Зиновьев Александр Александрович/Кризис коммунизма/Раскол общества

Кризис коммунизма
автор Зиновьев Александр Александрович

Содержание


Раскол общества

В обычное время граждане страны разделены по деловым ячейкам и различным группам, официально признаваемым и допускаемым. Доминирующим в их поведении при этом является коллективистское сознание, признание социальной иерархии, лояльности по отношению к властям и соблюдение норм общественного порядка. В этом состоянии они не образуют массу людей или толпу в социальном смысле слова. Масса (толпа, сборище) в социальном смысле есть скопление сравнительно большого числа людей на какое-то время в одном месте по одним и тем же причинам и для одних и тех же целей. Такие скопления людей бывают специально организуемыми (собрания, митинги, демонстрации, встречи важных персон) и играющими позитивную роль в жизнедеятельности общества, но они бывают и нежелательными и даже противопоказанными для нормальной жизни страны. Они возникают отчасти стихийно, отчасти провоцируются и организуются оппозиционерами, а порою они провоцируются самими властями для каких-то целей.

Масса в этом смысле (толпа) имеет свои закономерности. В ней теряет значение принадлежность к определенному деловому коллективу, коллективное сознание, социальное положение граждан. Ослабляется или даже пропадает совсем уважение к власти и общественному порядку. Ослабляется рациональный контроль поведения. Людьми овладевают сознание и эмоции толпы как некоего нового объединения. Сознание, эмоции и действия толпы ориентируются на негативные задачи — на нанесение ущерба и даже на разрушение существующего социально-политического устройства. Поведение толпы иррационально. Тон в ней задают демагоги, ораторы, вожаки. Они выдвигают лозунги, которые выражают какие-то настроения и желания людей. Причем эти лозунги практически играют роль лишь средства ориентирования людей на разрушительные действия. Они не содержат в себе ничего позитивного.

В толпе люди вырываются из привычной жизнедеятельности и ведут фактически паразитарный образ жизни. Это создает иллюзию свободы и весьма заразительно. Люди быстро привыкают к безделью. Возможность бесчинствовать и ощущать себя частичкой некоей силы становится главным связующим средством толпы. Такое состояние не может продолжаться долго. Люди устают от эйфории, нервного подъема, бездействия в обычном смысле слова. Наступает усталость и разочарование. На смену власти толпы приходит власть порядка, обычно — более жесткая, чем ранее. Но прежде чем это случится, масса может сыграть свою разрушительную роль.

Вследствие ряда исторических причин в коммунистических странах образовалось сравнительно большое число людей, которые как бы выпали из коммунистической сферы жизни. Выше я уже назвал каналы, по которым это происходило. К ним можно добавить еще то, что вследствие пропущенной войны в живых осталась масса людей, которые в случае войны погибли бы, и произошел прирост населения. Ослаб и даже порою совсем исчез контроль за этими людьми со стороны коллективов и властей. Ослабли меры наказания. Потеряла влияние идеология. Западная пропаганда с огромной силой обрушилась на коммунистические страны. Приобрела большое влияние внутренняя нелегальная критика коммунистического образа жизни. Образовалась человеческая масса, враждебно настроенная ко всему коммунистическому и готовая бунтовать. Ко всему сказанному следует добавить провокационную деятельность перестройщиков и реформаторов. Они сначала не ожидали больших последствий их провокаций, а когда массы взбунтовались на самом деле, они стали марионетками уже неподвластной им истории.

Такие массы вышли на улицы и заявили о себе. Это произошло отчасти стихийно, отчасти вследствие провокаций реформаторов, отчасти благодаря действиям активных оппозиционеров. Массы пошли дальше того, на что рассчитывали реформаторы. Массы пришли в движение с лозунгами фактически антикоммунистическими. И они вынудили реформаторов на реформаторскую демагогию, соответствующую ее умонастроениям. Умами и чувствами масс завладели демагоги. Самым популярным среди них стал Б. Ельцин. О нем стоит сказать особо, так как он воплотил в себе именно кризисный аспект перестройки.

В брежневские годы Ельцин, как и прочие перестройщики, сделал блистательную карьеру. Благодаря Е. Лигачеву был поднят на вершины власти. И он отплатил ему за это черной неблагодарностью, — явление, характерное для морального облика партийных карьеристов. Будучи поднят на вершины власти, Ельцин возжаждал совместить в себе роль члена правящей клики с ролью диссидента у власти, — явление, характерное для горбачевцев вообще и для самого Горбачева в первую очередь. Слава диссидентов и критиков советского общества на Западе не давала покоя горбачевцам. И они решили присвоить себе и это, не думая о последствиях. Реформаторское усердие занесло Ельцина слишком далеко, и он был исключен из правящей группы. Но он уже вошел во вкус героя толпы и западных сенсаций. Ситуация смуты, разгула масс и растерянности высшей власти оказалась благоприятной для этой роли. Ельцин встал на путь некоего последовательного перестройщика, противопоставив себя некоему нерешительному и половинчатому Горбачеву, колеблющемуся якобы между двумя крайностями — консерватором Лигачевым и реформатором Ельциным.

