Зиновьев Александр Александрович/Гомо советикус/Память

Гомо советикус
автор Зиновьев Александр Александрович

Содержание


Память

Мне вдруг показалось, будто я иду по московской улице. Москва... Самый серый и скучный город в мире. Самый жестокий и безнадёжный. И самый близкий и дорогой. Будущее человечества. Гнусное будущее, но все же будущее, идущее на смену яркому и динамичному прошлому Запада. А не выдаю ли я свою личную неустроенность на Западе за будущую судьбу самого Запада? Это было бы хорошо, если это было бы так. Но я боюсь, что это не так. Нынешнее положение на Западе есть вершина того, чего вообще может достичь человечество во всех отношениях, есть исключение из исторической монотонности. Теперь — только вниз, только хуже, только к закономерной монотонности. Сохранить нынешнее состояние Запада как можно дольше — вот проблема номер один для... А для кого? Как это ни странно, для нас — для гомососов.

В Москве у меня была приличная по московским условиям квартира. Когда я её приобрёл, я был наверху блаженства. И больше уже ни о каком улучшении жилищных условий не мечтал — это был потолок моих бытовых возможностей. Два года я наслаждался своим счастьем. Целых два года. Сколько в моей квартире было выпито вина, сказано слов, передумано мыслей! Всего лишь два года. И вот ничего этого нет.

В Москве у меня было много знакомых, которые в любое время готовы были составить мне компанию выпить и поболтать. В Москве были люди, которые выкачивали из меня идеи, использовали их и ценили. Пусть для себя, а не для меня. Но отдавать что-то людям — это тоже жизнь. А здесь я имею компаньонов лишь от случая к случаю и на короткий срок. И никто тут не хочет эксплуатировать мой интеллект. Как только люди, которые могли бы это делать, обнаруживают мускулы моей мысли, они почему-то пугаются их и исчезают. А я именно сейчас дозрел до такого уровня, что мог бы завалить идеями целую академию наук.

Кончились сигареты. Надо «стрельнуть». Но город словно вымер. А что, если сломать сигаретный автомат? Вспомнил слова одного из наставников КГБ: никакой уголовщины. Обидно будет, если из-за пачки сигарет пропадёшь. Я загадал: первому, кто мне предложит закурить, продам душу. За одну-единственную сигарету. Но охотники за душой советского человека так и не появились.

Во сне мне виделся совершенно пустой город. Я искал человека. Любого. Мне казалось, что вот в этом помещении есть люди. Входил — пусто. Вот сейчас за углом увижу человека!.. Никого...

Раздумья на мосту

Я стою на мосту и смотрю, как вдалеке солдаты особого десантного батальона в ярко-оранжевых спасательных жилетах надувают резиновые лодки. Судя по их жестам, они там издают какие-то звуки. Но эти звуки заглушаются воплями чаек и мефистофелевским хохотом-кряканьем уток, которых кормят бывшие нацистские преступники и будущие жертвы коммунистических преступников.

Солдаты погрузились в лодки и подплывают к мосту. Они уже знают меня. Что-то кричат, смеются, машут руками. «Привет вам, солдаты особого десантного батальона! — кричу я в ответ и приветствую их поднятием руки (похоже на „Хайль!“). — Веселитесь, голубчики. Скоро придут наши солдаты и проколют ваши резиновые лодки. Хотя ваша речушка воробью по колено, утопят вас в ваших спасательных жилетах, как котят. Возьмите меня к себе на службу, и я вас научу, что надо иметь, чтобы лупить советских солдат».

— Что, если не секрет? — слышу я за спиной насмешливый голос.

— Нужно иметь одно, а именно — не иметь ничего.

— О, да вы никак философ!

— Всего лишь советский эмигрант.

