Декабрь, 1916

Четверг, 1 декабря (14 декабря). [1]

Мемуары Палеолога [2]

Император вверил портфель министра иностранных дел государственному контролеру, Николаю Николаевичу Покровскому. Выбор неожиданный. Покровскому шестьдесят лет; он всю жизнь занят был вопросами, касающимися финансов и государственного контроля; у него нет никакого представления о делах внешних и дипломатии; но, с этой оговоркой, очень важной в настоящий момент, я ничего не имею против его назначения. Во-первых, это -- человек осторожный, умный и трудолюбивый, вполне преданный Аллиансу. Затем в личных отношениях это -- человек редких качеств, душевный и скромный, с небольшой долей насмешливого лукавства. Без состояния, обремененный семьей, он ведет жизнь самую простую, самую приличную. За тридцать пять лет, с тех пор, как он служит в государственном контроле, его никогда не коснулась даже тень подозрения.


Дневники Николая [3]

В 9 1/2 отправился в Петроград и на Фарфоровый и Стеклянный завод. Главным образом заинтересован был способом производства оптического стекла для военного и морского ведомств. Обошел все здания и под конец осмотрел бегло музей завода. Провел там ровно два часа и остался очень доволен постановкой дела. Вернулся в Ц. Село в 1 1/2 и позавтракал с Аликс. Погулял с дочерьми, была слякоть и мокрота. В 6 час. принял Мамантова. Обедали в 7 1/2, так как Элла должна была поспеть на поезд. Читал и клеил в альбом.



Пятница, 2 декабря (15 декабря).

Мемуары Палеолога

Вступая в отправление своих обязанностей, Покровский произнес сегодня в Думе в самом непоколебимом тоне речь, в которой доказывал иллюзорный и предательский характер немецкого предложения: "Державы Антанты, сказал он, заявляют о своей непоколебимой воле продолжать войну до окончательной победы. Наши бесчисленные жертвы оказались бы напрасными, если бы мы заключили преждевременный мир с противником, истощенным, но еще не побежденным". Эти слова, представляющие такой счастливый контраст с двусмысленным и лукавым языком Штюрмера, произвели сильное впечатление на Думу; важно было произнести их, чтобы уничтожить эффект немецкой инициативы. Я все еще вынужден не покидать постели и у меня не было недостатка в визитах. Со всех сторон до меня доходит одна и та же нота: "Очень важный результат составляет уже один тот факт, что вопрос о мире поставлен перед общественным мнением. Умы, таким образом, постепенно подготовляются к благоразумным решениям".


Дневники Николая
Утром до прогулки ко мне пришел Воейков. От 11 ч. до часа принял Трепова, Барка, Половцова — тов. м[инистра] и. д. и Шаховского. Завтракал Тотлебен (деж.). Гуляли рядом с шарабанчиком Аликс. В 4 ч. принял Покровского, назначенного мин(истром) ин. д., а после чая сен. Кобылинского по Человеколюбивому О[бщес]тву. Читал. Вечер провели у Ани в беседе с Григорием.



Суббота, 3 декабря (16 декабря).

Мемуары Палеолога

Покровский был у меня сегодня днем. Я поздравляю его с твердым и откровенным заявлением, которое он сделал вчера в Думе.

-- Я точно сообразовался,-- ответил он, -- с приказаниями его величества императора, с которым я имею честь быть вполне согласным во взглядах. Его величество решил не позволять больше сомневаться в его воле, которая вам известна; император дал мне на этот счет самые категорические инструкции; он даже поручил мне представить ему без замедления проект манифеста, оповещающего армию о том, что Германия просит мира. Затем мы заговорили об ответе, который надо будет дать на ноту германской коалиции. Не установив еще своего мнения на этот счет, Покровский полагает, что военное положение, или как говорят немцы, "карта войны" не позволяет нам еще точно выразить наши требования и что мы поступим благоразумно, если будем держаться общих терминов, как "материальные и моральные возмещения..., политические и экономические гарантии" и пр.


Дневники Николая
Утро было легкое. Погулял 20 мин. Принял Шуваева, а потом Бориса, после поездки его на Кавказский фронт и в Персию. Он завтракал. Сделали прогулку в парке все вместе. Темнота была такая, что за завтраком пришлось осветить комнату. В 4 ч. принял нового Госуд. контролера феодосьева; затем д. Павла с докладом. После чая читал. В 6 1/2 отправились ко всенощной. Занимался еще после обеда. Вечером окончил с Марией вклеивание в свой альбом фотографий.



Понедельник, 5 декабря (18 декабря).

Мемуары Палеолога

Б., наблюдающий довольно близко рабочее движение, обращает мое внимание на возрастающую тенденцию вождей социалистических групп освободиться от контроля Думы и организовать свою программу действия вне легальных рамок. Чхеидзе и Керенский повторяют: "Кадеты не имеют никакого представления о пролетариате. Из ничего ничего не сделаешь". В настоящее время эти вожди главные усилия своей пропаганды направляют на армию, доказывая ей, что в ее интересах вступить в союз с рабочими, чтоб обеспечить крестьянству, представительницей которого она является, торжество его аграрных требований. В казармах в изобилии распространяются брошюры на классическую тему: "Земля принадлежит трудящимся. Она возвращается им по праву и, следовательно, без выкупа; не выкупается собственность, которая была отнята. Только революция может совершить эту великую социальную реформу".

Я спрашиваю Б., имеет ли тенденция распространиться в армии "пораженческая" теория знаменитого Ленина, нашедшего убежище в Женеве.

-- Нет, -- говорит он мне, -- эта теория поддерживается здесь лишь несколькими неистовыми, которых считают подкупленными Германией... или "охранкой". Пораженцы, как их называют, составляют лишь самое незначительное меньшинство в социал-демократической партии.

Между Маасом и Вевр французы перешли 14 декабря в сильное наступление. Германский фронт был отодвинут на расстоянии 10 километров на 3 километра вглубь. Число пленных около 12.000.



Четверг, 8 декабря (21 декабря).

