Зиновьев Александр Александрович/Коммунизм как реальность/Коммунистическая демократия

Коммунизм как реальность
автор Зиновьев Александр Александрович

Содержание


Коммунистическая демократия

В коммунистическом обществе очень многие должности являются выборными. Одни из них выборные лишь по видимости. Это, например, депутаты советов, народные судьи, партийные чиновники, сотрудники научных учреждений. Здесь выбор происходит обычно из одного заранее намеченного кандидата, и результаты выборов предрешены заранее. Но если даже власти допустят выбор из двух, трех и более кандидатов, положение не изменится: все равно эти кандидаты будут отобраны и намечены заранее. Иногда выборы бывают настоящими. Но это касается пустяковых случаев, никак не влияющих на судьбы людей и коллективов. Таковы, например, выборы профоргов групп, страхделегатов, культоргов, членов редколлегии стенной газеты. Бывают случаи, когда коллектив вносит свои коррективы в выборы в серьезные органы, например, в партийное бюро (порой коллектив отклоняет кандидата в секретари партийного бюро, намеченного районным комитетом партии). И даже в тех случаях, когда выборы фиктивны, все же совершается некоторая формальная процедура, без которой намеченные лица не могут исполнять свои функции. Все это создает атмосферу своеобразной демократичности. Последняя усиливается таким важным явлением в жизни граждан коммунистического общества, как собрания, совещания, заседания, съезды, конференции, слеты и прочие сборища людей, призванные по идее коллективно решать какие-то проблемы. Буду употреблять для их обозначения общий термин «сборище». Сборища играют настолько важную роль в жизни общества, что сложилась стандартная система типов их и ритуалов их проведения. Особенно сильно они затрагивают лиц, причастных к руководству. Здесь невозможно дать подробное описание этого почти совершенно не изученного явления. Я ограничусь лишь рассмотрением двух типов сборищ — собраний на уровне коммун и руководящих сборищ.

Собрания на уровне первичных коммун суть общие собрания сотрудников, партийные собрания, профсоюзные и комсомольские собрания. В дальнейшем я даю их обобщенную характеристику, ориентируясь в большей мере на партийные собрания как на главные и служащие образцом для прочих. Собрания в коммунистическом обществе суть высшая форма демократии для индивидов, находящихся на низшей ступени социальной иерархии. И сила этой демократии не простирается за рамки мелких дел и интересов членов коммун.

Типы собраний и их функции разнообразны: информация о решениях высших властей, воспитательная работа, участие в деловой жизни, организационные вопросы. Более подробное описание читатель может найти в «Зияющих высотах» и «Желтом доме». Не следует думать, будто советские люди ходят на собрания только потому, что вынуждены на них ходить под угрозой наказания. В большинстве случаев они ходят на них по доброй воле. Те, кто стремится избежать их, делают это фактически безнаказанно. Общество смотрит на таких уклонистов сквозь пальцы именно потому, что пока еще в избытке хватает добровольцев. Почему так? Да потому, что для одних — это сцена, на которой они кривляются перед прочими сослуживцами, для других — средство достижения своих практических целей, для третьих — место нападения на противников, для четвертых — место самозащиты от нападения, для пятых — возможность поболтать, для шестых — возможность посмотреть житейский спектакль, для седьмых — место борьбы за интересы дела... Короче говоря, собрания в первичных коммунах суть важный орган жизни. Это — максимум того положительного, что может дать участие широких масс населения в управлении обществом. Попытки перейти эти границы могут привести лишь к склокам, хаосу, пустой потере времени. И население это прекрасно понимает. Безграничная активность широких народных масс хороша лишь в абстрактных доктринах, но не в реальности. Думаю, что сторонники таких доктрин усомнились бы в их правильности, побывав несколько раз на собраниях, на которых руководители теряют контроль над массой собравшихся.

Руководящие сборища весьма разнообразны. Я здесь выделяю такие, которые происходят регулярно и являются элементом структуры власти, — заседания партийных, профсоюзных и комсомольских бюро, бюро районных и областных комитетов партии и т.д., вплоть до Пленумов ЦК партии и съездов партии. Я не буду здесь касаться деятельности соответствующих органов, состоящих из многих людей, которые выполняют отдельные функции целого (дирекция, партбюро и т.п.). Выделю лишь то, что связано с самим фактом сборищ, когда люди физически собираются вместе, обсуждают какие-то проблемы, принимают совместные решения. А с этой точки зрения только в случае полного незнания фактического положения дел можно думать, будто такие сборища суть чистая фикция, будто все дела решают отдельные лица, а остальные только голосуют. Безусловно, такие сборища готовятся заранее, — это элемент самой процедуры их деятельности. Все заранее может быть согласовано, и сборище может принять решение чисто формально. Но не всегда так бывает. На самом деле бывают деловые обсуждения, споры и конфликты. Но если бы даже дело ограничивалось чисто формальным принятием решения, это не было бы излишней фикцией. Сам факт формального одобрения некоего предложения, сам факт принятия решения данным сборищем играет роль весьма существенную: он придает законную силу намерениям отдельных лиц или групп лиц провести какое-то мероприятие. Именно эта формальная роль сборищ, кажущаяся на первый взгляд фиктивной, является на самом деле главной их социальной функцией. А обсуждение есть лишь нечто подсобное и производное. Это очень важный и довольно трудный для понимания пункт в системе власти коммунистического общества. Попробую пояснить его в несколько парадоксальной форме.