Человек что-то промычал и испарился. Судя по его возрасту, он уже однажды получил по шее от советских солдат. Моё воинственное настроение, однако, скоро сменилось трезвым пессимизмом. Хотя Запад и кажется хаотичным, легкомысленным и беззащитным, Москва все равно никогда не завоюет мировое господство. Москва способна защитить себя от любого противника. Москва способна нанести разрушительный удар по Западу. У Москвы достаточно средств, чтобы запакостить всю планету. Но у неё нет никаких шансов стать господином мира. Чтобы властвовать над миром, надо иметь в своём распоряжении достаточно большой народ, ощущающий себя народом господ и способный быть таким господином на деле. Русский народ является в Советском Союзе единственным, кто подошёл бы на эту роль. Он является базисом и оплотом империи. Но он не обладает качествами народа господ. И положение его в советской империи больше похоже на положение колонии для всех прочих народов. До тех пор, пока русский народ не станет самым образованным, культурным, зажиточным и привилегированным внутри страны, о мировом господстве и думать нечего. Более того, став на деле привилегированным и господствующим народом в стране, русский народ должен будет ещё добиться своего превосходства над другими народами во всех основных мирных сферах жизни. А на это нужны десятилетия, если не века. А положение русских в Советском Союзе таково, что их не допустят даже до уровня равенства с другими народами, не то что до превосходства. Между прочим, сами русские, которые как-то возвысились над массой своих соплеменников, не допустят возрождения России как нации. Короче говоря, резюмировал я свои размышления, можно строить сверхгениальные планы. Но их невозможно осуществить из-за не заслуживающего внимания пустяка. Отец ещё до войны рассказывал такой анекдот. В одном учреждении было очередное собрание. На повестке дня два вопроса: 1) строительство сарая; 2) создание изобилия предметов потребления при коммунизме. За неимением досок для сарая сразу перешли ко второму вопросу. Москва могла бы построить грандиозное здание мировой империи, но у неё, увы, нет для этого досок.

В Пансионе

В Пансионе праздничное возбуждение: Энтузиаст получил отставку у своей возлюбленной уборщицы. Причина отставки — уборщица повысила плату за услуги, поскольку в стране произошла инфляция, а Энтузиаст отказался удовлетворить законное требование уборщицы. Циник сказал, что Энтузиаст допустил непростительную ошибку, так как на проститутках он потеряет больше: те увеличили плату не в полтора раза, как уборщица, а вдвое. Энтузиаст понял, что свалял дурака, и кинулся исправлять положение. Но было уже поздно: уборщица отдала это время эмигранту из Польши. Циник сказал, что она тем самым выразила солидарность с «Солидарностью». Запад все-таки борется с советской угрозой. Взбешённый Энтузиаст обругал американского президента, западногерманского канцлера и Римского Папу.

Мы и Запад

Увидел в газетах портрет одного из самых гнусных советских руководителей. Не смог одолеть любопытства. И нарушил свою клятву не прикасаться к западной прессе. Оказывается, это исчадие рода человеческого сдохло. Сдохло просто от старости, а в газетах тут намёки, будто его «убрали». Называют его «гением закулисных кремлёвских махинаций». А он был выдающимся ничтожеством и посредственностью — я лично с ним не раз имел дело и работал на него. Газеты называют в качестве возможных преемников маразматиков, которым пора на тот свет, — им тоже под восемьдесят. Им тоже приписывают качества выдающихся деятелей, хотя и в негативной форме. Гадают о предстоящих переменах в руководстве и в «политике Кремля».

В чем причина таких чудовищных ошибок западных людей в оценке явлений нашей жизни? В том, что они и нашу жизнь меряют на свой аршин. И кроме того, они не хотят признаться в том, что их систематически дурачат побившие все исторические рекорды московские примитивы.