Мемуары Палеолога

Ежедневно два-три раза Протопопов просит аудиенции у царицы под тем предлогом, будто должен сделать ей доклад и просить ее советов. На днях, едва войдя к ней, он бросился перед ней на колена, воскликнув: -- О, ваше величество, я вижу за вами Христа.


Дневники Николая

Хорошее солнечное утро. Хотелось погулять, а пришлось идти на доклад. После завтрака осматривал образцы новой автомат, винтовки и ружья-пулемета. Прогулка была там же, где и вчера. Обедали франц. адмирал фурниэ и 3 офицера, возвращающиеся из Румынии. Вечером принял Озерова. Читал.



Пятница, 9 декабря (22 декабря).

Мемуары Палеолога

Президент Соединенных Штатов предложил вчера всем правительствам воюющих держав сообщить "свои взгляды на условия, на которых войне мог бы быть положен конец". Президент Вильсон подчеркивает, что он "не предлагает мира", что он не предлагает "даже посредничества", что он всего только зондирует почву, чтоб выяснить, далеко ли еще до столь желанной "гавани мира".


Дневники Николая
Такая же погода. Доклад окончился во время перед завтраком. Едучи с Алексеем к старой Ставке, остановились и зашли приложиться к здешней чудотворной иконе Божией Матери. Хорошо прогулялся по большаку, пока он играл в лесу дачи Бекаревича. После чая принял Маркова по финлянд. делам. Вечером читал.



Суббота, 10 декабря (23 декабря).

Мемуары Палеолога

Сегодня утром я получил из Парижа проект ответа на американскую ноту. Отдав должное чувствам, одушевляющим Вильсона, Бриан протестует против "уподобления", которое как будто проводит нота между двумя группами воюющих, между тем как вся ответственность за нападение падает лишь на одну из этих групп. Затем он определяет "высшие цели", которые поставили себе союзники. Цели эти включают: полную независимость Польши, Сербии и Черногории, со всеми возмещениями, на какие они имеют право; эвакуацию занятых территорий во Франции, в России и в Румынии, со справедливыми репарациями; реорганизацию Европы по принципу национальностей и права народов на свободное экономическое развитие; возвращение территорий, отнятых некогда у союзников силой или против воли населения; освобождение итальянцев, славян, румын, чехословаков; освобождение народов, страдающих под оттоманской тиранией; изгнание турок из Европы; восстановление Польши в ее национальных границах. Час спустя я в кабинете Покровского, где я назначил свидание Бьюкенену. Я им читаю проект Бриана. Они слушают меня с величайшим вниманием. И чем дальше я читаю, тем более оживляются их лица. Когда я кончил, оба одновременно восклицают:

-- Браво, прекрасно!.. Вот каким языком надо говорить... Вот что надо заявить перед всем миром!

В это время приходит мой итальянский коллега. Покровский, которому я передал копию проекта, перечитывает его вслух, смакуя каждую фразу. Карлотти горячо одобряет. Прежде чем формулировать свое официальное и окончательное мнение, Покровский просит у меня времени на размышление. Я настаиваю, чтоб он дал мне, по крайней мере, принципиальное согласие, которым Бриан мог бы воспользоваться перед президентом Вильсоном. В самом деле, мы очень заинтересованы в том, чтоб не оттягивать ответа для того, чтоб помешать германофильским интригам, которые лихорадочно обрабатывают американское общественное мнение.

-- Ну, что же, хорошо! -- говорит он мне. -- Благоволите телеграфировать г. Бриану, что я, в общем, одобряю его проект и даже в восхищении от него. Но я оставляю за собой право предложить ему несколько чисто формальных изменений в параграфах, касающихся особенно близко России, например, в тех, где идет речь о Польше и Армении.

Уезжая, я беру в свой экипаж Бьюкенена. Мы озабочены и молчим. Одна и та же идея пришла нам в голову одновременно: как мы еще далеки от того, чтоб увидеть осуществление этой великолепной программы мира! Потому что, в конце концов, здесь все идет чем дальше, тем хуже. Мы сообщаем друг другу последние известия: они прискорбны. Земский и Городской Союзы, эти крупные частные организации, которые с начала войны так замечательно содействовали продовольствованию армии и населения, должны объединиться на съезде в Москве на будущей неделе. Полиция запретила этот съезд. Между тем, оба союза представляют все, что есть самого здорового, самого серьезного, самого активного в русском обществе.

Зато влияние Протопопова дошло до апогея. Он сам возложил на себя командировку в провинцию, чтоб избежать всякого контакта с Думой и одновременно преподать губернаторам несколько благих поучений. Один, из моих друзей, который был у меня вчера и который прибыл из Москвы, рассказал мне, что там крайне раздражены против императрицы. В салонах, в магазинах, в кафе открыто заявляют, что "немка" губит Россию и что ее надо запереть на замок, как сумасшедшую. Об императоре не стесняются говорить, что он хорошо бы сделал, если б подумал об участи Павла I.


Дневники Николая

Снег шел целый день. После доклада принял ген. Меллер-Зако-мельского. Прогулку сделали к арх [иерейскому] лесу. Сильно дул ветер, пока дошли до леса, снег залеплял глаза и правые уши. До обеда принял Трепова. После — его вместе с Гурко по вопросу жел. дор. управления на фронте. Читал.


Понедельник, 12 декабря (25 декабря).

Мемуары Палеолога

Как мне сообщил Покровский еще 16-го текущего месяца, император обращается сегодня с манифестом к своим сухопутным и морским войскам, чтоб возвестить им, что Германия предлагает мир, и чтоб еще раз подтвердить свое решение продолжать войну до полной победы. "Час мира еще не наступил, -- говорит он в манифесте. -- Неприятель еще не изгнан из занятых им областей. Россия еще не осуществила задач, поставленных этой войной, т.е. овладения Константинополем и проливами, а также восстановления свободной Польши в составе ее трех частей".