Программа Ельцина в основных пунктах совпадает с программой Горбачева, если отбросить словоблудие последней: высшая власть советам, отмена статьи Конституции о руководящей роли КПСС, пост Президента, рыночная экономика. Но в ней есть пункты, идущие еще дальше по пути разрушения коммунизма. Это, например, ликвидация партийного аппарата, передача средств производства в собственность тем, кто работает, никаких запретов на частное предпринимательство, отделение банка от правительства, отмена привилегий партийных и правительственных руководителей. Последний пункт принес больше всего популярности Ельцину в «народе».

Выступления масс, о которых я говорил выше, выражают нечто большее, чем недовольство условиями жизни и возможность безнаказанно побунтовать. Они выражают факт расслоения коммунистического общества на различные социальные слои с различными и даже противоположными интересами. Я бы здесь употребил даже слово «классы». Это массовое движение есть первая ласточка того, что и коммунистическое общество не избавлено от «классовой борьбы». При социальной структуре населения, о которой я говорил выше, эта «классовая борьба» приняла весьма неопределенную форму. Лозунги масс еще не выразили открыто и определенно «классовые интересы». Лишь нелепый лозунг Ельцина насчет отмены привилегий можно считать смутным намеком на «классовость». В основном же массы выступили с некими общечеловеческими лозунгами. «Классовость» сказалась в размахе выступлений и в том, что они превысили меру дозволенности. Тем не менее эти выступления с полной очевидностью обнаружили утопичность марксистских идей насчет коммунистического общества как общества бесклассового, как общества гармонии и братства всего социально однородного населения страны. Коммунизму еще предстоит пережить свои классовые битвы, подобные тем, которые потрясали рабовладельческое, феодальное и капиталистическое общество.

Особенность нынешней ситуации состоит в том, что взбунтовавшиеся массы населения оказались в своего рода исторической ловушке. В обществе сложилась ситуация, которую можно было бы назвать революционной, если бы в реальности назрели предпосылки для настоящего революционного переворота. Но таких предпосылок не было. И массы устремились не вперед, не в будущее, а назад, в прошлое. Псевдореволюционная ситуация могла породить только одно: попытку контрреволюции по отношению к революции, в результате которой возникло коммунистическое общество. С точки зрения эволюции коммунизма массы выступили как сила глубоко реакционная.

Тенденция к дезинтеграции

Наше время — время больших человеческих объединений из многих миллионов людей. Основные западные страны суть объединения из нескольких десятков миллионов человек. США перевалили за двести миллионов. В Советском Союзе уже около трехсот миллионов человек, в Китае — больше миллиарда. Имеются определенные закономерности на этот счет, которые почти совсем не изучены. Они касаются структурирования людей в группы и целое, управляемости, соотношения числа людей и занимаемого ими пространства, однородности и разнородности человеческого материала и многих других аспектов жизни людей как частичек огромного целого. Кстати сказать, одной из причин переживаемого кризиса коммунизма является нарушение критических норм такового рода.

В достаточно долго существующем многомиллионном объединении людей с необходимостью возникают тенденции к отделению каких-то его частей от целого и к образованию автономных групп внутри целого, — тенденция к нарушению целостности, к дезинтеграции. И было бы странно, если бы эта тенденция не дала о себе знать в коммунистических странах в ситуации кризиса. Она особенно сильно проявилась в многонациональных Советском Союзе и Югославии. На Западе стали усиленно говорить о распаде советской «империи».

В Советском Союзе тенденция к дезинтеграции страны проявилась прежде всего в стремлении окраинных национальных республик к отделению от Советского Союза в виде самостоятельных государств (прибалтийские и кавказские республики). Но не только. На Украине усилилось стремление отделения от России. И что самое любопытное — в самой России возникли настроения отделиться от других республик и разделиться по крайней мере на две самостоятельные республики — на европейскую и сибирскую Россию.

Кризис, естественно, усилил тенденцию к дезинтеграции целого. Центральная власть утратила былой контроль над периферийными районами страны. Кризис охватил и эти районы. Он проявился также и в ослаблении местных властей. Ухудшилось материальное положение населения. Ослабла заинтересованность «провинций» в связях с «метрополией». Резко возросло оппозиционное движение и безнаказанная пропаганда националистических идей. Массам стали усиленно прививать иллюзии, будто они будут жить лучше, если их территории обретут автономию и даже государственную независимость. Пропаганда такого рода велась не только изнутри, но и извне, главным образом — со стороны Запада. На задний план отошли соображения здравого смысла: а возможна ли такая автономия и независимость практически, и будут ли люди на самом деле лучше жить в своих «автономных» и «независимых» регионах?