Если тебя обвёл вокруг пальца гений зла, это понятно. Это оправданно. Этим даже можно гордиться: мол, наша нравственность не позволяет нам опускаться так же низко. Но чтобы обыгравший тебя партнёр был даже не человеком, а лишь примитивной социальной функцией в облике человекообразного существа, этого не может быть. И в результате примитивнейшие в интеллектуальном отношении партийные чиновники вроде Сталина, Хрущёва, Брежнева, Суслова, Громыко и т.п. превращаются в западном представлении в гениев зла. Пусть зла, но — в гениев.

Память

У вас будет период отчаяния и растерянности, говорили мне в Москве. Но это скоро пройдёт. Я верил моим наставникам. Я у них был не первый и не последний. Они знают дело с уверенностью арифметических учебников для начальных классов. Только бы эта кагэбэвская арифметика сработала в отношении меня. Но пусть скорее пройдут эти отчаяние и растерянность! Пусть придёт ясность! Любая. Рискованная, авантюрная, обывательская, аморальная, преступная, благопристойная, двуличная... Я устал её ждать.

«Я рад за тебя, — говорил Вдохновитель. — Поживёшь в своё удовольствие. Лови момент. Нам не так уж много осталось жить». — «А почему бы тебе самому не податься в этот западный рай?» — спросил я. «Исключено, — вздохнул он. — Я обречён быть тут. Я, между прочим, даже в Сибирь или на Урал не могу в туристический поход сходить. Только в строго определённых санаториях. Только на „дачах“. За мной следят даже в общественных уборных».

О будущей войне

После Первой мировой войны казалось, что следующая война будет химической и все человечество погибнет от газов, говорил Вдохновитель. Но война не была химической. И человечество не погибло, а возросло чуть ли не вдвое. Теперь кажется, что Третья мировая война будет атомной и что все человечество погибнет от атомных бомб и радиации. Но она не будет атомной. И человечество уцелеет. И скорее всего, ещё более умножится. Почему она не будет атомной? Потому что нам самим невыгодно, чтобы она была атомной. И мы не позволим, чтобы она была атомной. Мы навяжем миру такой тип войны, какой выгоден нам. И наш противник пойдёт на это. Это не гипотезы и не бред сумасшедшего. Мы все силы бросили на эту проблему. В принципе мы её уже решили. Нам нужно ещё несколько лет для полной уверенности. Вот почему мы так яростно боремся за мир.

Будущая война, говорил Вдохновитель, будет все равно войной масс людей против других масс людей, а не просто техники против техники. Человек навсегда останется главным оружием в войне, ибо он есть носитель оружия. Главным театром военных действий будет все-таки Западная Европа. Такова наша воля. И мы её навяжем миру. Вот почему нам нужно любой ценой отколоть Западную Европу, нейтрализовать, деморализовать, разъединить, разрыхлить. Вот почему наше присутствие там в любой форме есть наша стратегическая цель.

Допрос

— Является нынешняя советская эмиграция уступкой властей или умышленной операцией?

— Она есть результат стечения многих обстоятельств, среди которых были и упомянутые вами.

— Наносит она ущерб стране или приносит выгоду?

— Если не считать нескольких выдающихся деятелей культуры, потери от неё для страны ничтожны, а выгоды очевидны.

— А утечка мозгов? Например, много математиков покинуло страну. А упадок целых областей культуры? Пресса сравнивает это с потерями Германии от эмиграции во времена нацизма.

— Сравнение нелепо. Эмигранты изображают дело так, будто с их отъездом в Союзе наступил полный крах. Это ложь или самообман. Математики, о которых вы упомянули, — фигуры незначительные. С их отъездом уровень советской математики не снизился ничуть. Даже потери в музыке и в балете вполне восполнимы. Неужели вы думаете, что страна с неисчерпаемыми ресурсами человеческих талантов зачахнет от таких потерь? Но эмиграция уже выполнила роль, на которую советское руководство рассчитывало. Теперь её будут резко сокращать.

— А мировое общественное мнение? А стремление людей покинуть страну?