Я хотел бы избежать употребления слов «диктатура» и «демократия». Но чтобы объяснить, почему они не годятся, я должен все же использовать их в некотором общем смысле, без претензии на роль научных терминов, просто как слова обычного языка. Одна из социальных функций сборищ состоит в том, чтобы замаскировать диктаторскую власть, т.е. власть, исходящую сверху и не встречающую сопротивления снизу. Но сама диктаторская власть здесь организована и действует так, чтобы препятствовать диктаторским тенденциям отдельных лиц и групп лиц, и, вместе с тем, снять с властителей персональную ответственность за результаты деятельности власти. Руководящие сборища и призваны не столько придавать демократическую видимость диктаторской власти (это — дело второстепенное), сколько фактически лишать власть диктаторских атрибутов. Отсюда — не столько маскировочная, сколько фактическая тенденция к коллегиальному руководству. Потому понятия «диктатура» и «демократия» лишены смысла в приложении к этой форме власти, если их рассматривать как строгие научные понятия. В коммунистической системе власти есть тенденция, похожая на диктаторскую, и тенденция, похожая на демократическую. Но тут нужны другие слова. Слова «централизация» и «децентрализация» здесь тоже не годятся. Может быть, здесь больше подходят слова «единоначалие» и «коллегиальность». Эти две тенденции суть усложнение общих принципов отношения начальствования и подчинения в применении их к обществу как сложному целому. Даже величайший диктатор Сталин не был диктатором в строго социологическом смысле слова. Он был вождем, обладавшим большей властью, чем диктаторы. Тенденция, похожая на демократическую, тоже имеет уже другую природу. Временами она обретает мощную силу, превосходящую силу первой тенденции. Борьба этих двух тенденций в руководстве способствует образованию правящей клики. Последняя выдвигает в качестве своего символа и средства формальной законности фигуры, очень похожие на диктаторов прошлого, но редко являющиеся диктаторами на самом деле. Лишь в исключительных ситуациях они становятся фактическими диктаторами. Это характерно для периода формирования коммунистического общества и кризисных ситуаций, но не для нормального стабильного существования общества. Даже Сталин отчасти уже был фиктивным диктатором. Хрущевская попытка последовать его примеру потерпела крах. А Брежнев является уже чистой фикцией диктатора. Он есть, скорее, насмешка над диктатурой.

Общественное мнение

Существует ли такое явление в коммунистическом обществе, как общественное мнение? Чтобы ответить на этот вопрос, надо определить, что называется этим выражением. Не все, что думают люди о каком-то факте жизни общества, есть общественное мнение, если даже достаточно большие массы людей единодушны в этом. Миллионы советских людей думали, что Хрущев был безответственным шутом и что его кукурузная политика смеха достойна. Миллионы советских людей думают, что Брежнев маразматик и что проводимая его именем внешняя и внутренняя политика обрекает население страны на страдания и толкает мир к катастрофе. А что толку? Это думание не превращается в общественное мнение, ибо оно не влияет на поведение власти. Более того, несмотря на такое думание, население, если это требуется власти, открыто высказывает свое одобрение ее поведению. Общественное мнение тогда существует как реальный факт жизни общества, когда оно оказывает давление на поведение людей, групп людей, организаций. В коммунистическом обществе общественное мнение в масштабах целой страны как фактор, влияющий на поведение власти, не существует или существует в настолько ничтожной мере, что его практически невозможно заметить. Оно существует лишь на уровне коммун. Причем оно здесь является мощным в отношении поведения отдельных членов коммун и довольно слабым (хотя все же заметным и порой существенным) в отношении поведения руководства. Короче говоря, оно здесь есть нормальная форма коммунального господства коллектива над индивидом и лишь в ничтожной мере есть средство самозащиты от коммунальности и средство защиты индивидов и коллектива в целом от власти.

Самоуправление и управление сверху

В условиях коммунизма самоуправление коммун на практике вырождается в то, что некоторая часть членов коммуны захватывает в ней власть, эксплуатирует и терроризирует остальных членов, и жизнь для последних превращается в кошмар. В Советском Союзе опыт на этот счет был достаточный. Стоит в какой-то мере ослабнуть контролю со стороны вышестоящих инстанций за деятельностью какой-то коммуны, как в последней складывается обстановка, которую советские люди называют «шарашкиной конторой», «частной лавочкой» и другими презрительными именами. Такая коммуна начинает жить по законам гангстерской банды. Поэтому люди предпочитают ограничение самоуправления путем передачи основных функций власти централизованному управлению свыше, оставив для своего самоуправления некоторый минимум (о нем я уже говорил выше). Это дает членам коммун защиту от насилия со стороны своих ближних, которое более унизительно и жестоко, чем насилие сверху. Так что принцип управления «сверху вниз» есть не столько результат захвата высшими чиновниками и органами власти над бедным населением, сколько результат добровольного согласия населения на это. Этот принцип управления вынужден самими условиями коммунальной жизни. Плюс к этому — чисто «технические» законы управления: каждая коммуна существует здесь лишь как часть более сложного целого, и управление сверху реализует это на деле. Аналогичное единство самоуправляющихся коммун возможно лишь в доктринах и на бумаге, а не в реальности. В реальности оно возможно лишь в порядке исключения и на малый срок. Даже в условиях контроля свыше здесь постоянно действует тенденция к нарушению правил единства и к хаосу.