В Советском Союзе тенденция к дезинтеграции приняла, повторяю, форму борьбы за освобождение от некоего гнета со стороны русских, что вызвало поддержку во всей мире. Гораздо более основательное желание русских освободиться от тягот, какие на них пришлись в результате ленинской национальной политики, воспринимается скорее как курьез, чем как вопль отчаяния народа, которому пришлось хуже всех и который оказался в трагически безвыходном положении. А резко усилившийся русский национализм не внес ясности в сложившуюся ситуацию и вызвал враждебную реакцию среди других народов и на Западе.

Среди условий усиления тенденции к дезинтеграции следует назвать ослабление страха внешних нападений и возникновение иллюзий, будто угроза войны отпала вообще. Свой вклад в это внесла борьба за мир и против угрозы войны, принявшая форму грандиозной пропагандистской кампании в средствах массовой информации. Но главную роль в этом сыграла горбачевская установка на сокращение вооруженных сил и на прекращение военных конфликтов.

Дело дошло до того, что на Западе даже передвижения войск по территории Советского Союза и использование их в национальных республиках для наведения общественного порядка (для защиты населения в межнациональных конфликтах в Азербайджане и в Средней Азии, например) стали рассматривать как... советскую интервенцию в некие воображаемо независимые государства. Причем советское руководство само заразилось этой психологией и стало всячески заверять Запад в своих миролюбивых намерениях. Нерешительность центральной власти в отношении граждан национальных республик, демонстративно нарушавших советские законы, подкрепила сознание безнаказанности восстаний с намерением отделиться от Советского Союза. Горбачевская политика была воспринята как проявление слабости Москвы. И было бы странно, если бы сепаратисты не воспользовались этим.

Наконец, начался нажим на московское руководство со стороны Запада. Поддержка сепаратистов на Западе укрепила уверенность населения прибалтийских республик в реальности отделения и в том, что они будут иметь такую помощь Запада, которая сразу же подымет их условия жизни на уровень Запада.

Распад коммунистического блока

Кризисная ситуация в коммунистических странах Европы во многих отношениях назрела раньше, чем в Советском Союзе. Я имею в виду Югославию, Польшу и Чехословакию. Это способствовало кризису в главном бастионе коммунизма. Но лишь начало кризиса в Советском Союзе сделало кризис европейского коммунизма всесторонним и всеобъемлющим. Почти полностью распался блок коммунистических стран Восточной Европы. Здесь сработали те же причины и условия, что и внутри Советского Союза, только с удвоенной силой. Здесь тенденция к дезинтеграции приняла форму борьбы за освобождение от режимов, навязанных Москвой. Тот факт, что Москва в какой-то мере сама оказалась заинтересованной в этом, остался в тени. И вообще говоря, социальные причины тенденции к дезинтеграции выпали из поля внимания или преднамеренно замалчивались.

Западные политики и средства массовой информации назвали события в странах Восточной Европы революцией. Эту оценку восприняли и сами участники событий. Хотя дело не в названиях, все же имеются какие-то нормы словоупотребления. Употребление тех или иных слов в современном мире, склонном к словесному фетишизму, не есть совсем безразличное и безобидное дело. Оно может служить прояснению сознания масс или, наоборот, замутнению его. В данном случае слово «революция» играет роль идеологического феномена, служащего именно помутнению умов. С этим словом люди так или иначе ассоциируют определенные представления об историческом процессе. Одни ассоциируют с ним массовые бунты, узурпацию власти и кровопролитие. Другие же, наоборот, представляют себе при этом прогресс, освобождение от тирании, народные торжества. Теперь, поскольку рассматриваемые события имеют целью разрушение коммунизма, слово «революция» в применении к ним на Западе и самими деятелями этих событий произносится в положительном смысле, с уважением и даже с любовью. Еще бы, наконец-то народы этих стран сбросили иго ненавистного коммунизма! При этом как-то стушевался тот факт, что по крайней мере многие сбрасыватели этого ига сами прекрасно жили под этим игом и усердно служили ему. И уж совсем позабыли о том, что еще недавно слово «революция» вызывало злобу, ибо оно означало возникновение «марксистских режимов».

Слово «революция» здесь выражает лишь эмоции, а не объективное понимание событий. Последние прежде всего суть явления международные и лишь во вторую очередь локальные. Возьмем ситуацию в Восточной Германии. До недавнего времени режим Хоннекера казался незыблемым. И вот он рухнул в считанные дни. Хоннекер и его соратники стали козлами отпущения и оказались под судом. Коммунистическая партия потеряла свои позиции. Разгромлены органы государственной безопасности. Было заявлено о переходе к рыночной экономике и парламентарной системе правления. Нечто подобное было бы невозможно без сильнейшего воздействия Западной Германии, без подкупа восточных немцев подачками и совращения их соблазнами западного изобилия, без молчаливого согласия Москвы, без прямой провокации беспорядков со стороны Горбачева. Положение в стране вовсе не было катастрофичным. Массы немцев не вышли бы на улицы, если бы им это не разрешили и если бы даже их не призвали к этому.