Заключение отличается характером патетическим и индивидуальным, очень резко выделяющимся из бесцветной банальности этого рода документов: "Мы остаемся непоколебимы в нашей уверенности в победе. Бог благословит оружие наше: он покроет его вечной славой и даст нам мир, достойный ваших славных подвигов, мои славные войска, такой мир, что будущие поколения благословят вашу святую память". Этот благородный и мужественный язык не преминет найти отклик в народном сознании. Он оставляет во мне, однако, тревожное впечатление. Император слишком рассудителен, чтоб не отдавать себе отчета в том, что румынская катастрофа лишила его всяких шансов на приобретение Константинополя и что его народ давно отказался от мечты о Византии. В таком случае, зачем это торжественное упоминание о проекте, неосуществимость которого он знает лучше кого бы то ни было. Хотел ли он, говоря таким образом, реагировать против распространения нерасположения, усиливающегося по отношению к нему среди преданнейших слуг династии? Или же, чувствуя себя погибшим, "покинутым богом", он хотел в последнем акте резюмировать своего рода политическое завещание, мотивы национального величия и национального достоинства, подвергшие русский народ испытанию этой войны. Я очень склонен к этой последней гипотезе.

Румыны до сих пор не в состоянии были задержать австро-германского натиска; наступление на Серет продолжается.



Вторник. 13-го декабря (26 декабря).

Дневники Николая

Погода стояла мягкая. К завтраку приехал Кирилл и Н. П. [Саблин] из Одессы. Прогулка была известная к арх[иерейскому] лесу с игрой в санках. Д. Павел имел доклад у меня до чая. В 6 час. поехали в кинематограф — картины из “Таинственной руки” были интересны. После обеда занимался долго.



Среда, 14 декабря (27 декабря).

Мемуары Палеолога

Конференция союзников должна собраться в Петрограде к концу января. Представителями французского правительства будут Думер, сенатор, бывший председатель совета, бывший министр иностранных дел, и генерал Кастельно. Имея в виду инструкции, которые будут даны делегатам, я сообщаю Бриану несколько моих личных соображений.

Подтвердив ему, что император по-прежнему полон решимости продолжать войну, я заявляю, что постоянство его намерений не составляет, однако, для нас достаточной гарантии. "На практике" император беспрерывно делает ошибки. То ли он из слабости уступает настояниям императрицы; то ли у него нет ума и воли, достаточно сильных для того, чтоб справиться со своей бюрократией,-- он поминутно совершает или позволяет совершать акты, противоречащие его политике. В области внутренних дел он предоставляет управление общественным мнением министрам, заведомо скомпрометировавшим себя расположением к Германии, как г. Штюрмер и г. Протопопов, не считая очага германских интриг, которые он терпит в собственном дворце. В области экономической и промышленной он подписывает все, что ему подсовывают. А если иностранное правительство получит от него обещание, которое неприятно его администрации, последней ничего не стоит добиться утверждения решения, косвенно игнорирующего это обещание.

В военной области румынский случай типичен. Вот уже больше шести месяцев председатель Республики, король Георг, послы Франции и Англии ему повторяют, что положение на Дунае имеет решающее значение, что Россия первая заинтересована в том, чтоб пробиться к Софии, так как от этого зависит завоевание Константинополя, и пр. Он обещает все, чего просят. И на этом кончается его личное действие. Это бессилие, или эта беззаботность по части воплощения своих идей в положительные факты, причиняет нам огромный вред. В то время, как Франция из всех сил налегает на хомут союза, Россия делает лишь половину или треть усилий, на которые она способна.

Это положение тем серьезнее, что заключительная фаза войны, может быть, началась и, в таком случае, важно знать, будет ли у России время наверстать все, что она потеряла раньше, чем решится участь Востока. Итак, я желаю, чтобы на совещаниях предстоящей конференции делегаты правительства республики постарались заставить императорское правительство принять программу очень точную и очень подробную, которая, в некотором роде, вооружила бы императора против слабости его характера и против предательского влияния его бюрократии. Относительно дипломатических гарантий, которыми мы, по моему, должны были бы запастись по отношению к России, вы знаете мое мнение; я не буду к нему возвращаться. Что касается области стратегической, то нахождение генерала Гурко во главе Штаба Верховного Главнокомандующего позволяет нам надеяться, что можно будет составить план очень точный и очень обстоятельный. Точно так же председатель совета министров, г. Трепов, облегчит нам заключение подробного соглашения по вопросам военного производства, транспорта и снабжения".



Четверг, 15 декабря (28 декабря).

Мемуары Палеолога

Вот уже несколько раз меня расспрашивают о сношениях Бьюкенена с либеральными партиями и даже, серьезнейшим тоном, спрашивают меня, не работает ли он тайно в пользу революции. Я каждый раз всеми силами протестую.

Во-первых, в моих ежедневных беседах с ним, таких сердечных и полных доверия, я никогда не замечал ни малейшего слова, ни малейшего намека, который позволил бы мне думать, что он завел сношения с революционными вожаками. Затем, все, что мне известно о его характере, достаточно было бы, чтобы отвергнуть приписываемую ему роль. Мы завязали знакомство в 1907 г.; мы были коллегами в Софии в течение четырех лет и мы вместе пережили опасный кризис болгарской независимости; мы продолжаем здесь уже три года тесное сотрудничество: мы, значит, взаимно испытали друг друга. И я не знаю более милого человека, более совершенного джентльмена, чем Джордж Бьюкенен. Он -- воплощение прямоты и лояльности; он считал бы позором для себя интриговать против монарха, при котором он аккредитован. Старый князь В., которому я только что говорил это, возражает мне с видом угрюмым:

-- Но если его правительство приказало ему поощрять анархистов, он, ведь, должен это сделать.

Я отвечаю:

-- Если бы его правительство приказало ему украсть вилку, когда он обедает у императора, вы думаете, он повиновался бы? Обвинение, которое реакционеры направляют теперь против Бьюкенена, имеет прецедент в истории. После убийства Павла I уверяли, что заговор был составлен и организован британским правительством. Легенда скоро распространилась; несколько лет спустя это была почти официальная истина. Прибавляли даже точные подробности: посол, лорд Уитворт, лично организовал покушение и субсидировал его участников при посредстве своей возлюбленной, прекрасной Ольги Жеребцовой, сестры одного из заговорщиков, Платона Зубова. Забывали, что лорд Уитворт покинул Россию в апреле 1800 г., т.е. за одиннадцать месяцев до драмы...


