Зиновьев Александр Александрович/Гомо советикус/Друзья и враги

Гомо советикус
автор Зиновьев Александр Александрович

Содержание


Друзья и враги

«Там ты окажешься в среде ярых антисоветчиков и антикоммунистов, — говорил Вдохновитель. — Вот здесь их продукция за последние пять лет. Полистай. Это — сплошное гэ. Но познакомиться полезно — врага надо знать».

Я вспомнил об этом разговоре после звонка Дамы. Она сказала, что в одном учреждении нужен консультант-социолог, специалист по советскому обществу. Зарплата небольшая, но для одинокого советского человека больше чем достаточно. Снимете уютную квартирку... «И первым делом, — сказал я, — приглашу вас в гости». — «Заранее согласна, — захихикала она. — Буду тебя (уже „тебя“) рекомендовать! Смотри, не подведи». — «Приложу усилия», — заверил я её. Полистав литературку, какую мне тогда предоставил Вдохновитель, я с первых же страниц заметил, что для этих людей открыто выраженный антисоветизм и антикоммунизм играет чисто прагматическую роль: они таким путём выражают готовность служить своим хозяевам.

А что на самом деле вредно и что полезно Москве, им на это наплевать. Если они сочтут, что истина «два плюс два равно четыре» полезна Москве, они будут считать агентом Москвы того, кто эту истину высказывает. «Неужели, — подумал я, — вырвавшись из болота идиотизма, пошлости и лжи советской идеологии, я буду вынужден окунуться в ещё более глупое, пошлое и лживое болото антисоветизма?! Что угодно, только не это!»

Но в учреждение, адрес которого мне дала Дама, я все-таки пошёл. Принял меня человечек, очень похожий на заместителя Отдела пропаганды ЦК. Я даже] вздрогнул, увидев его: неужели это Он?! Человечек с места в карьер прочитал мне нотацию о том, что я обязан делать, дабы сокрушить «нашего общего врага». Точь-в-точь как в родном ЦК. Я терпеливо выслушали Человечка. Согласился с его лозунгами. Сказал, что готов начать активную борьбу против Москвы хоть сию минуту. Но я не политик. Я учёный. А позиция науки не всегда совпадает с текущей политикой. Вот вы критикуете Советский Союз и призываете Запад к санкциям против Москвы. Вы вроде бы наносите ущерб Москве. А наука говорит другое. Советская атака на Запад захлебнулась из-за недостатка внутренних сил. Советскому руководству следовало бы остановиться и даже отступить, дабы избежать катастрофы и лучше подготовиться к новой атаке. Критика недостатков советского строя и более твёрдая позиция Запада вынуждают советское руководство к более гибкой политике как вне, так и внутри страны. Вы думаете, советское руководство не извлекает уроков из происходящего? Уверяю вас, даже диссидентское движение в огромной степени способствовало укреплению советского режима. Коммунизм вообще и Советский Союз в частности суть ваши враги. Врага надо знать объективно и беспристрастно. Я учёный, повторяю, я не политик. Я могу помочь вам познать вашего врага на уровне серьёзной науки. В нашем деле, сказал она нельзя быть беспристрастным. Врага своего мы знаем не хуже вас. Нам нужна активная борьба. Нам нужны исполнители. Здесь ведь не Академия наук. Но мы о вашей кандидатуре подумаем. Через несколько дней я узнал, что место, на которое я претендовал, предоставили недавно эмигрировавшему из Ленинграда математику, пописывавшему крикливые статейки в нелегальном диссидентском журнале. Дама обиделась на меня, сказала, что я зря «умника из себя строю», что «с волками жить — по-волчьи выть». Она, конечно, права. Но мне так не хочется жить с волками.

Писатель

В городе живёт наш бывший писатель. Не бывший писатель, а бывший наш. О существовании такого советского писателя я впервые узнал здесь. История его проста и печальна. В Москве он печатался, но желаемого успеха не имел. Сочинил что-то разоблачительное и напечатал на Западе. Получил несколько хвалебных рецензий. Воспринял это как мировую славу. Начал скандалить. Вызывался на допросы. Ему предложили выехать в Израиль, хотя он русский. Он согласился. И вот влачит теперь жалкое существование здесь (конечно, не в Израиле). Утешает себя тем, что за ним здесь не следит КГБ, хотя именно здесь он находится под строжайшим надзором КГБ. Испытывает удовольствие оттого, что в Союзе «жрать совсем нечего». В интервью для печати заявил, что только здесь получил возможность писать все, что хочет, и так, как хочет. Судя по его продукции, однако, он ещё сам не знает, что именно он хочет писать и как. Он оказался в положении глухонемого, которого вытолкнули на сцену оперного театра и сказали: пой, что хочешь и как хочешь. Хорошо ещё то, что театр оказался пуст: сочинения Писателя никто не хочет читать. И печатать вроде тоже уже не хотят.