Столь же характерна и ситуация в Румынии. Здесь «революция» оказалась неожиданной для самих румын. Даже специалисты по Румынии и диссиденты отрицали возможность таких событий накануне их. Трудно конкретно установить долю участия стран Запада в этой «революции». Но участие Москвы вряд ли может подлежать сомнению. Москва все равно утратила контроль над Румынией. Чаушеску не собирался следовать указаниям Горбачева. Я убежден в том, что Москва умышленно ввергла Румынию в состояние хаоса, способствовала свержению Чаушеску и его убийству. Румынская «революция» может служить классическим образцом «революции сверху», т.е. «революции», устроенной по приказу бывшего «старшего брата». На первый взгляд это кажется странным: коммунистическая Москва способствует крушению коммунистического режима в соседней стране! Но если проанализировать положение в деталях, то странным покажется противоположное, а именно — ситуация, когда это не произошло бы. Ведь сыграл же Горбачев роль провокатора беспорядков в ГДР! Ведь предпринял же Горбачев попытку спровоцировать аналогичные беспорядки в другой мощнейшей коммунистической стране — в Китае!

Личности и эпоха

Характер эпохи выражается также в том, какого рода личности ее представляют, т.е. вылезают или выталкиваются волею обстоятельств на видимую сцену истории. Переживаемая эпоха характеризуется тем, что из гнойников человеческих душ выплеснулось море подлости, пошлости, лжи, лицемерия, цинизма, интеллектуальных помоев и прочих гнилостных продуктов мирной жизнедеятельности человечества. Причем это моральное и интеллектуальное помутнение воспринималось участниками исторического процесса как просветление, очищение, оздоровление и совершенствование, а не как распад. Падение в бездну воспринималось как свободный полет ввысь. И выразили эту извращенную эпоху извращенные личности. Кризисной ситуацией воспользовались прежде всего и главным образом ловкачи, лжецы, лицемеры, циники, демагоги, предатели, мародеры, позеры, жулики, честолюбцы, авантюристы. А те, кто заявил претензии на роль вершителей прогресса, выглядели как дилетанты, опьяненные неожиданным успехом у обезумевших зрителей. Массы получили таких вождей, каких они заслуживали.

Характерным в поведении личностей коммунистических стран стало беспрецедентное пресмыкательство перед всем западным и перед личностями западными. Никакого чувства собственного достоинства и достоинства представляемых ими стран и народов. Если что-то похожее на это и появлялось, то это было скорее хамством и наглостью плебеев, почувствовавших слабость своих бывших хозяев и получивших возможность покуражиться за счет состояния всеобщей растерянности. Это явление не случайно. Коммунистическое общество порождает и свой тип личностей. В условиях кризиса личности, адекватные коммунизму, были сброшены со сцены истории и оттеснены на задний план. Сценой истории завладели личности, стыдящиеся своей коммунистической природы и имитирующие несвойственные коммунизму западные образцы. Получилась игра в великую историю, над которой можно было бы посмеяться, если бы она не вызывала чувство омерзения своей поддельностью.

Оргия антикоммунизма

На Западе и в странах Восточной Европы началась оргия антикоммунизма. Для граждан стран Восточной Европы коммунизм превратился в источник всех реальных и воображаемых зол. На Западе же это был реванш за все неприятности, пережитые из-за коммунизма со времени выхода в свет «Манифеста коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса.

Кризис настолько скомпрометировал идеалы и практику коммунизма, что быть коммунистом на Западе стало чем-то крайне негативным, чем-то вроде фашиста или нациста. Потому итальянская коммунистическая партия поспешила отречься от названия коммунистической. Этот жест имеет символическое значение. Раз идеи коммунизма в том виде, как их представляли коммунистические партии, потеряли привлекательность для масс, коммунистические партии Запада вынуждаются эволюционировать в направлении социалистических и социал-демократических партий. Роль последних является двойственной. Они защищают капитализм от коммунизма, но делают это так, что толкают западное общество к коммунизму. Западный социализм есть лишь западный путь к коммунизму. И для западных коммунистов, вышедших из-под контроля и влияния Москвы, приспособление идеалов коммунизма к западным условиям есть неизбежный путь их эволюции. Верность прежним идеалам и методам в сложившихся условиях обрекает их на деградацию в качестве влиятельной силы общества. Во всяком случае, в обозримом будущем они, если не произойдет мировая война или не разразится мировой капиталистический кризис, не имеют никаких шансов прийти к власти. И за это Запад должен благодарить Горбачева.