Дневники Николая
Погода была отличная, тихая, 3° мороза. До доклада ген. Свяцкий показывал свои легкие щиты, носимые и возимые. После завтрака принял румынского поел. Диаманди. Прогулка была по Бобруйскому шоссе до леса, до кот. я дошел пешком. Д. Павел пил чай. Читал и принял Боткина. Вечером занимался.



Пятница, 16 декабря (29 декабря).

Мемуары Палеолога

Земский и Городской Союзы, коих съезд недавно был запрещен приняли, тем не менее, втайне декларацию, которая распространяется в публике и главный пункт коей гласит: "Наше спасение -- в глубоком сознании нашей ответственности перед родиной. Когда власть становится препятствием на пути к победе, ответственность за судьбу России падает на всю страну в целом. Правительство, превратившись в орудие темных сил, ведет Россию к гибели и колеблет императорский трон. Необходимо создать правительство, достойное великого народа в один из самых серьезных моментов его истории. Пусть же Дума в решительной борьбе, начатой ею, оправдает ожидания страны. Нельзя терять ни одного дня". Графиня Р., проведшая три дня в Москве, где она заказывала себе платья у известной портнихи Ломановой, подтверждает то, что мне недавно сообщали о раздражении москвичей против царской фамилии: -- Я ежедневно обедала, -- говорит она, -- в различных кругах. Повсюду сплошной крик возмущения. Если бы царь показался в настоящее время на Красной площади, его встретили бы свистками. А царицу разорвали бы на куски. Великая княгиня такая добрая, сострадательная, чистая не решается больше выходить из своего монастыря. Рабочие обвиняют ее в том, что она морит народ голодом... Во всех классах общества чувствуется дыхание революции...


Дневники Николая
Утром было 7° мороза и яркое солнце, впрочем, скоро спрятавшееся. Завтракало трое новых англичан, француз и трое румын. Прогулка была по дороге на Оршу — Алексей играл в своем арх[иерейском] лесу. Прошел 6 верст. Обедал ген.-ад. Эверт. Вечером читал и писал Мама.



Суббота, 17 декабря (30 декабря).

Мемуары Палеолога

Около семи часов вечера превосходный осведомитель, состоящий у меня на службе сообщает мне, что сегодня ночью во время ужина во дворце Юсупова убили Распутина. Говорят, что убийцами являются: молодой князь Феликс Юсупов женившийся в 1914 г. на племяннице царя, вел. князь Димитрий Павлович и Пуришкевич, лидер крайней правой в Думе. В ужине принимали будто участие две или три женщины из общества. Новость пока еще хранится в строгой тайне. Прежде, чем телеграфировать в Париж, я стараюсь проверить только что полученное сообщение. Я тотчас отправляюсь к г-же Д.

Она телефонирует своей тетке, г-же Головиной, великой приятельнице и покровительнице Распутина. Заплаканный голос отвечает ей: -- Да, отец исчез сегодня ночью. Неизвестно, что с ним сталось... Это ужасное несчастье. Вечером новость распространяется в Яхт-Клубе. Великий князь Николай Михайлович отказывается ей поверить:

-- Десять раз уже, -- говорит он, -- нам объявляли о смерти Распутина. И каждый раз он воскресал могущественнее, чем когда-либо. Он все же телефонирует председателю совета министров Трепову, который ему отвечает:

-- Я знаю только, что Распутин исчез; я предполагаю, что его убили. Я не могу узнать ничего больше: дело взял в свои руки начальник "охранки".


Дневники Николая
Доклад был совсем короткий.

Завтракали все три главком. Прогулку сделали туда же в архиерейский лес. Вернулись домой в 4 1/2. После чая в штабе происходило совещание по военным вопросам до обеда и затем от 9 ч. до 12 1/2 ч.


Из мемуаров в.к. Александра Михайловича (Сандро) [4]

17 декабря рано утром мой адъютант вошел в столовую с широкой улыбкой на лице:

— Ваше Императорское Высочество, сказал он торжествующе: — Распутин убит прошлой ночью в дом вашего зятя, князя Феликса Юсупова.

— В дом Феликса? Вы уверены?

— Так точно! Полагаю, что вы должны испытывать большое удовлетворение по этому поводу, так как князь Юсупов убил Распутина собственноручно, и его соучастником был Великий Князь Дмитрий Павлович.

Невольно мысли мои обратились к моей любимой дочери Ирине, которая проживала в Крыму с родителями мужа. Мой адъютант удивился моей сдержанности. Он рассказывал, что жители Киева поздравляют друг друга с радостным событием на улице и восторгаются мужеством Феликса. Я этого ожидал, так как сам радовался тому, что Распутина уже более нет в живых, но в этом деле возникало два опасения. Как отнесется к убийству Распутина Императрица и в какой мере будет ответственна Царская Фамилия за преступление, совершенное при участии двух ее сочленов?

Я нашел вдовствующую Императрицу еще в спальне, и первый сообщил ей об убийстве Распутина.

— Нет? Нет? — вскочила она.

Когда она, слыхала что-нибудь тревожное, она всегда выражала свой страх и опасения этим полувопросительным, полувосклицательным: «Нет?»

На событие она реагировала точно так же как и я:

— Славу Богу, Распутин убран с дороги. Но нас ожидают теперь еще большие несчастья.

Мысль о том, что муж ее внучки и ее племянник обагрили руки кровью, причиняла ей большие страдания. Как Императрица она сочувствовала, но как христианка она не могла не быть против пролития крови, как бы ни были доблестны побуждения виновников. Мы решили просить Никки разрешить нам приехать в Петербург. Вскоре пришел из Царского Села утвердительный ответ. Никки покинул Ставку рано утром я поспешил к своей жене.



Воскресенье, 18 декабря (31 декабря).