И для деловой деятельности коммун самоуправление не имеет здесь никакого смысла. Вознаграждение членов коммуны мало зависит (а чаще — вообще не зависит) от производственной деятельности. Члены коммун фактически равнодушны к этому аспекту жизни коммуны в целом, очень редко испытывают чувство патриотизма в отношении своих учреждений и редко «болеют интересами дела». За исключением начальства и некоторых членов коммуны, для; которых это есть прямая обязанность или для которых это выгодно (премии, повышение по службе). Власти свыше сами стремятся стимулировать активность населения в отношении производственной деятельности, поощряют рационализаторов, изобретателей, зачинателей всякого рода движений. Однако в большинстве случаев и в конечном счете все это — пустая формальность, очковтирательство, показуха. Члены коммун не воспринимают дело коммун в целом как их личное дело, относятся к нему лишь как к неизбежному средству и условию в своем маленьком, действительно личном деле. А главное — судьба коммун мало зависит от того, хорошо или плохо работают ее отдельные члены. Коммуна имеет очень слабую степень независимости от других коммун в своей деятельности. Ее функции, доля и характер производимого продукта и сфера назначения ее продукции здесь строго определены. И коммуна не в силах изменить свое положение в системе других коммун общества. К этому вопросу я вернусь ниже.

Члены коммун не принимают прямого участия в управлении более сложными объединениями, — районами, областями, республиками, страной в целом. Такое участие невозможно по чисто техническим причинам. А главное — оно мало что способно изменить в положении населения, и последнее к такому участию вообще не стремится. В этом обществе люди, стремящиеся участвовать в системе власти, делают это индивидуально путем участия в профессиональном аппарате управления.

Идея насчет «демократического коммунизма (социализма)», в котором широкие слои населения участвуют в управлении предприятиями, районами, областями и страной в целом, суть вздорные идеи, игнорирующие общие законы социальной организации людей и специфические законы общества коммунистического типа. Я хочу здесь в связи с затронутой темой обратить внимание на один из аспектов народовластия, который тоже обычно упускают из виду.

Когда говорят об инициативе масс, это не значит, что все члены массы инициативны. Большинство членов массы пассивны. И они приходят в движение, возбуждаются к действию благодаря усилиям небольшой группы активистов. Наличие таких активистов есть элемент социальной структуры масс. Активисты собирают сведения и «материальчики» на тех или иных членов коллектива, следят за их поведением, выступают на собраниях и возбуждают «вопросы» о поведении намеченных индивидов, подают «сигналы», пишут письма, входят во всякие комиссии. Порой три-четыре таких активиста определяют всю социально-психологическую атмосферу в учреждении, держат под своим контролем все стороны его жизни. Это есть подлинный контроль масс над жизнью общества, один из рычагов подлинного народовластия. Такой актив неизмеримо эффективнее официально назначенных лиц. Чтобы такой актив был и хорошо функционировал, требуются два условия: 1) чтобы власти сверху охраняли такой актив, давали ему видимую поддержку, воспринимали его как свою опору; 2) чтобы в самом коллективе (т.е. в массах) такой актив имел поддержку и одобрение, — он должен быть выразителем интересов и воли коллектива по крайней мере в некоторых важных аспектах жизни, должен быть элементом реальной власти коллектива над отдельными его членами.

В сталинские времена в Советском Союзе имел место расцвет этого аспекта народовластия. Сейчас ситуация несколько ослабла. Власти из страха возвращения сталинских времен (т.е. подлинного народовластия) боятся поощрять и поддерживать такие инициативные активы в коллективах, а внутри коллективов спонтанно не выделяются такие члены их на роль активистов, которые пользовались бы доверием коллектива и выполняли бы свои функции добровольно и с энтузиазмом. И это есть не что иное, как ограничение народовластия. Функции реальной власти коллектива над индивидами в значительной мере перешли к специальным органам и лицам, и массы добровольно отреклись от своей непомерной власти, стали к ней равнодушны. Известно, какой тип людей выталкивается на роль активистов в первичных коллективах, — подонки, мерзавцы, доносчики, провокаторы, лгуны, халтурщики, бездари... Общество уже не хочет быть в их власти.

