Зиновьев Александр Александрович/Гомо советикус/Планы и свершения

Гомо советикус
автор Зиновьев Александр Александрович

Содержание


Планы и свершения

Я покидал Москву с тайным намерением изучить Западную Европу и разработать план наиболее быстрого и безболезненного завоевания её Советским Союзом. Я предполагал, что мне для этого будет достаточно двух лет. Потом я собирался послать свой план в КГБ. Хотя я и не совсем дурак, я все же рассчитывал на то, что мой план произведёт там сильное впечатление и я получу хороший пост в той системе, которая будет претворять мой план в жизнь. Я не рассчитывал на первое место в этой системе. Я рассчитывал лишь стать тайным советником некоей номерной персоны — играть роль тайного гения при явном идиоте.

Мои планы были утопическими по двум причинам. Первая причина — сроки. Я здесь живу скоро год, но почти ничего не знаю о городе, в котором живу. Если я такими темпами буду осваивать всю Западную Европу, мне потребуется тысяча лет. Вторая причина — степень доверия к моим предложениям. Чем лучше я буду понимать Запад, тем ближе эта степень будет к нулю.

Потом я устал строить такого рода планы. Я всеми доступными средствами старался вырвать самую мизерную подачку у Запада, планы завоевания которого я перед этим разрабатывал. Старался безуспешно. А ведь узнай Запад о моих планах, он наверняка отвалил бы мне подачку пожирнее, потому как я был бы для него не отбросом разваливающегося советского общества, а представителем могучей державы.

Устав от безрезультатных попыток вырвать подачку, Но отдохнув от утопических планов завоевания Запада, я с головой окунулся в новые планы. Только на сей раз я начал разрабатывать планы ослабления Советского Союза и уменьшения его влияния на Западе. Почему лишь ослабления и уменьшения? Потому что я на сей раз решил быть не утопистом, а реалистом. А как реалист я понимал, что уничтожить Советский Союз и остановить совсем его вторжение на Запад невозможно. А планы свои я решил послать в ЦРУ. На сей раз я не рассчитывал ни на какой пост. Я рассчитывал лишь получить подачку чуточку побольше той, какую мне подбрасывают сейчас.

Когда я составлял планы покорения Запада, я принимал очень сильное допущение, а именно: допускал, что Запад умен и будет сопротивляться советскому нашествию. Начав же составлять планы защиты Запада, я принял другое очень сильное допущение, а именно: что Советский Союз умен и будет неуклонно добиваться осуществления своих намерений в отношении Запада. Но в последнее время я стал сомневаться в правильности своих допущений. Сила Запада не в уме и решимости защищаться, а в глупости и готовности капитулировать. С другой стороны, сила Советского Союза состоит точно так же в его глупости и неспособности достаточно долго выдерживать высокий уровень решимости. Следовательно, решил я, в интересах научной точности мои допущения следует поменять на противоположные. Но тогда... Тогда никакие планы не нужны вообще, ибо все происходящее в мире происходит в полном соответствии с этими допущениями. Именно идиотизм происходящего есть самое идеальное воплощение гениальных планов — вот в чем суть дела.

И я забросил свои планы защиты Запада. Пусть все идёт так, как оно идёт независимо от тебя, решил я. Дело не в том, что история идёт неправильно. Она как раз правильно идёт. Дело в том, что твоё присутствие в ней неправильно. В сражении между двумя могущественными идиотами умному карлику места нет. Его раздавит кто-то из сражающихся, а то и оба совместно. Надо уйти в сторону. Уйти незаметно, чтобы никто не обратил внимания на твой уход. Но уйти как можно скорее. Общество не заинтересовано в тех великих открытиях, которые могли бы вписать твоё имя в историю науки. Наоборот, оно заинтересовано в том, чтобы их не было. Твоя позиция есть позиция космического пришельца, равнодушного, а значит — враждебного всему земному. Так что убирайся обратно в свой Космос, т.е. в свою мизерную личную скорлупку, и помалкивай!

Разговор с Писателем

— Вы замечаете, как резко меняется к худшему отношение к нашей эмиграции на Западе? В чем дело?

— Раньше мы появлялись здесь как вестники слабости советского строя и укрепляли надежду на его скорое крушение в силу внутренних причин. Теперь мы приходим сюда как вестники силы советского строя, как авангард атакующей армии. Мы теперь вызываем тревогу на Западе за его ценности и существование. Мы разрушаем надежду на крах Москвы в силу внутренней несостоятельности.