Мемуары Палеолога

Тело Распутина все еще не найдено. Императрица вне себя от горя: она молила императора, находящегося в Могилеве, немедленно вернуться к ней. Мне подтверждают, что убийцы -- князь Феликс Юсупов, великий князь Димитрий и Пуришкевич. Ни одной дамы за ужином не было. Как же в таком случае заманили Распутина во дворец Юсупова?.. Судя по тому немногому, что мне известно, именно присутствие Пуришкевича сообщает драме ее настоящее значение, ее политический интерес. Великий князь Димитрий -- изящный молодой человек, двадцати пяти лет, энергичный пламенный патриот, способный проявить храбрость в бою, но легкомысленный, импульсивный и впутавшийся в эту историю, как мне кажется, сгоряча. Князь Феликс Юсупов, двадцати восьми лет, одарен живым умом и эстетическими наклонностями; но его диллетантизм слишком увлекается нездоровыми фантазиями, литературными образами Порока и Смерти; боюсь, что он в убийстве Распутина видел прежде всего сценарий, достойный его любимого автора, Оскара Уайльда. Во всяком случае, своими инстинктами, лицом, манерами он походит скорее на героя "Дориана Грея", чем на Брута или Лорензаччио.

Пуришкевич, которому перевалило за пятьдесят, напротив, человек идеи и действия. Он поборник православия и самодержавия. Он с силой и талантом поддерживает тезисы: "царь -- самодержец, посланный богом". В 1905 г. он был председателем знаменитой реакционной лиги "Союза Русского Народа" и это он вдохновлял и направлял страшные еврейские погромы. Его участие в убийстве Распутина освещает все поведение крайней правой в последнее время; оно показывает, что сторонники самодержавия, чувствуя, чем им грозят безумства императрицы, решили защищать императора, если понадобится, против его воли. Вечером я пошел в Мариинском театр, где шел живописный балет Чайковского "Спящая Красавица", с участием Смирновой. Естественно, только и разговор, что о вчерашней драме, и так как ничего определенного не знают, русское воображение разыгрывается во всю. Прыжки, пируэты и "арабески" Смирновой не так фантастичны, как рассказы, которые циркулируют в зале. В первом антракте советник итальянского посольства, граф Нани Мочениго, говорит мне:

-- Ну, что же, господин посол, мы, значит, вернулись к временам Парджиа?.. Не напоминает ли вам вчерашний ужин знаменитый пир в Имола?

-- Аналогия отдаленная. Тут не только разница в эпохе; тут, главным образом, разница цивилизаций и характеров. По коварству и вероломству вчерашнее покушение, бесспорно, достойно сатанинского Цезаря. Но это не bellissimo ingano, как говорил Валенспец. Не всякому дано величие в сладострастии и преступлении...


Дневники Николая
Утром было 14° мороза. После обедни пошёл к докладу Лукомского, нового ген.-квартирмейстера, а затем на заседание главнокоманд[ующих]. После завтрака оно продолжалось еще полтора часа. В 3½ поехали вдвоем в поезд. Через час уехали на север. День был солнечный при 17° мороза. В вагоне всё время читал.



Понедельник, 19 декабря (1 января 1917 г.)

Мемуары Палеолога

Если судить лишь по созвездиям русского неба, год начинается при дурных предзнаменованиях. Я констатирую везде беспокойство и уныние; войной больше не интересуются; в победу больше не верят; с покорностью ждут самых ужасных событий.
Сегодня утром я обсуждал с Покровским проект ответа на американскую ноту о наших целях войны. Мы ищем формулу по вопросу о Польше; я указываю на то, что полное восстановление польского государства, а, следовательно, отторжение Познани от Пруссии имеет капитальное значение; мы должны, значит, громко заявить о своих намерениях. Покровский согласен в принципе, но боится обязаться из боязни дать союзникам право вмешаться в дела Польши. Я со смехом возражаю ему:
-- Вы как будто заимствуете ваши аргументы у графа Нессельроде или князя Горчакова?
Он, тоже смеясь, отвечает мне:
-- Дайте мне еще несколько дней, чтоб я мог освободиться от этих архаических влияний.
Затем снова сделавшись серьезным, он перечитывает вполголоса проект, который мы только что обсуждали, и серьезно добавляет:
-- Все это прекрасно. Но как мы далеки от этого! Посмотрите настоящую действительность!..
Я утешаю его, как могу, указывая ему на то, что наша окончательная, полная победа зависит исключительно от нашей выдержки и нашей энергии.
Глубоко вздохнув, он продолжает:
-- Но посмотрите же, что здесь происходит!
По распоряжению императрицы, адъютант императора, генерал Максимович, арестовал вчера великого князя Дмитрия, который оставлен под надзор полиции в своем дворце на Невском проспекте.

Дневники Николая

Хорошо выспался. Мороз стоял крепкий. Всё время в вагоне читал. Прибыли в Царское село в 5 ч. Дорогая Аликс{*13} с дочерьми встретила и вместе поехали домой. После обеда принял Протопопова.



Вторник, 20 декабря (2 января 1917).

Мемуары Палеолога

Тело Распутина найдено вчера в льдах Малой Невки у Крестовского острова, возле дворца Белосельского.
Императрица до последнего момента надеялась, что "бог сохранит ей ее утешителя и единственного друга".
Полиция не разрешает печатать никаких подробностей драмы. Впрочем, "охранка" продолжает вести следствие в такой тайне, что еще сегодня утром председатель совета министров Трепов отвечал на нетерпеливые вопросы великого князя Николая Михайловича:
-- Клянусь вам ваше высочество, что все делается без меня и я ничего из следствия не знаю.
Народ, узнав третьего дня о смерти Распутина, торжествовал. Люди обнимались на улице, шли ставить свечи в Казанский собор.
Когда стало известно, что великий князь Дмитрий был в числе убийц, толпой бросились ставить свечи перед иконой св. Дмитрия.
Убийство Григория -- единственный предмет разговора в бесконечных хвостах женщин, в дождь и ветер ожидающих у дверей мясных и бакалейных лавок распределения мяса, чая, сахара и пр.
Они друг дружке рассказывают, что Распутин был брошен в Неву живым и одобряют это пословицей: "собаке собачья смерть".
Другая народная версия: "Распутин еще дышал, когда его бросили под лед в Неву. Это очень важно, потому что он, таким образом, никогда не будет святым"...
В русском народе держится поверье, что утопленники не могут быть причислены к лику святых. 