Народовластие есть определенная структура власти, а не нечто аморфное и бесструктурное. Характерной фигурой народовластия является всесильный вождь, опирающийся на самодеятельность широких масс населения, и террор такого рода, как в сталинские времена. При народовластии масса населения вырабатывает свою коммунальную структуру, в которой законы коммунальности действуют с силой, угрожающей существованию общества. Современное большое общество со сложной культурой и сложным хозяйством вступает в конфликт с народовластием, исключает его или по крайней мере ограничивает его до минимума (рамками коммун и мелких дел их членов). Потому культ вождей в условиях ограниченного народовластия принимает комические формы, как это имеет место, например, в Советском Союзе в отношении Брежнева. Повторить феномен Сталина можно только при условии повторения феномена безграничного народовластия.

Социальная структура общества

Коммунистическое общество состоит из большого числа первичных деловых коллективов — коммун. Конечно, не все население объединяется в коммуны. Остаются больные, дети, старики и многие так или иначе неорганизованные индивиды. Однако коммуны образуют основу социальной кристаллизации населения. И большинство населения, непосредственно не включаемое в коммуны, включается в него косвенно — в качестве членов семей лиц, прикрепленных к коммунам, и в качестве объекта деятельности особого рода коммун (детских учреждений, школ, больниц, особых отделений учреждений власти). Так что число людей, вообще ускользающих от влияния коммун, сравнительно ничтожно. Обычно они так или иначе преследуются как нарушители законов.

На основе коммунально-клеточной структуры и в зависимости от нее общество структурируется и в других разрезах. Я здесь хочу обратить внимание читателя лишь на самые главные из них: 1) разделение функций производственных коммун и образование единой системы производства и распределения ценностей; 2) разделение социальных функций коммун, в результате которого отдельные функции становятся специальным делом особых органов общества, обобщающих и объединяющих эти функции в масштабах общества (или той или иной его части); упомянутые органы сами имеют клеточную структуру, и внутри их клеточек происходит все то, о чем говорилось выше; 3) образование иерархии клеточек, благодаря которой складывается многоступенчатая иерархия социальных позиций индивидов в масштабах больших частей общества и общества в целом; 4) распадение населения на народные группы и социальные слои в зависимости от социального положения индивидов, родственных и других несоциальных отношений, территориальных знакомств и других обстоятельств.

Единая система коммун

Коммунистическая страна может распадаться на сравнительно автономные территории. Однако главной тенденцией здесь является образование единого организма общества, в котором за каждой коммуной закрепляется ее строго определенная роль. Единая армия, транспорт, почта, денежная система и другие институты общества скрепляют, конечно, множество коммун в целое. Но главным цементирующим средством среди них является именно место коммуны среди других коммун и ее зависимость от них. Коммуны суть клеточки целого не только в рассмотренном выше смысле, но и в том смысле, в каком таковыми являются клетки тела животного. Они суть частички целого с определенными функциями в целом.

Коммуна (ячейка) коммунистического общества отличается от ячейки феодализма (частного предприятия) — тем, что включается в общественное целое не через рынок и конкуренцию с другими предприятиями. Она есть частичка в разделении деятельности общественного целого, выполняющая в нем определенные функции. В исполнении этих функций она есть некоторое социально-автономное целое, подобно тому, как клетка живого организма не растворяется в массе других клеток. Общественное целое, конечно, считается с исторически данными условиями образования данной коммуны — тут процесс влияния взаимный. Но в сложившемся обществе мы наблюдаем такой факт. Каждой коммуне определен характер и объем ее деятельности, определены другие коммуны, с которыми она вступает в деловые контакты (получает сырье и машины, направляет свою продукцию и т.п.). Определено число членов коммуны, их распределение по профессиям и по социальным рангам. Делается это в форме особого законодательства, определяющего статус коммуны, и системы планирования деятельности всех коммун общества, в которой устанавливается форма и доля участия данной коммуны в общем плане. Установление делового положения членов коммуны, их распределение по профессиям и по социальным рангам. Делается это по плану и с соблюдением норм поведения коммун в единой деловой системе общества, — это является основной функцией особого рода коммун, образующих государственный аппарат общества. Этот вопрос я буду рассматривать ниже (в разделах, относящихся к государству).

Иерархия клеток-коммун

Основное социальное разделение функций коммун происходит по линии разделения деловых функций и функций управления исполнением деловых функций, — образуются особые ячейки, занятые исключительно делом управления. Подобно тому, как в отдельном человеке как существе социальном управляющий орган является господином над управляемым телом, т.е. имеет более высокий социальный ранг, так и в обществе деловая ячейка, являющаяся управляющим органом по отношению к другим деловым ячейкам, имеет более высокий социальный ранг. Управляющая деловая ячейка сохраняет все социальные качества деловой ячейки вообще. Она с этой точки зрения подобна тем ячейкам, которыми она управляет. Но поскольку ее деловой функцией является управление другими, она есть управляющий орган нового социального целого. И потому они приобретает новые социальные качества. Главное из них состоит в том, что группа лиц, в свою очередь управляющая прочими лицами управляющей ячейки, имеет более высокий социальный ранг, чем самые высшие лица управляемых ячеек. Имеются, конечно, отдельные исключения из этого правила. Но они не отменяют всеобщей силы самого правила.