«Теплая» война

Считается, что «холодная» война закончилась с началом горбачевской «перестройки». Верно это или нет, зависит от того, как определить это выражение. Не хочу спорить. Но теперь уже стало вполне очевидно то, что борьба между лагерями капитализма и коммунизма не только не закончилась, но приняла еще более острую форму. Я бы назвал этот новый период выражением «теплая» война. Запад воспользовался кризисом в Советском Союзе и Восточной Европе и начал беспрецедентное «мирное» наступление на Советский Союз и его бывших союзников. Атака оказалась пока весьма успешной для Запада. Она усугубила кризис в Советском Союзе. Все антикоммунистические, дестабилизирующие и дезинтеграционные силы получили поддержку со стороны Запада. А в Восточной Европе атака Запада оказалась триумфальной. Как далеко она может еще зайти, трудно предвидеть. Но обольщаться победой Западу еще рано. Не мешает помнить о том, что Советский Союз нанес поражение гитлеровской Германии, оказавшись на краю гибели. Советское отступление в происходящей сейчас «теплой» войне не может длиться настолько долго, как это. желательно Западу. Будучи доведен до крайности, он проявит свои потенции, которые не хотят и неспособны увидеть на Западе. Я уверен в том, что и в этом отступлении советского коммунизма рано или поздно будет свой Сталинград. Интересно, появятся ли потом мыслители, которые в этом усмотрят некую традиционную русскую стратегию заманивать противника, как это имело место в войне с Наполеоном и в войне с Гитлером?

Массовое предательство

Одним из самых поразительных проявлений кризиса стала эпидемия предательств. Предательств добровольных, массовых, конъюнктурных и даже сладострастно мазохистских. Советское руководство без всякого внешнего принуждения стало в широких масштабах проводить политику предательства в отношении идеалов коммунизма и своей собственной советской истории. Оргия оплевывания Сталина и Брежнева переросла в оплевывание всего того, что было достигнуто советским народом ценой неимоверных усилий и жертв независимо от Сталина и Брежнева и даже вопреки им. Эта кампания предательства началась под лицемерным предлогом восстановления некоей исторической правды. Но в реальности инициаторы и исполнители этой, казалось бы, благородной задачи оказались обыкновенными шкурниками и конъюнктурщиками, готовыми предать все то, что не было выстрадано ими самими, ради ничтожных подачек и даже ради красивого словца, приносящего им репутацию мужественных борцов против сталинского т брежневского террора. Такого бессовестного идейного цинизма и глумления над безопасным и беззащитным прошлым еще не знала видавшая виды советская история. Вместо декларируемой исторической правды в умы и души советских людей полился поток новой лжи, превосходящий прежнюю ложь лишь более хитрой формой словоблудия.

Советские власти и на практике под предлогом поднятия страны на уровень высших мировых достижений посягнули на завоевания прошлой истории, достигнутые явочным порядком самим ходом повседневной жизнедеятельности миллионов советских людей в ряде поколений. Горбачевские идеологи, поддерживаемые бывшими интеллектуальными фрондерами, сразу же нашли оправдание этому предательскому глумлению над миллионами сограждан.

В хрущевские и брежневские годы в Советском Союзе образовалась культурная фронда. В нее вошли деятели культуры и интеллектуалы, которые выглядели исключением на фоне прочей конформистской массы их коллег. Некоторые из них испытывали какие-то неприятности от властей. Но большинство из них пользовалось всеми благами привилегированных слоев общества. Поскольку их аппетиты несколько сдерживались, они чувствовали себя обиженными. В уродливых советских условиях они выглядели борцами против режима. Эту их ложную репутацию раздували на Западе. Но все же они находились в какой-то оппозиции, пусть кажущейся и поверхностной, но оппозиции. С началом перестройки они встали на путь открытого сотрудничества с режимом, который они до этого поносили, и с властями. Они цинично и расчетливо предали все то, что зародилось в хрущевские и проросло в брежневские годы, за счет чего они сами вылезли на сцену истории и поднажились. Они стали служить советскому режиму и властям вполне добровольно и со сладострастием, какого не было даже у сталинских и брежневских холуев. Они нашли адекватного их натуре хозяина.

Множество бывших диссидентов и десятки тысяч советских людей, далеких от политики, эмигрировали на Запад, пропагандируя это как бегство из мира насилия в царство свободы. Они в течение многих лет занимались антисоветской деятельностью, считая это благородным делом борьбы против язв коммунизма. С началом перестройки большинство из них вдруг стали яростными ее поклонниками. Началась оргия предательства идей, с которыми они покинули Родину и за счет которых кормились на Западе много лет. Они получили поддержку в Советском Союзе, где закрыли глаза на их прошлую, предательскую с советской точки зрения деятельность. Внутрисоветские предатели по натуре опознали своих собратьев во временно заблудших предателях, оказавшихся на Западе.