Вообще-то говоря, в городе живёт несколько бывших наших писателей, в том числе — один известный. Но мне доступ к нему закрыт, поскольку он боится, что я попрошу у него денег. А прочих я сам видеть не хочу, поскольку боюсь, что они попросят у меня денег.

Шеф

Писатель пригласил меня в ресторан. С ним пришёл Шеф. Платил Шеф, иначе Писатель ни за что не пригласил бы меня. Шеф спровоцировал разговор о различии советского и западного образа жизни. «Вот такой ресторан, как этот, — сказал я, — и такое обслуживание на Западе есть явление обычное. Когда у вас победит коммунизм, такого уровня рестораны исчезнут совсем, а число ресторанов вообще сократится во много раз. Попасть в ресторан будет трудно. Готовить будут плохо, а обслуживать ещё хуже. Обслуживающий персонал увеличится раз в пять или даже в десять, а обслуживать вас будут во много раз медленнее. Будет хамство, будет обман, будет...» — «Но почему?! — воскликнул Шеф. — Разве нельзя будет сохранить то, что мы имеем сейчас здесь?» — «Нет, — ответил я, — ибо такие учреждения будут организованы и будут работать по общим принципам учреждений коммунистического общества. Будет установлен определённый штат сотрудников ресторана и определённая система управления. Кстати сказать, условия работы будут много легче, чем здесь сейчас, — главный соблазн коммунизма. Будет установлена твёрдая зарплата сотрудникам, будет установлен план работы учреждения, будет указана доля продуктов и место их получения, будет установлена технология производства. Исчезнет конкуренция. Доходы сотрудников уже не будут зависеть от их личной инициативы и риска, от качества пищи, от меню, от качества обслуживания. Всякого рода нелегальные доходы будут приносить много больше прибыли, чем добросовестный труд, качество пищи и обслуживания. Попробуйте поставьте себя на место директора в таких условиях или на место официанта, и вы сами без труда выведете все следствия, ставшие привычными в Советском Союзе. И нечто подобное произойдёт со всеми прочими факторами повседневной жизни». — «Не мешало бы западным людям почаще давать такие пояснения, — сказал Шеф. — Может быть, угроза потери вкусного бифштекса заставит их более серьёзно задуматься над перспективами коммунизма, чем угроза потери гражданских свобод».

Диалектика как метод обмана

Я чувствую, что мне противостоит интеллект, но совсем иного типа, чем мой собственный. Он не сконцентрирован в одной личности, а рассеян во всем окружающем пространстве. Он не окрашен никакими эмоциями. Педантичен. Примитивен. И одновременно грандиозен. Будто меня рассчитывают на вычислительных машинах. А если и в самом деле так? В студенческие годы я увлекался проблемой: может ли человек обмануть «думающую» машину, которая умнее его? Тогда я пришёл к выводу: для всякой совокупности заданных условий может быть найден приём обмана «думающей» машины. Под обманом я имел в виду навязывание машине такого вывода из данной информации, который сам обманывающий оценивает как обман. Но тут есть одна трудность. Чтобы обмануть машинно думающего противника, я сам должен знать, какие выводы следуют из моего поведения и какие выводы я хочу навязать ему как ошибочные с моей точки зрения. А если у меня самого нет ясности о своих намерениях? Значит, мой противник вычисляет не меня, а фикцию меня. И я буду внушать ему лишь фикцию ошибки. Логически есть только один способ преодолеть эту трудность: некоторое множество утверждений формулировать так, чтобы они имплицитно содержали в себе своё отрицание, и некоторые поступки совершать так, чтобы они допускали противоположные истолкования.