Дневники Николая
День простоял ясный и морозный — 14°. Утром принял англ.[ийского] полк.[овника] Ген.-адъютанта Georgie, кор.[оля] англ.[ийского], и затем Шуваева. Погулял перед завтраком и днём с детьми. В 4 ч. принял сен.[атора] Добровольского, кот[орый] назначается управляющим мин.[истерством] юстиции. В 6 час. принял Трепова.

После обеда вечер провели вместе.



Среда, 21 декабря (3 января 1917).

Мемуары Палеолога

Лишь только тело Распутина вытащили из Невы оно было таинственно увезено в Убежище ветеранов Чесмы, расположенное в пяти километрах от Петрограда по дороге в Царское Село.
Осмотрев труп и констатировав следы ран, профессор Косоротов ввел в залу, где производилось вскрытие, сестру Акулину, молодую послушницу, с которой Распутин познакомился когда-то в Октайском монастыре, где он изгнал из нее беса. По письменному повелению императрицы, она, с одним только больничным служителем, приступила к последнему одеванию трупа. Кроме нее, никого к покойному не допустили: его жена, дочери, самые горячие его поклонницы тщетно умоляли разрешить им видеть его в последний раз.
Бывшая одержимая, благочестивая Акулина, провела половину ночи за омовением тела, наполнила его раны благовониями, одела в новые одежды и положила в гроб. В заключение она положила ему на грудь крест, а в руки вложила письмо императрицы. Вот текст этого письма, как мне его сообщила г-жа Т., приятельница "старца", очень дружившая с сестрой Акулиной:
"Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтоб оно постоянно было со мной на скорбном пути, который остается мне пройти здесь на земле. И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах.
Александра".

Утром на следующий день, т.е. вчера, императрица и г-жа Вырубова пришли помолиться над прахом друга, который они засыпали цветами, иконами и причитаниями.
Сколько раз во время моих поездок в Царское Село проезжал я мимо Чесменского приюта (бывшей летней резиденции Екатерины II), который с дороги виден сквозь деревья. В это время года в своем зимнем уборе, на беспредельной туманной и холодной равнине, -- место зловещее и унылое. Это как раз подходящая декорация для вчерашней сцены. Императрица и ее зловещая подруга, в слезах перед распухшим трупом развратного мужика, которого они так безумно любили и которого Россия будет проклинать вечно,-- много ли создал великий драматург -- история более патетических эпизодов?
Около полуночи гроб перенесли в Царское Село, под руководством г-жи Головиной и полковника Ломана, затем его поставили в часовне в императорском парке.

Дневники Николая
В 9 час. поехали всей семьей мимо здания фотографий и направо к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория{*14}, убитого в ночь на 17-е дек[абря] извергами в доме Ф. Юсупова, кот[орый] стоял уже опущенным в могилу. О. Ал.[ександр] Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой. Погода была серая при 12° мороза. Погулял до докладов. Принял Шаховского и Игнатьева.

Днём сделал прогулку с детьми. В 4½ принял нашего Велепольского, а в 6 ч. Григоровича. Читал.


Из мемуаров в.к. Александра Михайловича (Сандро) 
Прибыв в Петроград, я был совершенно подавлен царившей в нем сгущенной атмосферой обычных слухов и мерзких сплетен, к которым теперь присоединилось злорадное ликование по поводу убийства Распутина и стремление прославлять Феликса, и Дмитрия Павловича. Оба «национальные героя» признались мне, что принимали участие в убийстве, но отказались, однако, мни открыть имя главного убийцы. Поздние я понял, что они этим хотели прикрыть Пуришкевича, сделавшего последний смертельный выстрел.

Члены Императорской семьи просили меня заступиться за Дмитрия и Феликса пред Государем. Я это собирался сделать и так, хотя меня и мутило от всех их разговоров и жестокости. Они бегали взад и вперед, совещались, сплетничали и написали Никки преглупое письмо. Все это имело такой вид, как будто они ожидали, что Император Всероссийский наградит своих родных за содеянное ими тяжкое преступление!

— Ты какой-то странный, Сандро! Ты не сознаешь, что Феликс и Дмитрий спасли Pocсию!

Они называли меня «странным», потому что я не мог забыть о том, что Никки, как верховный судья над своими подданными, был обязан наказать убийц и, в особенности, если они были членами его семьи.



Четверг, 22 декабря (4 января 1917).

Мемуары Палеолога

Сделал визит Коковцеву в его корректном и методическом апартаменте на Моховой.
Никогда еще бывший председатель совета министров, пессимизм которого столько раз оправдывался, не формулировал при мне таких мрачных предсказаний. Он предвидит в близком будущем либо дворцовый переворот, либо революцию.
-- Я уже очень давно не видел его величество. Но у меня есть очень близкий друг, который часто видит императора и императрицу и который работал с императором последние дни. Впечатления, сообщенные мне этим другом, грустные. Императрица с виду спокойна, но молчалива и холодна. У императора глухой голос, впалые щеки, недобрый взгляд; он с горечью говорит о членах государственного совета, которые, твердя о своей верности самодержавию, позволили себе обратиться к нему с заявлением; он решил, поэтому, сменить председателя и товарища председателя этого высокого собрания, полномочия коих истекают 1 (14-го) января, но которые обычно остаются на своих постах... Раздражение императора против государственного совета усердно раздувается императрицей, которую уверили, что некоторые члены крайней правой государственного совета говорили о расторжении ее брака с царем и о заключении ее в монастырь. Теперь я вам по секрету скажу: был у меня сегодня утром Трепов и заявил мне, что он больше не хочет нести ответственность за власть и что он просил императора освободить его от обязанностей председателя совета министров. Вы понимаете, что у меня есть основание беспокоиться.
-- В конечном счете, -- сказал я, -- настоящий конфликт принимает все больше характер конфликта между самодержцем и естественными, присяжными защитниками самодержавия. Неужели вы полагаете, что, если император не уступит, мы снова будем свидетелями трагедии Павла I?
-- Боюсь, что так.
-- А левые партии, как они будут на это реагировать?
-- Левые партии (я имею в виду думские фракции) останутся, вероятно, в стороне; они знают, что дальнейшие события могут принять лишь благоприятный для них оборот, и они будут ждать. А что касается народных масс, это другой вопрос.
-- Неужели вы уже предвидите их выступление?
-- Не думаю, чтобы было довольно проявлений текущей политики или даже дворцового переворота для того, чтоб поднять народ. Но восстание вспыхнет немедленно в случае военного поражения или голодного кризиса.
Я сообщаю Коковцеву, что я намерен просить у императора аудиенции:
-- Официально я буду иметь возможность говорить только о делах дипломатических. Но, если я увижу, что он доверчиво настроен, я попытаюсь перевести разговор на почву внутренней политики.
-- Ради бога, скажите ему все, без колебаний.
-- Я буду говорить по существу, если он согласится меня выслушать. Если он станет уклоняться, я ограничусь тем, что дам ему понять, как меня беспокоит все, что происходит и о чем я не имею права ему сказать.
-- Может быть, вы правы. В том настроении, в каком находится император, к нему надо подходить осторожно; но я знаю, что он расположен к вам, и поэтому меня не удивило бы, если бы он говорил с вами с известной откровенностью.
С тех пор, как великий князь Димитрий находится под арестом в своем дворце на Невском проспекте, его друзья боятся за его личную безопасность. На основании сведений, коих источник мне неизвестен, они боятся, что министр внутренних дел Протопопов решил убить его с помощью караулящих его полицейских. Махинация, подготовленная "охранкой", состоит будто бы в том, что будет симулирована попытка к побегу; полицейский сделает вид, будто подвергся угрозам со стороны великого князя и вынужден был употребить оружие для самозащиты.
На всякий случай председатель совета министров послал генералу Хабалову приказ поставить во дворце великого князя караул из солдат пехоты. Впредь на каждого полицейского будет приходиться, таким образом, по часовому, который будет за ним наблюдать. 