— Ну и хорошо!

— Конечно, хорошо. Но в таких случаях действует закон переноса реакции с сильного и реального врага на слабого и мнимого. Запад начал защищаться не от самой советской угрозы, а от тех, кто пытается разъяснить сущность и силу этой угрозы.

— Вы, к сожалению, правы. По моим наблюдениям, Запад вообще погряз во лжи, лицемерии и самообмане. Тут все и во всем врут. Врут по поводу расовых и национальных проблем, по поводу диссидентов, по поводу пацифистов... А что творится в литературе и по поводу литературы!.. А кино!.. Знаете, к какому страшному выводу я пришёл? Это и есть настоящая, высокоразвитая цивилизация! Цивилизация в принципе есть ложь, ибо цивилизация есть искусственность.

Правда есть нечто естественное. И потому она обычно неприятна и страшна. Ложь цивилизации есть сокрытие правды. Например, представители различных рас обычно ненавидят друг друга согласно естественным законам бытия. Что делает цивилизация? Привносит в расовые отношения ложь. Все делают вид, что расы равноценны, что царит стремление к межрасовой любви и дружбе. Все дружно осуждают тех, кто обращает внимание на естественные явления в расовых отношениях, как расистов. Или другой пример. Население планеты превысило естественные нормы. Зачем? Разве от увеличения числа людей увеличивается масса счастья на земле? Разве степень прогресса находится в прямой зависимости от числа людей? В России при Петре население было всего двенадцать миллионов. Потом, несмотря ни на что, начался рост населения. Почему? Благодаря крепостному праву. Человек приобрёл материальную и престижную ценность для помещиков. Людей стали разводить. А теперь-то зачем их разводить? Теперь их сокращать надо. Что вы об этом скажете?

— Хорошо, что нас никто не слышит.

— Я уже достаточно насмотрелся и начитался тут всего. Доминирующее на Западе искусство превосходит официальное советское искусство только более изощрённой техникой исполнения, яркостью, массой и упаковкой. А суть его та же: замаскировать настоящую закулисную жизнь Запада и романтизировать её. Западный человек тоже погружён в систему массового оболванивания, только на несколько иной, чем у нас, манер. Я начинаю замечать, что советская система оболванивания оставляет больше свободы для таких людей, как мы, сохраниться духовно в качестве личности. Там хотя бы протест против массового оболванивания имеет результатом свою противоположность — обособление индивидуальности. А здесь такой протест есть обычный элемент самой системы оболванивания.

Историческая мания

Художник приобрёл краски, которые похожи на масляные, но сохнут молниеносно. Жалуется: эти краски сохраняются всего пятьдесят лет. А ему нужны краски, сохраняющиеся столетиями. Вечные материалы нужны. Бездарный художник, ещё не продавший ни одной картины, претендует на вечность. Писатель, хотя и говорит вслух о себе весьма пренебрежительно, на самом деле пишет «не на потребу дня», а на века. В чем природа этой мании «на века»? Смутное ощущение того, что не будет даже десятилетий. Маниакальность в натуре нашего общественного строя. Мы должны стремиться к абсолютно полному изобилию всего, чтобы удовлетворить самые примитивные потребности людей. Мы должны мечтать о грандиозном перевороте в культуре, чтобы сделать хотя бы мизерный реальный вклад в неё. Потому наши диссиденты и критические писатели, приобретая какую-то известность на Западе, заболевают «манией бога» — начинают воображать себя творцами мировой истории. О наших вождях и говорить нечего. А чем лучше их мы — я и мой двойник в Москве, Вдохновитель? Его речи в духе античной трагедии преследуют меня до сих пор и до сих пор находят отзвук в моей душе.