Допрос

Мои беседы с проверяющими меня лицами лишь с натяжкой можно назвать поединком, так как беседуют со мной в общей сложности человек десять. Беседуют обычно в разных комбинациях по двое и по трое. Я мог бы подладиться к ним — изобразить недалёкого и безнравственного проходимца. Но тогда они утратили бы ко мне интерес. Тогда мне пришлось бы уехать туда, где моя эмиграция потеряла бы смысл. Я чувствую, что избрал правильную линию поведения. Надо её держаться вплоть до получения политического убежища. А это зависит от моих собеседников.

— Кто ваши родители?

— Отец инженер, мать домашняя хозяйка.

— Коммунисты?

— Отец был членом партии, мать — беспартийная.

— Был. Исключён?

— Умер. И мать тоже.

— А родители родителей?

— Крестьяне. Родители родителей тоже крестьяне. Прародители согласно советской идеологии были обезьяны, а согласно западной — Адам и Ева.

— Евреи?

— В России крестьяне не могли быть евреями.

— Да, в царской России крестьянам действительно было запрещено быть евреями.

— А при советской власти стало наоборот: евреям запретили быть крестьянами. Рабочими тоже.

— Да, у вас там процветает антисемитизм.

— Зато все диссиденты обязаны быть евреями.

— Именно национальные конфликты разрушают советский режим, в особенности — восстания мусульманских народов. Скоро их будет большинство в Советском Союзе, и тогда...

— Русским придётся восставать против засилия мусульманских и прочих народов.

— Ваш отец был членом КПСС. С какого года? Какие функции выполнял в партии?

Вот таким образом разговор тянется четыре, шесть, а иногда — восемь часов. Я без конца повторяю, как пошёл в школу, как вступил в комсомол. Конечно, добровольно. В комсомол вообще вступают добровольно. И не всякого туда принимают. Они не верят. «Раз для института нужна комсомольская характеристика, — говорят они, — значит, вы вступали в комсомол из шкурнических соображений». Я заметил им, между прочим, что они ходят в галстуках и пиджаках, хотя на улице жарко. Почему бы это? Из шкурнических соображений? До них не дошло, но они на всякий случай обиделись. Та же проблема добровольности и шкурнических соображений возникла в связи с моим вступлением в партию. Все мои попытки объяснить им суть и положение партии в советском обществе, смысл членства в партии, отношение идеологии и морали в советском обществе потерпели полный крах. Все было бы ясно, если бы я сказал, что вступил в КПСС в интересах карьеры. Но я никакой карьеры не сделал и не стремился делать. Членство в партии мне ничуть не мешало. Наоборот, оно делало жизнь чуточку интереснее. И никакого «двоемыслия» не было. «Двоемыслие» вообще есть выдумка западных людей, ничего не понимающих в советском образе жизни и советских людях. Я — коммунист, но не в том смысле, что верю в марксистские сказки (в Советском Союзе в них вообще мало кто верит), а в том смысле, что родился, вырос и воспитан в коммунистическом обществе и обладаю всеми существенными качествами советского человека. Что это за качества? Например, если они ещё будут приставать ко мне с вопросами о моей партийности, я пошлю их на... Они рассмеялись, ибо это русское слово из трех букв знали хорошо. Но смеялись они не над тем, что я его употребил, а над тем, что оно у нас считается неприличным.

С чего все началось

Меня попросили рассказать о подготовке таких советских агентов, как я. Обычный советский человек, сказал я, всем ходом своей жизни обучается три дела делать без специальной подготовки: руководить, критиковать режим и быть агентом КГБ. Допрашивающие посмеялись, но попросили все же рассказать, как меня вербовали и инструктировали. Выполняю их просьбу.

Это был обычный присутственный день, т.е. день недели, в который я обязан был явиться в своё учреждение и расписаться в книге прихода-ухода. Если никаких заседаний в такой день не было, я тут же покидал учреждение и занимался тем и там, чем и где сочту нужным. Обычно я возвращался домой, кое-что писал. Делал я это процентов на десять из тщеславия, процентов на пятьдесят — по привычке и от нечего делать, процентов на сорок — чтобы выполнить мой индивидуальный план в учреждении и сохранить своё удобное положение старшего научного сотрудника. Это положение я занял всего три года назад и очень дорожил им, поскольку моя зарплата резко увеличилась, и я получил два библиотечных дня в неделю. Библиотечные дни — это дни, когда мне не нужно было даже расписываться в книге прихода-ухода. Обычно я в эти дни спал до полудня, а потом использовал время по своему усмотрению. Несколько дней в месяц мне все же приходилось проводить в учреждении. Это дни, когда бывали деловые заседания, партийные и профсоюзные собрания, учёные советы, вызовы в дирекцию и прочие пустяки. Пара вечеров в месяц пропадала на общественную работу, один день — на чрезвычайные события (встреча или проводы важных персон, работа на овощной базе или субботник). Жизнь была, короче говоря, — умирать не надо. Я лишь после того, как лишился этого, понял, что именно потерял. Если бы я здесь получил кафедру или даже целый институт, я не приблизился бы и наполовину к тому блаженному положению, какое занимал в Москве. А вы ещё спрашиваете, почему наш народ поддерживает советский строй.