Дневники Николая
Утром у меня был Сандро.

В 12½ пошли к молебну в походную церковь, по случаю именин Анастасии{*15}. Завтракал и обедал Мордвинов (деж.){*16}. Сделал с ним и дочерьми прогулку вокруг парка. В 4 ч. принял Протопопова, а после чая Покровского. Вечером занимался.



Из мемуаров в.к. Александра Михайловича (Сандро)
Я молил Бога, чтобы Никки встретил меня сурово.

Меня ожидало разочарование. Он обнял меня и стал со мною разговаривать с преувеличенной добротой. Он меня знал слишком хорошо, чтобы понимать, что все мои симпатии были на его стороне, и только мой долг отца по отношению к Ирине заставил меня приехать в Царское Село.

Я произнес защитительную, полную убеждения речь. Я просил Государя не смотреть на Феликса и Дмитрия Павловича, как на обыкновенных убийц, а как на патриотов, пошедших по ложному пути и вдохновленных желанием спасти родину.

— Ты очень хорошо говоришь, — сказал Государь помолчав: — но ведь ты согласишься с тем, что никто — будь он Великий Князь или же простой мужик — не имеет права убивать.

Он попал в точку. Никки, конечно, не обладал таким блестящим даром слова, как некоторые из его родственников, но в основах правосудия разбирался твердо.

Когда мы прощались, он дал мне обещание быть милостивым в выборе наказаний для двух виновных. Произошло, однако, так, что их совершенно не наказали. Дмитрия Павловича сослали на Персидский фронт в распоряжение генерала Баратова, Феликсу же было предписано выехать в его уютное имение в Курской губернии. На следующий день я выехал в Киев с Феликсом и Ириной, которая, узнав о происшедшем, приехала в Петербург из Крыма. Находясь в их вагоне, я узнал во всех подробностях кошмарные обстоятельства убийства. Я хотел тогда, как желаю этого и теперь, чтобы Феликс раскаялся бы в своем поступке и понял, что никакие громкие слова, никакое одобрение толпы не могут оправдать в глазах истого христианина этого преступления.



Пятница, 23 декабря (5 января 1917).

Мемуары Палеолога

Чтобы сбить со следа гипотезы и поиски всеобщего любопытства, "охранка" распускает слух, что гроб Распутина был перевезен в село Покровское возле Тобольска, не то в какой-то монастырь на Урале.
В действительности погребение происходило очень секретно прошлой ночью в Царском Селе.
Гроб был погребен под иконостасом строющейся часовни на опушке императорского парка, возле Александровска -- часовни св. Серафима.
Присутствовали только император, императрица, четыре молодые великие княгини, Протопопов, г-жа Вырубова, полковник Ломан и Мальцев, наконец, совершавший отпевание придворный протоиерей отец Васильев.
Императрица потребовала себе окровавленную рубашку "мученика Григория" и благовейно хранит ее, как реликвию, как палладиум, от которого зависит участь династии.
В тот же день вечером крупный промышленник Богданов давал у себя обед, на котором присутствовали: члены императорской фамилии, князь Гавриил Константинович, несколько офицеров, в том числе граф Капнист, адъютант военного министра, член государственного совета Озеров и несколько представителей крупного финансового капитала, в том числе Путилов.
За обедом, который был очень оживлен, только и было разговоров, что о внутреннем положении. Под влиянием шампанского его изображали в самых мрачных красках с любезным русскому воображению чрезмерным пессимизмом.
Обращаясь к князю Гавриилу, Озеров и Путилов говорили, что, по их мнению, единственное средство спасти царствующую династию и монархический режим это -- собрать всех членов императорской фамилии, лидеров партий Государственного Совета и Думы, а также представителей дворянства и армии, и торжественно объявить императора ослабевшим, не справляющимся со своей задачей, неспособным дольше царствовать и возвестить воцарение наследника под регентством одного из великих князей.
Нисколько не протестуя, князь Гавриил ограничился тем, что формулировал несколько возражений практического характера; тем не менее, он обещал передать своим дядюшкам и двоюродным братьям то, что ему сказали.
Вечер закончился тостом "за царя, умного, сознающего свой долг и достойного своего народа".
Император отказался принять отставку Трепова, без единого слова объяснения.
Вечером я узнал, что в семье Романовых великие тревоги и волнение.
Несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей великой княгини Марии Павловны: Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше, ни меньше, как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков, которых преданность уже поколеблена, двинутся ночью на Царское Село; захватят царя и царицу; императору докажут необходимость отречься от престола; императрицу заточат в монастырь; затем объявят царем наследника Алексея, под регентством великого князя Николая Николаевича.
Инициаторы этого плана полагают, что великого князя Димитрия его участие в убийстве Распутина делает самым подходящим исполнителем, способным увлечь войска. Его двоюродные братья, Кирилл и Андрей Владимировичи, пришли к нему в его дворец на Невском проспекте и изо всех сил убеждали его "довести до конца дело народного спасения". После долгой борьбы со своей совестью, Димитрий Павлович в конце концов отказался "поднять руку на императора"; его последним словом было: "я не нарушу своей присяги в верности".
Гвардейские части, в которых организаторы успели завязать сношения: Павловский полк, расквартированный в казармах на Марсовом поле, Преображенский полк, в казармах у Зимнего дворца, Измайловский полк, в казармах у Обводного канала; гвардейские казаки, в казармах за Александро-Невской Лаврой, и, наконец, один эскадрон императорского гусарского полка, входящего в состав гарнизона Царского Села.
Все происходившее в казармах почти тотчас стало известно "охранке", и Белецкому поручено было начать расследование в связи с следствием, которое он производит по делу Распутина; главным его сотрудником в его розысках является жандармский полковник Невданов, начальник собственной его величества охраны, недавно заменивший генерала Спиридовича. 