— Не преувеличивайте силу того и другого. И не считайте советское руководство пугливым. Эмиграция была допущена не из страха перед Западом, а из разумного расчёта. И если согласно аналогичному расчёту она окажется нецелесообразной, её сократят, какой бы шум ни подымали на Западе. Но Запад вроде бы уже не склонен к шуму на этот счёт.

— Вы говорите так, будто вы — официальный советский чиновник, дающий интервью для прессы.

— Советские чиновники не всегда врут.

— Если эмиграция выгодна Советскому Союзу, то почему же советское руководство будет её сокращать?

— У советского руководства есть много других хлопот. В этом комплексе дел оно будет вынуждено сократить эмиграцию, дабы решить другие, более важные проблемы.

— Но сокращение эмиграции усилит диссидентское движение в стране.

— Основные силы диссидентства уже выброшены из страны. Движение в принципе исчерпало себя. Люди в Союзе уже узнали, что эмиграция — далеко не рай. А на Западе уже узнали, что далеко не все диссиденты суть воплощение добродетелей. Короче говоря, советское руководство уже выпустило избыточный пар из советского котла, и взрыва не произойдёт. Нужны многие годы и чрезвычайные обстоятельства, чтобы созрели условия для нового потенциального взрыва.

— Какие, например?

— Новая мировая война, например.

Слух

Есть слух, будто меня прочат в руководство будущим «Центром». Профессор вроде будет директором, Дама — заместителем по общим вопросам и по кадрам, а я — заместителем по научной части. Энтузиаста как будто подменили. Завидев меня, он ещё издали издаёт радостные восклицания и исходит улыбками. В вечерних дискуссиях поддакивает мне, если даже я издеваюсь над его правильным социализмом. Хотя я не очень-то верю в реальность этого слуха, все-таки приятно сознавать, что где-то тебя принимают в расчёт.

Реальность

Моё блаженное состояние длилось всего несколько дней. Энтузиаст вернулся в Пансион радостнее обычного и сразу же накинулся на меня без всякого повода.

Это значит, что слух не подтвердился. «Погодите, — сказал я Энтузиасту ледяным тоном, желая подпортить ему настроение, — назначат меня директором „Центра“... не заместителем, а именно директором!.. тогда я вам покажу, что такое настоящий социализм». Энтузиаст побледнел и залепетал что-то насчёт борьбы мнений среди единомышленников. На деньги, сэкономленные на уборщице, он купил на распродаже джинсы и дублёнку — мечту гомососа.

Допрос

— Что вам известно об исследованиях в области парапсихологии в СССР?

— Разговоры на эту тему велись в Комитете интеллектуалов, но в самых общих чертах. Примерно в таком духе. Самый мощный источник всех зол и самое мощное оружие — человеческий мозг. Вместе с тем самое дешёвое и уязвимое. Зачем тратить огромные средства на атомное и бактериологическое оружие, которые в случае массового применения почти наверняка выйдут из-под контроля и последствия которых, скорее всего, кончатся мировой катастрофой? Гораздо интереснее сосредоточить внимание на человеческом мозге и найти способы воздействия на него. То, что здесь называют парапсихологией и что служит предметом увлечения для советских неудачников, есть лишь маскировка этой программы.

— Но ведь эта знаменитая целительница есть факт! И есть многочисленные свидетельства воздействия на психику на расстоянии!.. Передача информации, например!..

— Эта целительница на девяносто девять процентов жулик и советская «липа». Специально для западных сенсаций. И для советских калек всякого рода. Таких «целителей» в России было пруд пруди. А что касается воздействия на психику на расстоянии непостижимыми для науки путями — это сказки для невежд. Слухи такого рода распускаются специально с целью отвлечь внимание от главного — от изобретения оружия, поражающего мозг людей научно контролируемыми путями. Что же касается воздействия на волю и сознание людей на расстоянии, то могучие «идеальные» средства для этого давно существуют и действуют: идеология, пропаганда, манипулирование массовым сознанием. И это воздействие давно осуществляется практически.