В огромной армии людей, считавшихся коммунистами и неплохо устроившихся в жизни за счет коммунизма, не нашлось сколько-нибудь значительных сил, способных мужественно противостоять общему потоку антикоммунизма ценой потерь и жизни. Их готовность к капитуляции напоминает то, как в первые месяцы войны с Германией в 1941 году в плен сдавались целые армии, еще способные оказывать сопротивление и по крайней мере имевшие возможность с честью погибнуть в бою. Они предпочли замедленную и позорную гибель.

Апогеем эпидемии предательств явилось поведение советского руководства по отношению к самым верным защитникам коммунизма — к Хоннекеру, Чаушеску и их соратникам. Во всем мире расценили это поведение как прогрессивное и заслуживающее похвалы. Но с моральной точки зрения не бывает прогрессивных предателей. Предатели суть прежде всего предатели. И как таковые они заслуживают величайшего презрения, какими бы прогрессивными ни были их цели и лозунги.

О предсказании будущего

Прежде чем начать говорить о перспективах кризиса коммунизма и коммунизма вообще, сделаю общетеоретическое отступление, касающееся предсказания будущего.

Я не могу здесь изложить мою логико-методологическую теорию прогнозирования будущего, которую я использовал в своих прогнозах. Ограничусь лишь некоторыми замечаниями на этот счет, чтобы пояснить сам характер моих прогнозов.

Научные прогнозы относительно будущего делаются на основе изучения настоящего. Предвидеть научно в будущем то, что не имеет каких-то оснований в настоящем, в принципе невозможно. Без этого можно высказывать какие-то предположения о будущем, которые могут подтвердиться. Но это будет не научное предвидение, а что-то другое, в частности — «гадание на кофейной гуще». Поэтому нужно прежде всего выяснить, что мы считаем настоящим и о каком будущем думаем.

Настоящее не есть лишь миг, лишь граница между прошлым и будущим. Это — множество эмпирических состояний и событий в некотором пространственно-временном объеме. В моей логической теории, относящейся к эмпирическим предметам (я ее назвал «Логической физикой»), я доказал существование минимальных пространственных и временных протяженностей. Такие протяженности хотя и минимальны, но больше нуля и конечны. Если взять даже самый простой с логической точки зрения случай — одно минимальное событие во времени, то можно показать, что для него требуется временной интервал не меньше минимального. Если же взять множество эмпирических состояний и событий, то для их настоящего требуется временной интервал, минимальные размеры которого можно вычислить. Они зависят от числа и от временных отношений внутри данного множества событий. Если же-мы обратимся к целому общественному организму или стране, в которых происходят бесчисленные события, то вопрос, о том, что понимать под настоящим, оказывается довольно сложны с методологической точки зрения. Я не знаю ни одной попытки разработать эту проблему на уровне строгой логической теории. Не только дилетанты, но и специалисты довольствуются на этот счет очень неопределенными представлениями.

Различение настоящего и будущего (точно так же, как и настоящего и прошлого) относительно. Однако есть некоторые более или менее определенные принципы такого различения. Они касаются соответствующих понятий, а не каких-то строгих разграничительных линий в реальности. Понятия настоящего и будущего (как и настоящего и прошлого) в применении к целому обществу являются соотносительными, т.е. определяются совместно. Есть некоторый временной интервал, который люди воспринимают как настоящее без всяких проблем. Например, то, что было вчера, и то, что какие-то люди предполагают сделать завтра, они относят к их настоящему. Проблема состоит в том, насколько рамки этого интервала можно расширить, — какую часть прошлого и предполагаемого будущего они могут включить в настоящее. Проблема, далее, состоит в том, как определять эти временные границы для больших коллективов людей, для целого общества, для страны. Абсолютно строгих критериев на этот счет нет. В каком-то пространственно-временном объеме люди живут и совершают поступки так, как будто время вообще не проходит, не рассматривая свою жизнь с точки зрения разделения на прошлое, настоящее и будущее. Они совершают поступки в соответствии с их данными интересами и данными условиями деятельности. Эту свою жизнь они считают настоящим по отношению к тем событиям в прошлом, которые они уже не принимают во внимание в своих расчетах в настоящем. Эту свою жизнь они считают настоящим по отношению к тем событиям, которые, с их точки зрения, возможны или наверняка случатся в будущем, но которые они сейчас могут не принимать во внимание в своих расчетах. Хотя множество таких событий прошлого и потенциального будущего довольно неопределенно, все же складывается некоторое суммарное представление о том, что относится к настоящему, прошлому и будущему. В социологическом смысле прошлое для сложного социального организма уже не является определяющим фактором его жизнедеятельности, а будущее еще не является.