Мысли о войне

В войне победит тот, кто быстрее восстановит единство своей страны после чисто военных операций и помешает это сделать противнику, говорил Вдохновитель. Подготовка к войне есть прежде всего подготовка к тому, что будет после войны. У нас есть целый институт, который занимается проблемами организации и дезорганизации населения после будущей мировой войны, а именно: тем, как восстановить единство и управляемость своего уцелевшего населения, как разрушить остатки единства вражеского уцелевшего населения и установить над ним свой контроль. Эти проблемы исследуются для всех возможных вариантов будущей войны. И что самое интересное — готовятся специалисты, которые будут практически заниматься этим, будут снабжены соответствующей информацией и наделены полномочиями. Разумеется, специалисты для стран противника в первую очередь. Они будут постепенно засылаться в страны Запада и оседать в предположительно наименее уязвимых местах. Возможно, они заранее получат указания насчёт таких мест, и в таком случае их расселение не играет роли. Если мы сумеем подготовить достаточно большое число таких специалистов и заслать их на Запад, проблема их расселения вообще будет снята. Возможно, что такие специалисты будут находиться в Союзе вплоть до начала войны и будут выброшены в большом числе на Запад, когда определятся результаты первого удара.

Вот на столе лежит пылинка, говорил Вдохновитель. Ты её невооружённым глазом вообще не разглядишь. А между тем есть бактериологические и психологические бомбы такого размера, которые по разрушительной мощи превосходят старые авиабомбы весом в тонну. Полстакана таких бомбочек достаточно, чтобы полностью парализовать США. Но каждая такая микроскопическая бомбочка обходится стране пока много дороже, чем старая авиабомба весом в тонну. Ещё дороже обходится хранение таких бомб. Есть трудности их доставки и рационального использования. Плюс неожиданности. Одним словом, для решения всего комплекса проблем, связанных с такими бомбочками, нужны огромные средства, развитие целых отраслей науки и техники, тончайшая технология, электроника... Самые гениальные фундаментальные открытия в этом направлении сделаны. Но чтобы реализовать их, нам нужна западная технология и электроника. Одним словом, чтобы разгромить Запад, мы нуждаемся в помощи самого Запада.

Все рассматривают начало будущей войны как проблему чисто техническую и отчасти как политическую, говорил Вдохновитель.

Но начало большой войны зависит не только от состояния военной техники, массы оружия и тщеславия политиков и генералов. Оно зависит от психологического и идеологического состояния народов. Какой-то народ как целое должен быть готов к войне психологически, чтобы его руководители смогли развязать новую войну как будто бы по своему произволу и как будто бы неожиданно. Такого народа в мире сейчас пока ещё нет. Но наш народ ближе всего к этому состоянию. Короче говоря, проблема новой мировой войны есть проблема для мыслителей вроде нас с тобой, а не для чиновников и особых служб.

Сооружение

Моё Сооружение все более обретает неземные, космические формы. Похоже, что тут будут помещаться учреждения, связанные с освоением Космоса. Поэтому, надо думать, строители и выдумали такую фантастическую и одновременно устрашающую архитектуру, вызывающую ощущение огромности Космоса, мистического ужаса перед Бесконечностью и Неизбежностью. Башни Сооружения уже переросли самые высокие здания города.

Вести с Родины

Энтузиаст ворвался ко мне с круглыми от ужаса глазами. «Вы тут безмятежно дрыхнете, — заорал он, — а в мире черт знает что творится!» — «Что случилось? — спросил я, вскакивая с постели. — Война?» — «Нет, кое-что похуже! — орал Энтузиаст. — В Советском Союзе вводят налог на собак! Представляете: налог на собак!» Услышав это, я несколько успокоился. «Я бы на месте советских властей, — сказал я миролюбиво, — ввёл бы налог на клопов». — «Вы все обращаете в балаган, — укоризненно сказал он, — а ещё диссидентом считались!..»

А ведь в КГБ действительно хотели изобразить из меня диссидента. Думаю, что это была грубая ошибка. И сделали они это из чисто формальных соображений. С этой точки зрения и советская система обладает всеми недостатками большой системы вообще.