Второе обстоятельство, играющее здесь важнейшую роль, — это образование сложной иерархии клеточек именно в сфере управления, т.е. начиная с первичных управляющих клеточек. Подчеркиваю, иерархия клеточек-коммун образуется не за счет иерархии в множестве клеточек, занятых непосредственным делом и управляемых другими клеточками, а за счет управляющих клеточек. Другими словами, имеется множество деловых клеточек, которые никем не управляют. Они группируются в некоторые агрегаты деловых клеточек, которыми как целым телом управляет особая управляющая клеточка, — первичная (или первого ранга) управляющая клеточка. В зависимости от числа управляемых клеточек растет и число управляющих клеточек первого ранга, которые нуждаются в управлении в свою очередь, — так образуются управляющие клеточки второго ранга. Процесс таким образом продолжается до тех пор, пока не будет охвачено все общество в целом. Причем имеются количественные социальные законы управления и группировки, по которым складывается вся грандиозная иерархия клеточек-коммун. Таким образом, социальная иерархия общества есть иерархия сугубо управленческая, подобно тому как в армии вся совокупность офицеров различных рангов вырастает на базе солдатской массы.

Конечно, и те клеточки-коммуны, которые никем не управляют, как-то иерархизируются. Но уже совсем в ином духе. Например, есть заводы и институты высших и низших категорий. В зависимости от категории многие лица получают различную зарплату (например, сотрудник института первой категории получает больше, чем сотрудник того же ранга института второй категории). Однако завод второй категории не подчиняется заводу первой категории, подобно тому как обычный негвардейский полк не подчиняется полку гвардейскому.

Вполне естественными следствиями рассмотренной иерархии клеточек-коммун является образование многоступенчатой иерархии социальных позиций людей и превращение дела управления людьми и группами людей, занятых каким-то делом, в более важное дело, чем те виды деятельности, какими заняты управляемые. Не офицеры, генералы и маршалы существуют для солдат, а солдаты существуют для офицеров, генералов и маршалов, причем — существуют лишь как материал для их деятельности.

Отношения между группами

Между группами индивидов имеют место те же отношения, что и между индивидами в группах: субординации (начальствования и подчинения), координации (соподчинения), кооперации (деловые). Первые два устанавливаются через отношения руководителей групп или руководящих групп. Например, дирекция института образует господствующую группу по отношению к отделу института, поскольку руководитель дирекции (директор) является начальником, а заведующий отделом — его подчиненным. Кроме того, между группами имеет место отношение включения (например, институт содержит в себе отдел, отдел — сектор). И вообще в большом обществе устанавливается сложная структура групп.

Условия существования индивидов в группе мало зависят от того, как действует группа в целом. Отклонения тут бывают, но они в большой массе людей и групп нивелируются. Этот принцип независимости положения индивидов от успешности действия группы весьма существен, — он делает индивидов безразличными к успехам группы. В лучшей деятельности группы бывает заинтересовано ее руководство и отдельные лица группы, да и то далеко не всегда. Зато положение индивидов может существенно различаться в зависимости от того, к какому рангу принадлежит его группа и имеет ли она привилегии. Например, секретарша директора крупного института первой категории имеет более высокую зарплату и дополнительные блага сравнительно с секретаршей мелкого института второй категории.

Вообще говоря, большинство активно действующих принципов общества имеет не столько позитивный, сколько негативный характер. Так обстоит дело и в отношениях групп. Возьмем две группы одного ранга. Руководство одной из них (а значит — одна из них) стремится к тому, чтобы другая группа не работала более успешно, чем его группа, или во всяком случае, чтобы успехи другой группы не были заметны, не имели бы резонанса. Руководство группы знает (если, конечно, оно опытное), что и в отношении его группы действует тот же закон, и потому не особенно стремится «вылезать». Тем более карьера руководителей зависит от деятельности его учреждения весьма в незначительной степени. Она зависит от личных отношений с теми лицами, от которых вообще зависит продвижение по служебной лестнице. Так что руководство группы стремится к тому, чтобы его группа была не хуже других. Здесь исключена конкуренция, поскольку судьба группы не зависит от судьбы результатов ее деятельности. Группа отдает нечто обществу, получая за свою деятельность соответственно установленному ее рангу в обществе. Потому-то и возможно такое, что сотрудники предприятия с устаревшей технологией живут примерно одинаково (а возможно — лучше) с сотрудниками аналогичного предприятия с передовой техникой. Короче говоря, коммунальные отношения не стимулируют прогресс производительности труда.

Иерархия индивидов и распределение

В силу справедливого в самом фундаменте общества принципа распределения жизненных благ в соответствии с социальным рангом людей складывается многоступенчатая иерархия и в системе распределения. Причем разница в доле благ на высших и низших ступенях иерархии оказывается огромной. Поскольку размер доли благ на каждой ступени иерархии определяется не некими законами природы (их просто нет), а тем, сколько могут урвать для себя лица, находящиеся на данной ступени, и сколько общество вынуждено им уступить, т.е. устанавливается в результате социальной борьбы и закрепляется законом, то контрасты в распределении имеют тенденцию возрастать до чудовищных размеров.