Настоящее, прошлое и будущее отчасти образуют единый процесс жизни социального организма, а отчасти — различные исторические феномены. В первом смысле настоящее есть воспроизводство каких-то явлений прошлого и реализация потенций прошлого, а будущее есть сохранение явлений настоящего и реализация потенций настоящего. Научное прогнозирование, очевидно, возможно лишь в этом аспекте. Невозможно научно предвидеть то, что по самому определению относится к непредвиденным следствиям эволюции.

Будущее общества есть продолжение настоящего в той мере, в какой в будущем сохраняется и воспроизводится строительный материал общества — люди и достижения их прошлой деятельности. Кроме того, в будущем сохраняют силу универсальные социальные законы организации и жизнедеятельности людей, а также универсальные законы эволюции и развития человеческих объединений. Будущее в этом смысле есть настоящее, лишь перенесенное в условия будущего. Если настоящее познано в соответствии с принципами науки, то тем самым познаны и самые фундаментальные предпосылки будущего. Настоящее дает ключ к пониманию не только прошлого, но и будущего. Подлинное научное познание вообще имеет целью открытие универсальных закономерностей, включающих в себя фактор времени, но не связанных специфически с настоящим, прошлым или будущим.

Я различаю детерминистическое и теоретическое прогнозирование. Первое основывается на принципах детерминизма. Эти принципы подвергались основательной критике в истории науки и философии. Я хочу здесь лишь отметить, что возможности детерминистического прогнозирования в области социальных явлений крайне ограничены. В социальных процессах участвует огромное число факторов и событий. Не все они имеют одинаковое значение для эволюции. Многие из них вообще не играют роли («допороговые» явления). Действие других остается скрытым. Различные факторы действуют порою в противоположных направлениях. Одни и те же факторы порождают противоположные следствия. Временные соотношения причин и следствий разнообразны. Одни и те же причины в разных условиях порождают разные следствия, а одни и те же; следствия порождаются разными причинами. Так что если достаточно строго проанализировать случаи детерминистического прогнозирования с логической точки зрения, можно заметить, что они, как правило, логически несостоятельны, иллюзорны, апостериорны в отношении уже свершившихся событий и ненадежны в отношении будущего или в принципе невозможны. Так что когда некоторые из моих критиков приписывают мне социологический детерминизм, они либо не знают, что такое детерминизм, либо не понимают сути моего подхода к прогнозированию, либо умышленно его фальсифицируют. Определив его с помощью бессмысленного словечка «детерминизм», они полагают, что тем самым покончили с ним весьма научным способом.

Мое прогнозирование является не детерминистическим, а теоретическим. Последнее характеризуется совсем иными принципами и средствами. При этом будущее рассматривается не вообще как состояние той или иной страны или человечества вообще в какое-то время в будущем, а лишь в той мере, в какой оно является реализацией объективных потенций и тенденций настоящего. Средством прогнозирования является такой анализ настоящего, результатом которого должно быть изобретение научной теории, построенной по правилам логики для языковых конструкций такого рода и позволяющей делать логические выводы относительно будущего, исходя из некоторых эмпирических данных о реальности. Теоретическое прогнозирование в социальных исследованиях подобно прогнозированию природных явлений с помощью естественно-научных теорий. Возможности теоретического прогнозирования точно так же ограничены. Но они ограничены иначе, чем возможности детерминистского прогнозирования. Они ограничены в отношении того, что именно можно предсказать. Зато они надежнее в предсказании того, в чем они компетентны. Теоретически невозможно предсказать, например, персональную судьбу Горбачева и то, кто станет его преемником, но зато можно предсказать судьбу его реформаторской деятельности и перспективы любой коммунистической страны в этом отношении.

Возможность предвидения будущего оспаривается с помощью самых различных аргументов. Например, такой древний парадокс используется для этого. Если мы можем предвидеть, что какое-то событие произойдет в будущем, то мы можем принять меры, чтобы это событие не произошло. Значит, мы не можем его предвидеть, точнее — наше предвидение будет ложным. Этот парадокс, как и любой другой, есть результат неопределенности и многосмысленности языковых выражений и отсутствия должного анализа реальной ситуации.

Надо различать деятельность людей, включающую в себя целеполагание и предвидение возможных результатов своих действий, и взгляд на исторический процесс как бы со стороны, с позиций наблюдателя, не вмешивающегося в этот процесс. Теоретическое прогнозирование есть такой взгляд со стороны. Эти два вида предвидения будущего в рассуждениях на эти темы смешиваются, порождая «парадоксы» такого рода, какой я привел выше.