Партийное собрание

Писатель увлёкся своей болтовнёй и совершил непростительную ошибку: вошёл в квартиру Дамы, захватив меня с собой. Дама при виде меня безмерно удивилась. Писатель увёл её в кухню, и они зашептались о моем неожиданном визите. До меня долетели слова Дамы «деловое совещание», «важные проблемы», «серьёзные люди». Потом — слова Писателя «привлекать», «использовать», «помочь»... В конце концов они, очевидно, договорились. Вышла сияющая Дама. Сказала «что-то вы нас позабыли», «что-то вы загордились», «а что вы не раздеваетесь», «нет, нет, мы вас так не отпустим». И я был допущен в гостиную. Тут, помимо известных мне Мужа, Профессора, двух сотрудников антисоветской радиостанции, руководителя местного эмигрантского общества и руководителя местного отделения известного эмигрантского союза, присутствовали ещё несколько пожилых мужчин и женщин. Меня представили «в общем и целом». Они кивнули, руки мне не протянули и имён своих не назвали. Хозяйка бросила на меня последний тревожный взгляд. Перевела глаза на седого хмурого мужчину. Тот слегка кивнул. Я истолковал этот кивок так: не бойтесь, он — тоже наш человек, пусть понемногу втягивается. «Товарищи... хи-хи-хи... извините, господа, — начала Дама. — На повестке дня нашего... совещания... хи-хи-хи... вопрос о единстве и согласованности действий в рядах советской эмиграции на Западе. Слово для доклада имеет...» (А мне слышалось: закрытое партийное собрание советской разведгруппы в городе М. считается открытым, слово для доклада имеет член Баварского областного комитета партии...) Седой угрюмый человек не спеша вынул из папки бумаги. Полистал их. «Э-э-э... господа, — произнёс он хорошо поставленным голосом партийного работника не меньше чем районного масштаба. — Вы все прекрасно понимаете, какой сложный момент мы переживаем и какие важные задачи встают перед нами...»

Наши заботы

«Толковый мужик, — сказал Писатель, имея в виду Седого, когда мы шли домой. — И вообще, дельный разговор был. Приятно сознавать, что люди искренне озабочены...» — «Чем? — спросил я. — Хотите, я вам расшифрую некоторые идеи доклада? Вот, например, докладчик говорил о падении престижа Советского Союза на Западе, об усилении антисоветской пропаганды и о её новых формах. Вроде все верно. Ни к чему не придерёшься. Но падение советского престижа на Западе прекрасно сочетается с усилением его фактического влияния. Престиж падает в одном, а влияние усиливается в другом. Люди так или иначе причастные к советским интересам на Западе могут делать что угодно, в том числе — заниматься антисоветской пропагандой. Но эта деятельность должна быть организована и направляема так, чтобы конечный её продукт был в пользу Советского Союза. Так что некая акция по усилению антисоветской деятельности может дать результат прямо противоположный декларируемому. Есть наука манипулирования людьми. Наука не менее точная, чем физика. И опыт есть. И кадры. Задача КГБ — лишь знать положение и манипулировать людьми. А люди сами сделают все, что нужно, причём без формального сотрудничества с КГБ».

Исповедь Писателя

А вообще говоря, вы во многом правы, — признается Писатель. Сразу по приезде сюда я написал книжку. Кое-что в ней не понравилось издателям. Меня попросили исправить и подсказали, в каком направлении. Я отказался. Книгу все-таки напечатали: договор был заранее подписан. Напечатали — и книги как будто не было. Она исчезла, не успев по-явиться. Так что какая разница — не печатают (как у нас) или убивают равнодушием (как здесь)? Теперь я бы предпочёл первое: по крайней мере, в героях какое-то время ходишь.

Мы в Союзе привыкли к тому, что если книга хорошо написана, то этого достаточно, чтобы она нашла дорогу к читателю. Книга может стать бестселлером независимо от прессы и критики, даже вопреки им. Здесь вы можете сочинять сверхгениальные книги. Но без рекламы и прессы их никто читать не будет. И покупать не будут.

А читатель! У нас книги глотают в день по нескольку штук. Запоем читают. А здесь? Есть у меня один знакомый тут. Очень интеллигентный человек. Он запланировал... обратите внимание, запланировал!.. прочитать во время отпуска одну широко рекламируемую книгу. А он тут типичен как читатель. Свободы! Многие ли у нас на самом деле нуждаются в них? Если человек нуждается в свободе, он и у нас рано или поздно её добьётся. Для себя лично, конечно. А для кого же ещё? Сейчас в Москве практически можно напечатать все, что захочешь. Для этого надо всю жизнь прожить в литературной среде и отдать много сил на то, чтобы суметь напечатать то, что хочешь. Ну и что? Преодоление несвободы и достижение желаемого в результате жизненной борьбы приносит высшее удовлетворение.

Между прочим, если бы я напечатал в Москве книжечку вдвое менее критичную, чем та моя злополучная книжка, она имела бы резонанс не только там, но и здесь. А в нынешних условиях я смог бы её напечатать.