Критики образа жизни коммунистических стран говорят о самых различных их дефектах, но почему-то обходят молчанием фундаментальнейший вопрос бытия людей — вопрос о распределении жизненных благ. Фактическое положение здесь таково. Есть официальная основная зарплата. И общеизвестно, что разница в зарплате бывает огромной, иногда в десятки раз. Есть скрытая дополнительная зарплата в виде премий, гонораров, «пакетов», командировок, бесплатных путевок в санатории. Есть закрытые распределители продуктов, в которых цены много ниже официальных. Есть законный и незаконный продукт личной изворотливости, — «подарки», взятки, блат, черный рынок, обычные базары. В официальной и полуофициальной торговле постоянно продаются и покупаются вещи, предполагающие очень зажиточные слои населения. Факт очевиден: общество расслаивается на группы, людей, располагающих различным уровнем потребления. Причем разница временами достигает таких размеров, что порою контрасты прошлого просто бледнеют в сравнении с ними.

Общеизвестно, далее, что начальство получает жизненные блага больше и лучше, чем подчиненные, что с ростом ранга начальства растет и доля общественного продукта, которую они получают. Причем, чем выше ранг начальства, тем легче труд, меньше требуется талантов, тем больше привилегии. Само начальство всех рангов и типов не сомневается в справедливости этого и всячески укрепляет и увеличивает свои привилегии. Народ ропщет, но тоже не считает это несправедливостью: начальству это положено. «Интеллигенция» чувствует себя ущемленной, но не настолько, чтобы бунтовать. Тем более она находит способы как-то компенсировать «положенное» им и принимает сама деловое участие в создании иерархии распределения. И вся масса населения действует в том направлении, какое диктуется объективными социальными законами, и прежде всего — фактически действующим принципом распределения.

Принцип «Каждому — по его социальному положению» является главным и самым фундаментальным принципом распределения жизненных благ в коммунистическом обществе. Этот принцип является фактическим воплощением принципа «Каждому — по труду», ибо социальное положение индивида в условиях огромного разнообразия форм трудовой деятельности и в условиях действия общечеловеческих законов коммунальности является единственным общественно-значимым критерием как трудового участия индивида в общественном производстве, так и признаваемых обществом его разумных потребностей. В обществе имеют место отклонения от этого принципа, но сами эти отклонения порождаются не отменой его действия, а именно стремлением к его соблюдению. Самым сильным и заметным из таких следствий этого принципа является тенденция к прогрессивному увеличению доли общественного продукта с ростом ранга социальной позиции индивидов и к прогрессивному снижению доли продукта с уменьшением ранга социальной позиции индивидов. Результатом действия этих тенденций является поляризация потребления — необычайно высокий уровень потребления на верхних ступенях социальной иерархии и необычайно низкий — на низших.

При рассмотрении иерархии распределения исследователь сталкивается со следующей трудностью: официально фиксируемый показатель потребления часто не совпадает с реальным. Например, чиновник из аппарата ЦК получает сравнительно небольшую зарплату. Но уровень его потребления в несколько раз выше, чем таковой у обычного гражданина с более высокой зарплатой, так как он по мизерным ценам или бесплатно может иметь блага, недоступные простым смертным. Или директор ресторана, универмага имеет заплату ниже учителя школы, но фактически он живет на несколько порядков выше, чем профессора институтов. Тут — иной способ добывания благ. Третий способ имеет директор мясокомбината, четвертый — парикмахерша или продавщица пива и газированной воды. Так что для более точной характеристики уровней потребления различных слоев населения надо ввести понятие затрат на содержание индивида, — т.е. во что обходится обществу существование данного его члена. Для большинства индивидов величина этих трат совпадает с величиной потребления, задаваемой реальной зарплатой (с небольшими отклонениями в ту или иную сторону). Но для привилегированных слоев такого совпадения нет. Имеется значительное число граждан, величина трат на которых в два-три раза превышает среднюю. Для части из них эта разница достигает пяти и шести раз. Для еще более узкой части разница достигает нескольких десятков раз, нескольких сот раз и даже тысяч. Траты на высших лиц партии и государства не поддаются вычислению. Ни один король, царь, император, миллионер не обходится обществу так дорого, как Генеральный секретарь в Советском Союзе, по идее выражающий интересы трудового народа и ведущий общество к справедливому распределению жизненных благ. Я уж не говорю о бессмысленном разбазаривании общественных средств вследствие глупости, самодурства, тупого тщеславия. К сожалению, невозможно получить данные об имущественных характеристиках представителей различных слоев общества. Еще более страшную картину дает сравнение стоимостей имуществ. Например, общая площадь участков земли (а это — лишь участки!), отведенных для привилегированных лиц (номенклатура всех рангов), превышает площадь европейского государства среднего размера, а стоимость особняков, квартир, дач, которые так или иначе находятся в их владении, превосходят стоимость дворцов самых расточительных владык прошлого. Прибавьте к этому затраты на медицинские учреждения, занятые исключительно здоровьем руководителей, стоимость средств их прославления. И вы ужаснетесь. История еще не знала таких контрастов для многочисленных слоев в распределении благ и в тратах, какие являет советское справедливое (согласно демагогии) общество. Конечно, одновременно эта система являет также картину ужасающей серости, бездарности, пошлости. Но от этого суть дела не меняется.