Итак, это был обычный присутственный день. Пришёл я в учреждение, расписался в графе прихода (и заодно — в графе ухода). Решил по городу поболтаться. Начал компаньона подыскивать. Но мои обычные спутники куда-то исчезли, а с кем попало идти не хотелось. Я позвонил Вдохновителю. «Скучно, — сказал, — может быть, встретимся?» — «Идёт, — сказал он. — Через полчаса у „Националя“.

Компаньон

Вот, между прочим, ещё одно великое достоинство советского образа жизни: если вам нечего делать (а это бывает часто) и вам хочется найти компаньона по безделью (а бездельничать в одиночку трудно), вы всегда найдёте такого же бездельника-трепача, как вы сами, который способен убить на болтовню с вами целый день. На Западе такое исключено. Хочешь с кем-то поговорить, назначай точное время. Полчаса или час прошло, и прощай. Здешние бездельники почему-то все ужасно занятые люди. За все время жизни здесь мне не удалось ни разу побродить-поболтать с местными бездельниками. Только с нашими отечественными. А они под влиянием Запада тоже начали изображать занятость. Скучно, господа! Что это за жизнь? Ради чего все происходит?

Устроились мы с Вдохновителем в «Национале». Немного выпили. Слегка закусили. Заказали ещё. Опять-таки наше советское явление — кутить до последнего и сверх того, в долг. Здесь же — выпили по стаканчику, сожрали по бифштексу, и гуд бай. А там, у нас, — до закрытия, до выворачивания карманов. Это я только сейчас начал понимать достоинства советской жизни. А тогда я это ни в грош не ценил. Как говорится, что имеем — не жалеем, потеряем — плачем.

— Скучно, — сказал я. — Люди по Парижу бродят, устрицы жрут, с негритянками спят, «Плейбой» листают. А мы?! Тоска зелёная. И впереди ничего не светит. Ты помог бы мне, что ли, за границу на пару недель съездить. Кстати, почему меня перестали пускать? Я же языки знаю. Отчёты километрами могу строчить. Не сбегу.

— Кто-то «телегу» на тебя накатал. Но у меня есть идея насчёт тебя. И то, что тебя перестали пускать, в твою пользу. За диссидента сойдёшь.

— Не хочу в диссиденты.

— Не дури. Если надо, и диссидентом станешь. Ходит слух, что ты — полуеврей.

— Чушь!

— Знаю. Слух есть, и это хорошо. А что, если ты захочешь на родину предков?

— Ни под каким видом!

— Израиль — только для проформы. Осядешь в Европе. Мир посмотришь. Устриц пожрёшь. С негритянками переспишь. Свобода. Романтика. Красота. Что тебе ещё нужно?!

— Кто мне пришлёт приглашение? И кто поверит, что я — еврей?!

— Приглашение получишь в два дня.

— Моя бывшая жена не даст разрешения. Все алименты потребует вперёд.

— Это мы уладим.

— Но меня же там сразу арестуют!

— Не надейся.

— А цель?

— Вот тебе телефончик. Позвони завтра утречком.