Тут до сих пор видят в нас лишь нечто экзотическое, отклоняющееся от привычных норм. Потому тут в качестве советского образа жизни видят лишь крайности и исключительные явления нашей жизни, каких нет на Западе. Тут были бы все очень довольны, если бы Советский Союз на самом деле был большим концентрационным лагерем. Вот почему наша разоблачительная литература имела тут беспрецедентный успех. Когда начинаешь писать об обычных явлениях советской жизни, читатели теряют интерес: у них эти явления у самих есть. А ведь, казалось бы, только после этого должен был бы появиться настоящий интерес: ведь речь идёт о них самих. Надо иметь долгий опыт жизни в нашей стране, чтобы обратить внимание на важность очевидного. Изменение взгляда на давно знакомые явления — это тоже чего-то стоит.

И какой же урок я из всего этого извлёк? Такой же, как в Москве: писать так, чтобы моя писанина устраивала тех, кто вершит здесь судьбами нашей литературы. И московский уровень теперь для меня уже недостижим.

Вся моя прошлая жизнь была негласным сговором с властями, с коллегами, с друзьями. Я и сюда выбрался благодаря такому негласному сговору. Моя квартира кишела стукачами. Я делал вид, что не замечаю этого, и разговаривал с ними, будучи уверен в том, что мои слова где-то фиксируются и взвешиваются. В частности, я поклялся не лезть в политику, не писать антисоветских книг, встречать доброжелательно любых гостей из Москвы. Одним словом, я дал им понять, что я — типичное советское дерьмо. Попав сюда, я сделал попытку обрести независимость. Ради неё я и удирал сюда. Но не успел я оглянуться, как оказался в той же сети сговоров. Только в ещё более цепкой и унизительной. Из неё уже не вырвешься — некуда. Из неволи ещё есть выход: на свободу. А из свободы уже никаких выходов нет. И самое ужасное состоит в том, что Запад уже не есть объект для великой литературы. Советский Союз — вот самое интересное с точки зрения литературы явление столетия. В Москве, а не в Нью-Йорке, не в Париже, не в Лондоне вырастает древо жизни. Русская литература имеет неповторимую возможность описать этот феномен... Не разоблачить, а именно описать в его могучей жизнеспособности и стать благодаря этому великой литературой. Я не апологет советского строя. Но я пришёл к выводу, что великая русская литература теперь возможна только как апологетическая, но ни в коем случае как критическая.

Я вычеркнул Писателя из моего списка советских агентов. Интересно, сумею ли я вычеркнуть из этого списка себя?

Агент

Я совсем не ощущаю себя советским агентом. Обычно я вообще забываю об этом. В Москве у меня был один знакомый в военной разведке. Он мне говорил то же самое. Его (назову его Агентом) забросили на Запад методом женитьбы. Позже, на курорте, познакомились с парой из того же города. Назову их Мужем и Женой. Агент стал любовником Жены.

Случайно узнал, что Жена работает в фирме, выполняющей военные заказы. Он понял, что удача сама пришла к нему. Он вообще придерживался принципа: либо удача сама придёт, либо не придёт, несмотря ни на какие усилия. Это в кино и в романах, где события многих месяцев и даже лет сжимаются в полтора часа или в сотню страниц, шпион ощущает себя шпионом и ведёт себя так, будто он каждую минуту рискует жизнью, говорил он. А в реальной жизни растянуто. Я два года прожил на Западе, вообще позабыв о том, что я — шпион. Даже узнав, что Жена имеет доступ к военным секретам, я не сразу использовал эту возможность.

Однажды он предложил ей поехать на очень дорогой курорт вдвоём. Но, сказал он, для этого надо много денег. Их можно легко заработать. Пусть она приносит из своего учреждения всякую макулатуру, какая подвернётся. А он её будет сбывать за хорошие деньги «одному кретину из одной фирмы». И она начала усердно таскать ему «макулатуру» в таких количествах, что он еле поспевал пересылать её в Москву. Сам он в этих документах разобраться не мог. И не хотел: он уже привык ничего не делать. Так продолжалось три года. Наконец в Москве в этой «макулатуре» обнаружили все то, что касалось нового важного изобретения для управления танками.