Открытие

Здание Пансиона довольно старое. Никакого мусоропровода. Мусор мы носим сами в целлофановых пакетах в подвал, где стоят мусорные баки. Однажды, сунув свой пакет в бак, я обратил внимание на обрывки бумаги со словами на русском языке. Ну и что, подумал я, ты же тоже выбрасываешь таких обрывков воз. И пошёл к себе. Но что-то заставило меня вернуться обратно и собрать бумажки. Запершись в комнате, я сложил обрывки. Хотя кое-каких кусков не хватало, прочесть можно было. Это, по всей вероятности, был фрагмент черновика докладной записки о поведении советских эмигрантов в городе. Я заранее был уверен в том, что такие доносы тут делаются регулярно, и не одним человеком. Но моя уверенность носила абстрактный характер. Я переживал её, как сытый человек переживает тот факт, что голод есть недостаток пищи и что многие на планете голодают. Прикоснувшись же к реальности доноса, я почувствовал себя как человек, сам оказавшийся в ситуации голода. Кто автор вот этого доноса? Кому он предназначен? Конечно, проще допустить, что все пишут доносы на всех, и жить себе спокойно. Спокойно? А если в этих доносах идёт речь о тебе? А если они могут повлиять на твою судьбу? Нет, это игнорировать нельзя. Надо установить наблюдение за советскими эмигрантами, выносящими мусор, и за их бумажками. Рано или поздно должно что-то мелькнуть, касающееся тебя. Главное — делать это надо в соответствии с методами конкретной социологии и проявить терпение. Если бы мои бывшие коллеги в Москве узнали о том, как я использую свою профессиональную подготовку и способности, они надорвали бы животы от хохота. Новая отрасль науки: социология помойки. А я, чего греха таить, рассчитывал на то, что мне будет предложена хорошая работа в солидном университете или исследовательском институте.

Сооружение

Чем больше я смотрю на моё Сооружение, тем менее безобразным оно мне кажется и тем больше овладевает моим воображением. Оно очень похоже на развалины гигантского средневекового замка. Я бы на месте строителей так и оставил его в недостроенном виде. В таком виде оно напоминает о бренности всего сущего.

Мы и Запад

Время от времени здесь разоблачают советских шпионов. Но как это делают! Тут никто не удивился бы, если бы появилось такое сообщение ТАСС: в такое-то время и в таком-то месте группа советских шпионов будет пересекать границу в направлении Запада; просьба к пограничным службам и западным властям не препятствовать переходу и оказывать содействие советским разведчикам, ибо они переходят границу с научными целями — воровать секретные научные открытия и технические изобретения.

Тени прошлого

Мои отношения с Дамой улучшаются. Я оказался даже в числе приглашённых к ней домой. Собрался цвет эмигрантского общества. Было довольно весело. По советскому обычаю много пили и жрали. Пели русские песни, в том числе «Катюшу». Отпрыск старого дворянского рода был убеждён, что это — старинный русский романс. Я его поправил: цыганский романс. И он охотно согласился со мной. И стал обращаться ко мне на «ты», точь-в-точь как в захудалой московской забегаловке. Мне было очень приятно. И мы с ним здорово поднабрались.