Люди делают свое будущее в настоящем. Будущее есть результат деятельности людей в настоящем. Причем деятельности целесообразной и волевой. Люди предвидят результаты своей деятельности, ставят перед собою цели и прилагают усилия к тому, чтобы их осуществить. Почему же в таком случае вообще возникает проблема предвидения? Потому, что не все подконтрольно воле людей. Возникают непредвиденные следствия их деятельности. Людей много, их цели и намерения разнообразны. Они вступают в конфликты, препятствуют друг другу. Суммарный результат их действий далеко не всегда совпадает с тем, к чему стремятся отдельные участники исторического процесса. Люди совершают ошибки в своих расчетах. Возможности их предвидения ограничены. Думая о ближайших результатах своих действий, они не задумываются над более отдаленными их следствиями. Плюс ко всему — далеко не все действия людей включают в себя осознанные цели и предвидение результатов. Многие действия являются автоматичными, машинообразными или животнообразными. Короче говоря, имеется достаточно много причин, вследствие которых совокупный процесс жизни людей приобретает черты объективного процесса природы. Научный подход к нему должен отвечать тем же требованиям, каким отвечает научный подход к явлениям иного рода. И даже такие субъективные факторы этого процесса, как цели, воля, предвидение и т.п., должны рассматриваться на тех же основаниях, на каких рассматриваются молекулы, электроны, хромосомы, кристаллы, химические реакции и прочие явн| ления природы. С научной точки зрения все явления человеческой жизни и истории суть объективные явления.

Имеется еще один важный аспект дела. Определенная часть членов общества и человечества сознательно действует в направлении такого будущего, какое для них желательно и какое можно предвидеть теоретически. Эти люди могут скрывать свои подлинные цели, маскировать их, чтобы ввести в заблуждение других. Могут впадать в самообман. Другие могут поддаваться обману, могут закрывать глаза на последствия действий первых. Третьи могут быть просто безразличными, хотя могут понимать суть дела. Теоретическое предвидение имеет целью обнажить реальные намерения участников исторического процесса и предсказать результаты их действий. Этот аспект дела особенно важен в наше время, когда сравнительно небольшая часть общества может навязать свою волю многим миллионам членов общества и манипулировать ими. В коммунистических странах это очевидно. Объективно научное предвидение в таких случаях в очень ничтожной мере влияет на цели и действия творцов истории. Они относятся к историческому процессу как игроки, а не как ученые. Они не верят в научные предсказания. Они настолько уверены в своей мощи, что рассчитывают обмануть не только людей, но и законы эволюции. Преследуя свои эгоистические цели и игнорируя возможные последствия своих действий, эти люди представляют в наше время самую большую угрозу будущему человечества. Одна из задач теоретического прогнозирования — анализ объективной роли таких людей в истории и предсказание последствий этой роли. Такого рода прогнозы я неоднократно делал в отношении деятельности советского руководства, в частности — горбачевского. На эту тему я уже писал выше. Насколько я был прав, отчасти уже сейчас можно судить, а отчасти покажет время.

Мы можем интересоваться тем, что будет в стране или в мире вообще через 10, 100 или тысячу лет. Интерес этот вполне оправдан. Но теоретический подход к будущему иначе смотрит на проблему времени. Для него время есть фактор эволюции, а не просто какой-то период в будущем, в отношении которого мы проявляем какой-то интерес. Здесь время не задается в задаче исследования, а открывается как элемент закономерных процессов в обществе. Здесь возникают иного рода проблемы, а именно — с какой скоростью протекают те или иные процессы в обществе, сколько времени требуется на осуществление каких-то действий и мероприятий властей и т.д. Фактор времени в таком смысле, как правило, игнорируется в рассуждениях на социальные темы. Особенно отчетливо это проявилось в горбачевской реформаторской суете и в рассуждениях по ее поводу на Западе. Например, возможно ли поднять экономическую эффективность советских предприятий на уровень, сопоставимый с западным? Да, возможно. Но за какое время? Социальные процессы такого рода в коммунистической среде протекают медленнее, чем в капиталистической. На решение этой задачи нужно в условиях Советского Союза времени во много раз больше, чем рассчитывает горбачевское руководство. Или другой пример. Возможно ли коммунистическое общество «с человеческим лицом», т.е. с реальной демократией, сопоставимой с западной, и уровнем жизни, аналогичным западному? Возможно. Но на это даже в самых благоприятных условиях нужны многие десятилетия и даже столетия острой борьбы со всеми ее атрибутами.

Аналогично фактор времени играет существенную роль во всех значительных явлениях жизни человечества. Советский Союз мог бы поднять уровень сельского хозяйства. Но для этого нужны большие капиталовложения, какие он сейчас не может себе позволить. И время! Время, каким, по мнению властей, Советский Союз не располагает. Потому советское руководство вынуждается на другой путь — на путь эксплуатации стран Запада и Третьего мира. Советскому Союзу сейчас нужно модернизировать промышленность, особенно — военную, и перевооружить армию. И опять-таки это не сделаешь одним приказом. Нужно время, минимум десять лет.