Теперь представьте себе, что таких агентов десятки. Они живут обычной жизнью. Совсем не ощущают себя агентами. Они не делают ничего криминального. Они ждут удобного случая. Такой случай выпадает не всем. Но если агентов много, то он кому-то из них обязательно выпадает. Причём агенты такого рода не обязательно забрасываются из Москвы. Сами западные граждане за сравнительно небольшие деньги могут продать вам все, что душа пожелает. Риск провала невелик. А система наказания на Западе настолько слабая, что она не может удержать людей от искушения.

Мои источники

Я прожил жизнь в Москве. Я не одну цистерну водки выпил с сотрудниками ЦК, КГБ и прочих важных служб. А они тоже люди, к тому же гомососы, склонные К пьяной сердечности и откровенности. Нельзя ли западным агентам в Москве использовать эту возможность? Систематически — нет. Для этого надо очень много агентов. Нужно, чтобы они жили свободно, как местные жители. И нужно самому быть гомососом, дабы иметь доступ к душам собутыльников. Подкуп? Как система тоже не пойдёт. В советских условиях не так-то просто истратить большие деньги. Люди, имеющие доступ к секретам, дорожат своим положением и находятся под контролем. Настоящие секреты удалены от мест, где могут действовать западные агенты. А секреты, доступные им, либо липа, либо пустяки, либо дезинформация. Но зачем западным агентам советские секреты, аналогичные тем, какие тут, на Западе, раздобывают советские агенты? В Советском Союзе для Запада интереснее другое: механизмы общества, которые не могут понять никакие агенты и которые можно понять с небольшими усилиями и без агентов.

Я покоряю Европу

— Что бы вы сделали, если бы были главой советского руководства?

— Ничего. Глава советского руководства имеет лишь видимую и чисто символическую власть.

— Допустим, вы обладаете реальной властью.

— Первым делом перестаю тратить средства на Кубу. Можете делать с ней, что хотите.

— Отлично!

— То же самое делаю с Африкой и Азией. Можете забрать себе и всех арабов.

— Прекрасно! Остановись я на этом, может быть, мои допрашиватели закончили бы проверку и дали бы своё «добро» насчёт моей работы. Но моё честолюбие понесло меня дальше.

— Поступая так, я никакого ущерба своей стране не наношу. События в этих частях мира все равно пойдут в желаемом для Москвы направлении. Без вмешательства Москвы они даже лучше пойдут. К тому же я отдаю вам наши дорогостоящие хлопоты в Африке, Азии и Латинской Америке не даром, а за хлеб, мясо, электронику. И за невмешательство в нашу Восточную Европу.

— Гм!

— Все силы страны бросаю на улучшение положения своего населения, на воспитание молодёжи, на подавление оппозиции, на модернизацию промышленности. И конечно, на укрепление армии.

— М-да!

— Оживляю культуру. Расширяю контакты с Западом. Усиливаю наше мирное проникновение на Запад.

— Постойте!

— Выжидаю момент, когда Запад запутается в своих противоречиях и погрязнет в своих делишках в Азии, Африке, Латинской Америке.

— И?

— И оккупирую Финляндию, Швецию, Норвегию, Австрию, Голландию, Данию, Бельгию.

— ?!

— Францию и Италию тоже.

— Как вы смеете?!

— А почему бы нет, раз есть возможность?

— Но это же Мировая война!

— Ну и что? Рано или поздно война будет все равно.

— Но это же бесчеловечно!

— Но я же — воображаемый всесильный советский руководитель!

— А что вы сами думаете по этому поводу?

— Советские руководители не настолько умны и решительны, чтобы принять такую стратегию. Так что спите спокойно. Советский Союз и впредь будет тащить на себе груз нынешней глупой внешней политики.

— На чем базируется ваша программа как воображаемого руководителя?

— Когда боксёр готовится к решающему матчу, он сбрасывает лишний вес, укрепляет мускулы, концентрируется психологически на Предстоящем сражении и на предполагаемом противнике. Это же очевидно.

— Да, это очевидно.

Я защищаю Европу

— Ну а если бы вы были западным политиком, обладающим реальной властью? Что бы вы сделали в защиту Запада?

— Попытался бы помешать советскому руководству перейти к той стратегии, какую я изложил выше. Постарался бы взвалить на СССР новые непосильные расходы в мировой активности, вовлечь в новые хлопоты. Усилил бы гонку вооружений. Мешал бы преодолению внутренних трудностей в стране.

— Это очевидно.