На основе принципа «Каждому — по его социальному положению» вырастает грандиозная система привилегий. Эта система имеет следствием то, что упомянутый принцип «Каждому — по его труду», оказывается отклонением от последнего, нарушением его.

Абстрактно рассуждая, дело выглядит так. Граждане являются на работу в свои коммуны, исполняют свои обязанности и получают за это законную для их социального положения плату. Вот на эту плату они и существуют. Например, продавец в продуктовом магазине продает продукты прочим гражданам, получает за это жалкую сотню рублей, на которую не купишь даже приличный костюм, и потом сам бегает по магазинам и стоит в очередях за продуктами. Руководитель ансамбля песни и пляски отбирает из приходящих к нему девочек наиболее способных, учит их петь и плясать, помогает им, получает двести рублей или меньше, после работы приходит в свою здоровую коммунистическую семью и спит со своей старой сварливой женой. Заведующий жилищным отделом городского совета ютится в квартирке, положенной по общим нормам... Но в действительности дело обстоит совсем не так. В действительности продавец магазина снабжает себя продуктами в своем магазине, причем — ухитряется делать это бесплатно и еще подрабатывать. Оказывая по блату услуги знакомым, получает от них взамен что-то в других местах. Продавцы мясных отделов в Москве, например, считаются одними из богатейших, хотя зарплата их мизерная. О работниках комиссионных и ювелирных магазинов и говорить не приходится. Руководители ансамблей принуждают мальчиков и девочек к сожительству. Лица, причастные к распределению квартир, сами обеспечены и часто являются очень богатыми людьми... В действительности действует социальный закон, по которому каждый индивид стремится максимально использовать свое социальное положение в своих интересах. Этот закон естествен. И его не отменишь никаким высоким уровнем сознательности, который обещают идеологи, и никакими угрозами. Действие его можно погасить лишь одним путем: дать индивиду «законно» все то, что он в своем положении мог бы взять и без этого. Но и этот путь не абсолютен: получив нечто в качестве «законного», индивид этим не может удовлетвориться и использует свое положение в чем-то другом. В Советском Союзе имели место многочисленные случаи, когда высшие лица власти, обеспеченные сверх всякой меры, все же использовали свое положение с чудовищной силой.

Социальная привилегия есть то преимущество, которым обладают индивиды данного рода перед прочими в силу своего социального положения. Не всякая привилегия есть социальная привилегия. Например, лица, живущие в курортном районе и имеющие возможность прилично наживаться за счет курортников, имеют привилегию экономико-географического порядка, но не социальную. Молодой человек, родившийся в семье высокопоставленного чиновника, имеет ряд преимуществ перед молодым человеком из семьи бедного творческого интеллигента. Первому, например, даже при наличии посредственных успехов в школе гарантировано высшее учебное заведение по выбору. Главным образом — по выбору родителей или из соображений последующей выгоды, а не по принципу «От каждого по способностям». Второму даже при наличии блестящих способностей не так-то просто попасть не только в институт, соответствующий его способностям и склонностям, но в любой какой-нибудь захудалый институт. Если, конечно, у его родителей нет связей, благодаря которым экзаменаторам будет дано тайное указание хотя бы не заваливать его на экзаменах. Но рассмотренная привилегия первого молодого человека по сравнению со вторым, сидевшим, может быть, с ним за одной партой, не есть социальная привилегия первого молодого человека. Это есть социальная привилегия его отца, а не его самого. Благодаря привилегии рождения он приобретет социальные привилегии. Так что ее можно рассматривать как потенциальную социальную привилегию. Но я в эти тонкости вдаваться не буду.

Западные общества тоже имели и имеют систему привилегий. Например, наличие достаточных средств дает возможность приобрести образование, соответствующее способностям и склонностям человека. Не всякий имеет эти средства. Это привилегия. Но привилегия богатства, а не социального положения. Здесь роли не играет, как получены средства. Они могли быть заработаны, получены по наследству или быть результатом социальной привилегии. Но сам факт достаточности этих средств для получения образования не есть социальная привилегия. Аналогично человек, имеющий крупную сумму денег, может совершить заграничное путешествие, если он гражданин западного общества. Опять-таки это — привилегия, поскольку не всякий может себе это позволить. Но не социальная. В СССР, чтобы совершить поездку за границу, недостаточно только иметь деньги и быть нормальным гражданином. Здесь это — одна из самых серьезных социальных привилегий. И, как правило, такие поездки предоставляются привилегированным лицам бесплатно.

Нет общества без привилегий. Вождь первобытного племени, берущий первым кусок мяса убитого животного, уже имеет привилегию, причем по тем временам огромную. Важно установить, какой тип привилегий характерен для данного типа общества и какую роль они играют в его жизни. Советские либералы, требуя большей свободы передвижений по стране и поездок за границу, большей свободы слова, печати, творчества, посягают на самые основы советского образа жизни — на органически присущую ему систему привилегий. Их желания суть продукт того, что они начитались книжек о прошлом и о Западе, наслушались всякого рода разговорчиков на эту тему и, может быть, сами нагляделись. Но они чужды советской социальной действительности.

