Зиновьев Александр Александрович/Нашей юности полет/БЕЗЫСХОДНОСТЬ

БЕЗЫСХОДНОСТЬ

Во время своих скитаний я встречал десятки людей, вступавших в конфликт с обществом и законом. Они ухитрялись годами жить припеваючи. Но во мне было что-то такое, что сразу настораживало окружающих, - во мне сразу замечали чужого. Однажды я устроился работать в артель, которая была прикрытием для шайки жуликов и бандитов. Работал я вполне добросовестно. Через неделю меня позвал глава банды (заведующий артелью), дал немного денег и велел убираться подальше. "Тебя все равно найдут, - сказал он, - а заодно и нам пришьют политику". А ведь я ни словом не обмолвился о "политике". Отчаявшись уйти от преследования, я вернулся домой - туда, где жил и учился ранее и где был "прописан". Это был инстинктивно правильный шаг: именно там меня не искали. Вскоре я ушел добровольцем в армию. Ушел не от преследования - я решил больше не скрываться, - а от голода и грязи. И от одиночества.
Мне и на сей раз повезло. Сразу же после подписания договора о ненападении с Германией страна стала готовиться к войне с Германией. В армию призвали выпускников средних школ и техникумов, студентов первых курсов институтов, выпускников институтов, не служивших ранее в армии, уголовников, осужденных на малые сроки или находившихся под судом. В военкомате, куда я обратился с просьбой взять в армию, все документы заполнили с моих слов, а паспорт сочли потерянным. В воинские части нас везли в товарных вагонах. Спали мы на голых досках. Кормились непропеченным хлебом и кашей. И это длилось чуть ли не целый месяц. На какой-то станции на Урале уголовники нашего вагона обчистили винно-водочный магазин и устроили попойку, в которую "по доброте душевной" (т. е. за хлеб и кашу) во-влекли всех остальных. Мы упились, конечно, и потеряли контроль над собой. После похабных разговоров перешли на "политику". Один парень, обливаясь горючими слезами, признался, что он был стукачом в техникуме и что дал согласие быть стукачом здесь, в эшелоне. Он просил побить его и выбросить из вагона. Наступило гнетущее молчание. При дележе каши и хлеба (этим занимались, конечно, уголовники) признавшийся стукач получил удвоенную порцию. В конце пути стукач под большим секретом признался кому-то, что он наврал насчет своего стукачества, так как очень страдал от голода. Уголовники, узнав об этом, избили его до полусмерти и ночью выбросили из вагона на полном ходу. Начальству доложили, что он дезертировал. Мы помалкивали. Впереди была полная беспросветность.


ЭПИТАФИЯ СТУКАЧУ

При жизни он на всех стучал
И мир покинул, не раскаясь.
Что делать, коли жизнь такая:
Донос - начало всех начал.
И вот в могиле он лежит.
Ведь и стукач подвластен смерти.
Хотите - нет, хотите - верьте:
Он каждой клеточкой дрожит.
Доступна всем наука та.
А вдруг ему какой чистюля
Вдогонку преподнес пилюлю:
Донос на Небо накатал?!