— Да. Но тут одно не очевидно.

— Что именно?

— То, что все это очевидно.

Преемственность поколений

— Поразительно, — говорит Циник, читающий русскую эмигрантскую газету. — На сто девяносто шестом году жизни скончался поручик Лейб-гвардии Его Императорского Величества Семеновского полка.... Смешно! Сто девяносто шесть лет, а всего — поручик!

— Не сто девяносто шесть, а лишь девяносто шесть, — поправляет Нытик.

— Все равно смешно. Неужели эти мумии ещё надеются вернуть прошлое?

— Эту газетёнку делают молодые люди. Они не надеются ни на что, но готовы изображать надежду на что угодно, лишь бы за это платили.

За деньги я бы тоже согласился.

Демократия

— Внимание! Начинается передача о гомосеках!

— Совсем сдурели!

— Гомосексуалисты тоже имеют право на существование.

— Гомосексуализм способствует разрушению семьи и подрывает основы общества, так что общество имеет право от него защищаться. К тому же гомосеки составляют ничтожное меньшинство населения.

— При демократии и меньшинство имеет право существовать.

— Смотря какое меньшинство. Гангстеры и террористы тоже в меньшинстве. Демократия не есть свобода всего. Это есть лишь определённая форма политической организации общества. Это — правовое общество. Какое меньшинство имеет право на существование, должно решать большинство.

— Те гомосеки, которых мне приходилось видеть, все были жуткой мразью. Но если они хотят существовать, пусть существуют.

— Но они хотят большего. Они навязывают себя обществу, привлекают к себе внимание и вовлекают в сферу своих интересов нормальных людей. Общество, повторяю, тоже имеет право защищаться от этой заразы. А вообще говоря, обсуждение проблемы гомосексуализма в терминах демократии есть опошление последней.

— А можно ли наших советских гомосеков считать борцами за права человека?

— А чем они хуже религиозных сектантов?

— И все равно советский строй — дерьмо!

Вести с Родины

Передачу о гомосеках сменила передача о Советском Союзе. Это значит, что здесь отношениям с Москвой придают большое значение. Сбежались все обитатели Пансиона. Смеёмся, охаем, ругаемся, узнаем знакомые места. Вот западный журналист берет интервью у «простого рабочего».

«Идиот! — кричат все в один голос. — Это же кагэбэшник, за версту видно!» — «Мы все выглядим как кагэбэшники, — вздыхает Нытик. — Когда вас (это к Энтузиасту) показывали по телевидению, тут все были уверены, что вы — агент КГБ». Потом все же показали московские очереди, сказали о продовольственных затруднениях и о новых арестах. И мы успокоились: все идёт нормально. Интересно, стоило на короткое время оторваться от Родины, как уже начинает казаться, что там все пошло по-другому, хотя сам твёрдо знаешь, что по-другому там не будет никогда и ни при каких обстоятельствах. Чуточку лучше или много хуже, но не по-другому. Причём люди боятся не столько ухудшения в стране, сколько улучшения. И это понятно: если улучшение, эмиграция теряет смысл. Стоит советским властям улучшить положение в стране (к чему они, к нашему счастью, не способны), как настроение в эмиграционной среде резко ухудшится. Единственное, что даёт здесь ей духовную опору, — это сознание того, чт(| в Советском Союзе «нечего жрать и сажают пуще прежнего». Второе теперь явно ложно: сажать уже некого. А если в Союзе произойдёт радикальное улучшение жизненных условий, на Западе начнётся психологическая и идеологическая паника.

Наконец сообщили о повышении цен на продукты питания в Союзе. Какое началось ликование!

Вести на Родину

Пришёл Художник, гордый и неприступный: ему удалось выставить несколько своих работ в захудалой галерее. Сомнительно, что кто-то купит их — здесь такого добра своего навалом. А в Москву он напишет так, будто ему устроили выставку в самом Лувре. И его знакомые художники там будут от зависти сохнуть. Писатель тоже описывает своё положение здесь друзьям и родственникам в Москве так, будто он сейчас — в центре мировой литературы. Это ложь. Но попробуй проживи тут без неё. Если бы мне было кому писать в Москве, я бы тоже, надо думать, написал бы ставшее общим штампом признание, что «свобода раскрепощает творческие силы и пробуждает необычайную энергию», изобразил бы свою социологию помойки как вклад в мировую науку.