Социальные привилегии разделяются на официальные, закрепленные законом или обычаем, и неофициальные. Последние делятся на наказуемые (порицаемые, во всяком случае) и ненаказуемые (или слабо наказуемые). Но строгих граней тут нет. Например, высокая зарплата, хорошая квартира, персональная машина, закрытый распределитель продуктов питания, бесплатные санатории у крупных чиновников суть законные привилегии. А принуждение подчиненных к сожительству, присвоение их идей, навязывание соавторства, устройство на работу или учебу по знакомству суть фактические привилегии, но не узаконенные. Они официально порицаются. Но много ли случаев вам известно, когда начальники за такие дела пострадали бы? Эти привилегии столь же прочны, как и законные. Существует огромное количество должностей, где именно фактические неузаконенные привилегии являются главными источниками доходов всякого рода. Это даже иногда официально учитывают в установлении зарплаты, когда зарплата оказывается чистой фикцией. Пройдитесь, например, по дачным местам под Москвой и поинтересуйтесь, сколько стоят дачи и какова зарплата их владельцев. И вы увидите, что в огромном числе случаев владельцы должны были бы в течение десятков лет откладывать зарплату полностью, чтобы накопить на дачу.

Благодаря фактически действующей (включая узаконенную) системе привилегий происходит дополнительный процесс распределения жизненных благ, принцип «Каждому — по его социальной позиции» фактически превращается в принцип «Каждый урывает для себя максимум того, что позволяет ему его социальная позиция». В эту долю продукта, которую урывает индивид, входит и официально установленная зарплата. Низшие слои населения тоже как-то ухитряются приобретать нечто сверх зарплаты, например, в форме «левых» приработков и воровства. Большинство преступлений в коммунистическом обществе связано именно с попытками граждан использовать свое положение, что для низших слоев обычно связано с нарушением законов. Но для средних и высших слоев условия в этом отношении более благоприятные. Хотя с точки зрения буквы закона преступления здесь — обычное дело, их практически трудно или невозможно разоблачить. К тому же власть имущие не заинтересованы в этом, ибо сами пользуются социальными привилегиями в первую очередь. Здесь использование служебного положения фактически есть не злоупотребление, а нечто естественное. Злоупотреблением здесь считается нарушение некоторой меры, т.е. из ряда вон выходящая крайность. В Советском Союзе целые районы заражены системой взяточничества, блата и служебного произвола до такой степени, что с ними не в силах справиться даже всесильные органы государственной безопасности. Впрочем, они сами порой являются участниками и даже главарями гигантских социальных мафий, охватывающих целые районы, города, области и даже республики.

Всякое достаточно развитое общество порождает социальную иерархию людей, а последняя с необходимостью порождает систему привилегий. Механизм действия этого закона примитивно прост. Если некоторая категория людей имеет какие-то привилегии сравнительно с другой категорией людей, более низкого уровня в социальной иерархии, она ради сохранения этих своих привилегий готова мириться с тем, что имеются категории людей, занимающие более высокое положение в социальной иерархии и обладающие привилегиями более высокого ранга. Этот закон объясняет тот факт, что главными защитниками существующего общественного устройства являются не высшие и даже не средние слои, а слои, слегка возвышающиеся над самыми низшими (подобно тому, как армейская дисциплина поддерживается не столько старшими офицерами и генералами, сколько сержантами и младшими офицерами). И наивно думать, будто социальные сержанты и лейтенанты действуют только в силу указаний свыше и в силу страха перед социальными полковниками и генералами. Они действуют главным образом от своего имени и ради своих интересов.

Этот закон дает себя знать и внутри категории людей одного уровня. Если индивид данной категории имеет хотя бы малюсенькую привилегию сравнительно со своими собратьями, он ради нее всячески хранит и одобряет всю систему привилегий. В любом учреждении есть образцово-показательные рядовые, регулярно получающие премии, благодарности, путевки в дома отдыха, улучшения жилищных условий. Любой начальник обрастает массой подхалимов, прислужников, осведомителей, собутыльников. И эти выполняют свои неофициальные функции далеко не бескорыстно. Все они ощущают себя причастными к власти, а значит — к привилегиям. Слой низших начальников и их добровольных помощников образует самое мощное препятствие для рядового гражданина, желающего пробиться в высшие сферы. Чем ниже ранг этого первичного начальнического слоя, тем труднее его пробить и тем более жестоким он является в отношении нижестоящих. Лишь при наличии покровителей из более высокого слоя, чем этот первичный начальнический слой, или карьеристической изворотливости можно преодолеть последний. Первичный начальнический слой образует основу и ядро первичного коллектива. Если член коллектива вступает в конфликт со своим первичным начальническим слоем, коллектив очень редко поддерживает его. Обычно коллектив принимает сторону начальства, ибо от начальства его жизнь зависит в гораздо большей мере, чем от этого конфликтующего члена коллектива. Так что подавляющая масса населения страны вообще не пробивается через соответствующие первичные начальнические слои и не допускается до такого положения, когда человек может противостоять высшим властям государства, т.е. противостоять обществу в целом, а не своему жалкому первичному коллективу.