Решающий разговор

На другое утро я позвонил по телефону, который мне дал Вдохновитель. Через час я сидел в кагэбэвс-кой квартире, предназначенной для встреч офицеров КГБ с интересующими их людьми и с осведомителями, и беседовал с... Назову этого человека, допустим, Генералом. «Мы вас изучаем давно, — сказал Генерал. — Ваша кандидатура одобрена самим... Что от вас потребуется сейчас? Познакомьтесь с... (он назвал имена диссидентов, делающих какой-то нелегальный журнал). Дадите им в журнал критическую статью. Подпишете какое-нибудь обличительное письмо или воззвание. Из партии вас исключат, с работы уволят. Будет обыск, допрос, в общем, все, что положено для создания репутации диссидента. Указать точное место жительства на Западе мы вам не можем — это зависит от стечения обстоятельств. Ваша задача — зацепиться где-то, осесть достаточно прочно и найти источники существования. Живите. Наблюдайте. Знакомьтесь с людьми. Одним словом, действуйте сообразно обстоятельствам... Вы должны раз и навсегда понять следующее. Миру предстоят невиданные ранее битвы за жизнь. Мы обязаны быть готовыми к ним в любую минуту и прежде других. Потому мы должны уже сейчас проникнуть во все поры Запада. Мы должны знать о нем все. Должны использовать любые возможности, чтобы ослабить и деморализовать его, разрыхлить, разъединить, посеять хаос и растерянность, запугать. Должны взять у него все, необходимое нам для существования и подготовки к будущим сражениям с ним. Вы — солдат нашей Великой Армии, наступающей на Запад, авангард нашей атакующей армии...» Потом Генерал велел помощнику устроить мне встречу с бывшим советским шпионом, работавшим много лет в Западной Германии.

Разговор с бывшим шпионом

— Почему вы работали в Западной Германии? Вы же русский. Неужели восточногерманских шпионов не хватает?

— Хватает. Но они используются нами в основном для отвлечения внимания и политических акций. Самые важные дела мы делаем сами.

— Странно. Мне казалось, что...

— То, как у нас представляют деятельность наших шпионов на Западе, не имеет ничего общего с реальностью.

— Так уж и ничего. Хотя бы что-то похожее должно быть...

— Конечно, в каких-то пустяках сходство есть. Но по существу, повторяю и настаиваю, ничего похожего. Я ведь больше десяти лет проработал в Западной Германии.

— А где вы там были?

— Жил в М. Город сравнительно небольшой. А знаете, сколько там было наших штатных разведчиков? Больше десяти было только в моей группе. А кто знает, может быть, там были ещё и другие. И по крайней мере двадцать человек оказывали нам отдельные услуги.

— Кошмар! На такой городишко — и такая огромная шпионская сеть! Это же очень дорого!

— Кто это вам сказал, что дорого?! Нашему государству это ни копейки не стоило. Мы же все работали в немецких учреждениях и фирмах и получали за это немалые денежки. Так что нас содержала сама Германия. Более того, многие из нас даже сдавали часть заработанных денег государству. Нашему, конечно. Один из наших агентов, например, работал профессором в университете. Имел пять тысяч марок в месяц. После выплаты налогов, страховки и платы за квартиру у него оставалось чистыми две с половиной тысячи. Так вот тысячу он сдавал. А другой наш агент прошёл даже в правление крупной фирмы и сдавал ежемесячно три тысячи марок.

— А эти двадцать помощников — кто они? Добровольцы? По принуждению?

— Кто как. Отчасти добровольцы, отчасти вынужденно, отчасти даже не ведая того.

— А как вы там оказались?

— Сопровождал группу наших учёных на конгресс и, как говорится, избрал свободу.

— Но ведь немцы тоже не дураки. Они должны были догадываться, кто вы такой.

— А я и не скрывал. Вы начитались наших книжек и насмотрелись наших фильмов и думаете по наивности, что надо свою причастность к КГБ скрывать. Как раз наоборот. На Западе больше любят причастных, чем чистеньких. Чистеньким не верят. Вот, представьте себе, вы — сотрудник ихней контрразведки. Я прихожу и говорю, что я — офицер КГБ, хочу остаться здесь, готов рассказать все, что мне известно.

Что вы сделаете? Проверка? Проверяйте! Вся моя информация будет достоверной и даже весьма ценной. Будете подозревать и следить? Подозревайте и следите! А что это вам даст? Немцы все время моего пребывания в М. были уверены, что я остался с заданием. Но им было выгоднее иметь такого нашего шпиона, как я, чем такого, которого надо ещё выявлять. Кроме того, я им тоже время от времени оказывал услуги, и они закрывали глаза на некоторые мои делишки. Они ведь тоже люди, им ведь тоже нужно перед своим начальством изображать успешную деятельность.

— А почему вы вернулись? Провал?