Никогда не бывавший в Советском Союзе поп говорил о мощном религиозном подъёме в России. Его дружно поддержали. Я тоже присоединил свой голос к ним. Дело дошло до того, сказал я, что даже старые большевики вместо «Интернационала» на партийных собраниях поют «Отче наш». А советского патриарха наградили орденом Октябрьской Революции за религиозный подъем. Поп сказал, что Церковь выстояла в борьбе с режимом, и это главное. Когда советский режим рухнет, тогда она... Рухнет вместе с режимом, добавил я. Поп не успел сообразить, что я сказал, и автоматически согласился. Потом он весь вечер оправдывался, что согласился с моей репликой по инерции. Сравнительно молодая женщина, которую все почему-то называли княгиней, успокоила надоевшего всем попа: сказала, что советский режим рухнет не скоро. Человек, говоривший по-русски с американским акцентом, сказал, что он тоже считает это «пресловутое русское религиозное возрождение» выдумкой КГБ. Он попросил меня рассказать ему кое-что об этом. Я наговорил ему кучу сказок и анекдотов. Среди них анекдот о том, как поп погрозил верующему, отказавшемуся целовать крест, поставить вопрос о его поведении на партийном бюро. Человек с акцентом хохотал так, что буквально чуть не свалился со стула. Но в этом балагурстве я высказал и здравые мысли. Русская Православная Церковь, сказал я, существует целиком и полностью под контролем властей. Если бы раскрыть эту реальную картину контроля в деталях, тут в неё просто не поверили бы. Решили бы, что это есть выдумка КГБ. Почему религия допускается в Советском Союзе? Она отвлекает на себя известную сумму недовольства и помогает властям манипулировать массами населения. Она удобна. И между прочим, выгодна государству экономически. Я знал хороших специалистов в Москве, которые располагали богатейшим материалом на эту тему и могли бы написать сенсационные книги, разоблачающие сказки насчёт «религиозного возрождения». Но материалы эти засекречены, а книги такие печатать запрещено. В строжайшем секрете хранятся материалы, разоблачающие сущность современной русской Церкви! Почему? Да потому, что власти заинтересованы в сохранении именно такого положения вещей.

Человек с акцентом попросил меня назвать имена специалистов, о которых я упомянул, а также имена агентов КГБ в «религиозном возрождении», если таковые мне известны. Я ему продиктовал длинный список, включив в него всех известных мне сотрудников Института атеизма и всех московских интеллигентов, кокетничающих с православием. С особым удовольствием я назвал имя популярного в Москве болтуна и шизика, который считается там вождём и теоретиком неоправославия. «Почему вы предполагаете, что он служит КГБ?» — спросил человек с акцентом. «Я не предполагаю, — сказал я, — а знаю. Я с ним вместе в школе учился. Он уже тогда был стукачом». — «Но может быть, он раскаялся», — сказал человек. «Стукачи никогда не раскаиваются, — сказал я. — Они могут перестать быть стукачами по ненадобности или по расчёту. Но повторяю, они не раскаиваются, ибо им не в чем раскаиваться».

Потом обсуждали программу преобразования России после падения советского строя. На первом месте фигурировала, конечно, идея монархии, но с многопартийной системой и свободными профсоюзами. Я поинтересовался, что они намереваются делать с фабриками и землёй — передать их в частную собственность или сохранить как собственность государства. Как, например, они поступят с железными дорогами, авиацией, телевидением и прочими гигантскими организациями и отраслями хозяйства и культуры? Как намерены организовать управление страной? И сохранится ли империя? Насчёт империи мнение было единодушное: империя должна быть сохранена, дело Петра Великого должно быть продолжено. А что касается прочих проблем, то достаточно прогнать большевиков, и все само собой образуется. Я сказал, что они правы. Но к сожалению, большевиков в России уже давно нет, и хозяйка может мои слова подтвердить: она была членом партии и даже избиралась в бюро областного комитета партии, но была ревностной христианкой и никогда не была большевичкой и коммунисткой. Мои слова возымели неожиданное действие. Присутствующие с почтением взглянули на хозяйку: член бюро обкома — это все равно что графский титул. Отпрыск дворянского рода встал, молодцевато вытянулся и щёлкнул каблуками.

Формула шакалов

До Пансиона меня подвёз человек, который лет десять назад был по туристической путёвке на Западе и не вернулся домой. Невозвращенец говорил об эмигрантской среде с явным презрением. Вот фрагмент из его речей.

