперь мы доросли до этого уровня, а судить уже не-кого: поздно. История уж вынесла свой приговор. Люди умерли или доживают жизнь, опустошенные. Судить вам надо самих себя, своих современников. А вы боитесь этого и судите прошлое: это теперь безопасно. Больше мужества теперь нужно для защиты прошлого, а не для осуждения его.


Когда срок жизни истечет,
Пускай подымут всех из тленья
И за былые преступленья
Прикажут полный дать отчет.
И палачи заговорят,
Что за идею жизнь отдали,
Что сами тоже пострадали
Или не знали, что творят.
Я ж смело выступлю вперед
И так скажу: прости их, Боже!
Мы, жертвы, виноваты тоже
Уж тем, что были мы - народ.
А что касаемо наград,
Не посчитай за злую шутку,
Хотя бы на одну минутку
Верни меня в тот прошлый ад.


НАСТОЯЩИЙ КОММУНИСТ

- Бытовые условия тогда были ужасные, - говорит он. - Мы не раз обращались в органы местной власти с просьбой помочь в каком-то пустяковом деле. Нам каждый раз отказывали. Я высказал откровенно все то, что думал по этому поводу, агитатору. Я был уверен, что он сообщит о моих настроениях в органы и меня сразу арестуют как врага народа. И не только меня. И отца заберут. И старшего брата тоже. Не может быть, чтобы он сам додумался до всего этого, так рассудили бы в органах, его наверняка подучили старшие. В мыслях я уже видел себя на допросе, высказывающим всю правду.
Но агитатор на меня не донес. Он выслушал меня. Сказал, что у меня - здоровое пролетарское нутро, но что я многого еще не понимаю. И пригласил меня к себе домой.
- Почему он не донес?
- Потому что он был настоящий коммунист.
- Что это значит?
- Трудно пояснить. В общем, член партии с дореволюционным стажем. Сидел в тюрьмах. Участник Гражданской войны. Орден за Перекоп. Занимал пост в каком-то министерстве, а жил с семьей в небольшой комнатушке в коммунальной квартире. Ходил в старой шинели. Помогал людям "правду" искать. Он целый год возился с нашим делом, пока не добился своего. В тридцать восьмом его расстреляли как врага народа. Нам объяснили: мол, прикидывался, чтобы скрыть нутро.
- И вы поверили?
- У нас не было проблемы веры или недоверия. Нам достаточно было объяснения. Оно было нам понятно. Потом кто-то пустил слух, будто те наши письма не дошли до Самого из-за Агитатора. И мы возненавидели его.
- А почему его расстреляли?
- Потому что он был настоящий коммунист. Тут действует общий закон: те, кто делает революцию, уничтожаются после революции, ибо реальные результаты революции никогда не соответствуют их целям и их поведение не соответствует реальным условиям после революции.
- О чем же вы с Агитатором разговаривали?
- Обо всем. Он помог мне преодолеть мой душевный кризис. Знаете, в то время существовала негласно система опеки отдельных молодых людей со стороны старых членов партии. Иногда им поручали "поработать" с неустойчивым молодым человеком. А чаще они это делали по своему почину, какими-то необъяснимыми путями догадываясь о том, кто именно нуждался в их помощи. Эта форма идеологического воспитания исчезла, оставшись совершенно незамеченной и неоцененной писателями и теоретиками. А между тем ее роль огромна. Я того Агитатора до смерти не забуду. Он спас меня, направив на верный путь.
- В ваших записках нет ничего по поводу ваших встреч и разговоров. Не могли бы вы сейчас припомнить что-то?
- Это невозможно было записать и тем более запомнить. Часто это были просто молчаливые прогулки и чаепития. Один разговор все-таки вспоминаю в связи с этим. "Если мне сейчас скажут, что сейчас тебя расстреляем, - говорил он, - и если бы я еще до революции знал, что меня ожидает именно это, я все равно жил бы и действовал так же. Пойми, дело не в последствиях и результатах революции. Дело в самой революции. Это была наша, народная революция. И наша с тобой задача - во что бы то ни стало продолжить ее, жить так, будто и сейчас происходит эта наша, единственная и неповторимая революция. Люби Его! Он - символ революции. Когда Он умрет, умрет и революция".