— Нет, провалы практически исключены. Приехал в Москву отдохнуть, семью повидать. А тут нашёлся претендент, который захотел пожить на Западе и сделать за счёт этого скачок в карьере здесь. У него оказались сильные покровители. И его послали вместо меня. Придрались к моему маленькому пьяному скандальчику здесь.

— И этот человек попал на ваше место?

— Нет, конечно. Тут есть своя техника. Я вернулся в Германию. Под подходящим предлогом уволился из фирмы, где работал. Переехал сначала в Англию, затем — в Москву. Просто мой пост переместили в тот город, где удалось зацепиться моему преемнику. На Западе это не проблема.

— Был ли у вас там страх разоблачения?

— Разоблачения теперь суть особые политические акции. Если бы меня избрали для разоблачённого шпиона, получил бы срок. А тюрьмы у них — что наши санатории. Потом обменяли бы на своего шпиона или предложили бы работать на них и выпустили бы. Время романтических шпионов прошло.

— А как насчёт конспирации?

— Ты можешь на всю Европу кричать, что ты — советский шпион. Плакат можешь носить «Я — советский шпион». Посмеются, в газетах, может быть, напечатают. Не в серьёзных, конечно, в бульварных. И все! Даже обидно.

— Так, значит, никакого риска? Никаких трудностей? Сплошной курорт?

— И риск есть. И трудности. Но совсем другие. Это надо испытать на своей собственной шкуре.

— А вообще, стоит это дело того, чтобы?..

— Конечно стоит! Если есть хоть малейший шанс, соглашайся на любых условиях! Лучше там подохнуть, чем тут прозябать.

На высшем уровне

Перед отъездом со мной беседовало высокопоставленное лицо. Назову его Секретарём. В кабинете висел огромный портрет Брежнева, поменьше — Ленина и ещё меньше — Маркса. Портрет Маркса выглядел тут совсем неуместным. Казалось, что Маркс заговорщицки смотрит на меня, понимает моё положение и сочувствует. «Соглашайся на все, — выражал его взгляд, — на Западе при всех обстоятельствах жить лучше, чем здесь, на родине воплощения моих идей. И постарайся внушить западным идиотам, чтобы они позабыли мои дурацкие идеи». Секретарь говорил обычные банальности, пожелал мне успеха и оставил наедине с помощником.

— Неужели он каждого так напутствует?

— Только в порядке исключения.

— Расшифруй мне смысл напутствия.

— Старайся там замутить воду. Говори так, чтобы нельзя было понять, где правда, а где ложь. Когда в массах людей наступает помутнение умов, их легко направить в нужном нам направлении.

— Но ведь этим помутнением может воспользоваться и противник!

— Он и пользуется этим. Но для себя, а не против нас. И надо изо дня в день внушать западным людям, что мы всесильны.

— Но это может пробудить страх и усилить бдительность!

— Верно. Но в большей мере это деморализует людей и облегчает работу. Люди охотнее помогают всесильному врагу, чем слабому другу. И не стесняйся насчёт чепухи. Побольше сенсаций. Например, известный тебе недоучившийся советский студент сболтнул невероятную чушь, будто Советский Союз скоро развалится и перестанет существовать. Хотя скорую кончину Советскому Союзу предрекали с первого дня его существования, хотя многие предрекатели сами были уничтожены и разгромлены тем же «колоссом на глиняных ногах», Запад не извлёк из этого уроков. По поводу пророчества советского студента на Западе подняли невероятный шум. До сих пор успокоиться не могут. Ещё бы! Это же так хорошо. Советский Союз без особых усилий со стороны Запада сам скоро перестанет существовать. Китайцы сделают это на благо Запада. Так что можно по-прежнему жить на Западе на высоком бытовом уровне, не надо тратиться на оборону, не надо себя ограничивать в быту, не надо служить в армии. Теперь все видят, что идея недоучившегося советского студента есть очередная чушь. И в Западной Европе боятся того, что в том году, в каком, по мысли студента, должен прекратить существование Советский Союз, сама Европа вряд ли уцелеет в нынешнем виде. Но эта идея свою роль сыграла. Она внесла свою долю в пацифистские умонастроения Запада. Такие сенсации нам очень полезны. Надо и впредь выдумывать нечто аналогичное и других на это провоцировать. Сейчас один наш «разоблачитель» готовит сенсационную книжку о психологическом и бактериологическом оружии у нас. Пусть готовит! Мы ему сами кое-какие материальчики подкидываем. Представляешь, какая там паника начнётся, когда книжка появится! Надо, конечно, момент подходящий выбрать.