Мы являемся на Запад с сознанием, будто выстрадали и заслужили здесь лакомый кусок, будто Запад обязан нам этот кусок дать. Выстрадали, да и то немногие. Но почему заслужили? Кто обязан платить за страдания, если даже они были? И за чьи страдания? Запад нам ничем не обязан. Запад делает великую глупость, принимая нас и давая нам возможность тут жить. За одно то, что Запад признает справедливость претензий советских шакалов, его следует презирать. От нас надо всячески обороняться, от нас надо «железный занавес» опустить. Я вспоминаю случай после войны. Я демобилизовался из армии и поступил в университет. Тогда в здании университета каждую неделю устраивали вечера отдыха. Однажды я прихватил с собой своего бывшего командира, который тоже демобилизовался и через Москву ехал домой. Парень красивый, орденами увешан. Но больной. Подцепил в Германии сифилис и не успел ещё залечить его. На вечере стал ухаживать за девчонкой-первокурсницей. Та, конечно, клюнула на него сразу. Я напомнил ему о том, что он болен. Он сказал, что ему на это плевать, — он выстрадал, заслужил, ему положено. «Кто тебе должен, у того и бери, — сказал я. — При чем тут эта девчонка?! Она не повинна ни в войне, ни в твоих ранах, ни в твоих болезнях». Но он игнорировал мои аргументы. Тогда я сказал категорически: «Либо ты оставляешь девочку, либо я ей скажу, что ты болен». Девочка мне не поверила. Он сказал ей, что я завидую, сам хочу заполучить её. И увёл её. С тех пор я ненавижу тех, кто требует то, что им не принадлежит ни по какому праву, у тех, кто им ничего не должен. Невозвращенец пожелал мне удачи, но ни словом не обмолвился о возможности новых встреч. Не назвал своего имени. И не дал адреса. А я не стал просить его об этом.

Лучи будущего

В Пансионе не спали. Меня встретили так, как встречают в Москве человека, вернувшегося из-за границы: как, мол, там? На месте ли ещё Эйфелева башня? Я сказал, что насчёт будущего России можно не беспокоиться, о нем думают лучшие сыны и дочери нашего народа. Пансионеры тут же включились в число этих лучших сынов и дочерей. Художник с женой настаивали на конституционной монархии, но без партий вообще. Они уверяли, что в дореволюционной России уровень жизни и демократии был даже выше, чем на Западе. Энтузиаст настаивал на югославском варианте с учётом польского опыта, причём с подлинно марксистской партией во главе. Шутник предложил поставить во главе России египетского фараона. Нытик говорил, что все равно там ничего путного не выйдет, и лучше всего после падения советского строя оставить там нынешний советский строй — не такой уж он плохой. Бывает и похуже. Я сказал, что мне все равно, что будет после падения советского строя, так как после этого там вообще ничего уже не будет, кроме крыс, клопов и тараканов. И может быть, подлинных социалистов. Но как теоретик я считаю, что надо восстановить частную собственность. Поскольку народ не захочет возвращения дореволюционных частников, то фабрики, заводы и прочие учреждения надо отдать в собственность нынешним партийным руководителям, директорам, заведующим, министрам, генералам и прочим чинам. Против меня ополчились все: никакой речи быть не может о частной собственности! Самое большее — сдать в аренду крестьянам землю, чтобы снабжали овощами города. Я сказал, что без частной собственности в России снова вырастет то, что она уже имеет. Не исключено, что Энтузиаст станет Генеральным секретарём «правильной» КПСС, но я сомневаюсь, что он будет вести себя лучше Брежнева. Я лично предпочитаю Брежнева. Он хотя и не такой умный, как Энтузиаст, зато он не врывается в мою комнату без стука, не флиртует с антикоммунистами и презирает еврокоммунистов, как они того и заслуживают. Энтузиаст заявил, что он теперь мне руку не подаст. Но уже через полчаса он предложил мне принять участие в конкурсе на лучшее название его будущего печатного органа. «Если журнал, — сказал я, — то „Колокол“, а если газета — то „Искра“.