— А Сам знает об этой установке?

— А как же! Санкционировано на высшем уровне. Твоей миссии придаётся серьёзное значение. Поздравляю. И желаю удачи.

Принципы отбора

Почему именно на меня пал выбор в КГБ, спрашивают меня. Я пожимаю плечами. Я устал объяснять банальные, с моей точки зрения, но непостижимые, с точки зрения моих допрашивателей, вещи. Если бы выбор пал только на меня, я бы, может быть, смог бы ответить на их вопрос. Но выбор пал на многих. Есть общие критерии отбора, касающиеся множеств индивидов. Но их нельзя непосредственно применять к каждому индивиду по отдельности. Про меня мог вспомнить какой-нибудь член КИ, и этого оказалось достаточно, чтобы включить меня в список кандидатов на засылку на Запад с целью проведения какой-то операции. И иногда судьба человека решается на уровне шутки. Рассматривают, например, группу «прохвостов» вроде Энтузиаста. «А что, если мы запустим на Запад этого параноика-еврокоммуниста, — говорит член комиссии, склонный к юмору. — Представляете, как он там насиловать всех начнёт! Взвоют!» — «Ха-ха-ха! Верно! — заливается смехом другой член особой комиссии. — И пусть он вывезет все свои „документы“. Пусть там на этот маразм полюбуются!» — «Ха-ха-ха! Одобряю, — говорит, усмехаясь, председатель комиссии. — Пусть себе катится на свой желанный Запад. Атмосфера у нас чище будет».

А если уж вы хотите познать общие кагэбэвские принципы отбора людей для выброса и заброса на Запад, посмотрите на тех, кто на самом деле выехал, куда выехал, где и как пристроился, чем занимается, кому и как пакостит или помогает.

Гомосос

Когда я говорил допрашивающим, что гомососы суть прирождённые руководители, критики режима и агенты секретных служб, я не шутил. И никогда не учился ни одной из этих форм деятельности, но мог бы исполнять любую. Некоторые сотрудники ЦК и КГБ начинали свою карьеру с критики режима. Вдохновитель в юности был членом «террористической» группы. Следователь, который вёл их дело, заметил способности Вдохновителя и привлёк его к работе в Органах. Некоторое время его специализацией был внутренний терроризм. По окончании аспирантуры его перевели в отдел организации терроризма на Западе. Он ушёл из этого отдела «по причинам морального порядка», что повредило его карьере. Я ему верю насчёт «моральных» причин. Он — гомосос. А гомосос и не на такое ещё способен.

Вдохновитель ушёл из отдела терроризма действительно из моральных соображений. Но он осуждал не сами методы террора, а своих сослуживцев, которые работали плохо, занимались склоками и очковтирательством. Он мечтал о создании эффективной службы по регулярному, а не спорадическому устранению видных личностей Запада. На первых порах, думал он, можно устранять по одной особе в месяц. Постепенно производительность можно довести до четырех персон в месяц. Через несколько лет Запад оцепенел бы от ужаса. Американских президентов можно было бы стрелять ежегодно. «Это, — говорил он, — тренировка для начинающих». — «А зачем же их стрелять?» — спросил я. «А почему бы не стрелять, если есть возможность, — сказал он. — Лишь бы убрать, а пользу из этого мы какую-нибудь да извлечём». — «Чьих рук дело убийство Кеннеди?» — спросил я. «Мы сами ни к чему не прикасаемся руками в таких случаях, — сказал он. — Но ни одно крупное покушение в мире не происходит без нашего участия. Вспомни об Освальде. Пусть он — ширма. Но ведь чтобы план убийства Кеннеди зародился, нужен был человек вроде Освальда. Именно он заронил в головы тех, кто хотел убрать Кеннеди, мысль, что покушение можно изобразить как „руку Москвы“. А это стимулировало саму подготовку покушения. Подать надежду заговорщикам свалить все на Москву, но исключить возможность сделать это официально, — вот эта задачка уже для специалистов высокого класса. Желающих совершать политические покушения в мире всегда достаточно. Суметь заметить их и направить, а самим вылезти сухим из воды, — тут нужна серьёзная наука».