Дневники Николая
Утром у меня был Воейков. В 11 ч. принял Барка, а затем представляющихся. Погулял до 3 час. Погода сделалась мягкая. Принял Протопопова, в 4 ч. Щегловитова. В 6 ч. Танеева. Вечером читал.



Суббота, 24 декабря (6 января 1917).

Мемуары Палеолога

Об убийстве Распутина продолжают циркулировать самые противоречивые, самые фантастические версии. Тайна тем глубже, что с первой же минуты императрица поручила вести следствие лично знаменитому Белецкому, бывшему директору департамента полиции, теперь сенатору; он тотчас принялся за дело с начальником "охранки", жандармским генералом Глобачевым, и его расторопным помощником, полковником Кирпичниковым. Требуя, чтобы все полномочия для ведения следствия были сосредоточены в руках Белецкого, императрица усиленно повторяла: "я только ему доверяю; я поверю лишь тому, что мне скажет он, один он..."
Из двух различных источников, из коих один очень интимный, я получил в общем итоге сведения, дающие мне возможность восстановить главные фазы убийства. Меня уверяют, что эти подробности совпадают с фактами, установленными в настоящее время полицейским следствием.
Драма произошла в ночь с 29 на 30 декабря во дворце князя Юсупова, на Мойке, дом No 94.
До того у Феликса Юсупова были с Распутиным лишь весьма неопределенные отношения. Чтоб заманить его к себе в дом, князь прибег к довольно неэлегантному стратегическому приему. 28 декабря он отправился к "старцу" и сказал ему:
-- Моя жена, прибывшая из Крыма, безумно хочет с тобой познакомиться. И она хотела бы видеть тебя совершенно интимно, чтобы спокойно поговорить с тобой. Не хочешь ли ты завтра придти ко мне домой выпить чашку чаю? Приходи попозже, так в половине двенадцатого, потому что у нас будет обедать моя теща, но в этому времени она уже, наверное, уйдет.
Надежда завязать знакомство с очень красивой княгиней Иреной, дочерью великого князя Александра Михайловича и племянницей императора, тотчас соблазнила Распутина, и он обещал придти. Княгиня Ирена, впрочем, вопреки утверждению Юсупова, находилась еще в Крыму.
На следующий день 29 декабря, около 11 часов вечера, все заговорщики собрались во дворце Юсупова, в одном из салонов верхнего этажа, где был сервирован ужин. Князя Феликса окружали: великий князь Димитрий, депутат Государственной Думы Пуришкевич, капитан Сухотин и польский врач, доктор Станислав Лазоверт, прикомандированный к одной из крупных военно-санитарных организаций. Что бы ни рассказывали, никакой оргии в этот вечер во дворце Юсупова не было; в обществе не было ни одной женщины: ни княгини Р., ни г-жи Д., ни графини Н., ни танцовщицы Корелли.
В четверть двенадцатого князь Феликс отправился в автомобиле к Распутину, который живет на Гороховой, No 68, приблизительно в двух километрах от Мойки.
Юсупов ощупью поднялся по лестнице, ведущей в квартиру Распутина, так как свет в доме был уже погашен, а ночь была очень темная. В этом мраке он плохо ориентируется. В тот момент, когда он звонит, он боится, что ошибся дверью, может быть, этажом. Тогда он мысленно произносит; "если я ошибусь, значит, судьба против меня -- и Распутин должен жить".
Он звонит, сам Распутин открывает ему дверь; за ним следует его верная служанка Дуня.
-- Я за тобой, отец, как было условлено. Моя машина ждет внизу.
И в порыве сердечности, по русскому обычаю, звонко целует старца в губы.
Тот, охваченный инстинктивным недоверием, насмешливо восклицает:
-- Ну, и целуешь же ты меня, малый... Надеюсь, это не иудино лобзанье... Ну, пойдем. Ступай вперед... Прощай, Дуня!
Через десять минут, т. е. около полуночи, они вышли из автомобиля у дворца на Мойке.
Юсупов вводит своего гостя в небольшой апартамент нижнего этажа, выходящий в сад. Великий князь; Димитрий, Пуришкевич, капитан Сухотин и доктор Лазоверт ожидают в верхнем этаже, откуда доносятся время от времени звуки граммофона, исполняющего мотивы танцев.
Юсупов говорит Распутину:
-- Моя теща и несколько наших знакомых молодых людей еще наверху, но все они собираются уходить. Моя жена сойдет к нам тотчас после их ухода... Сядем.
Они усаживаются в широкие кресла и беседуют об оккультизме, некромантии.
"Старец" никогда не нуждается в стимуле, чтоб разглагольствовать без конца о подобных вещах. К тому же он в этот вечер в ударе; глаза его блестят, и он кажется очень довольным самим собой. Чтоб предстать пред молодой княгиней Иреной во всеоружии всех своих средств обольщения, он надел свой лучший костюм, костюм знаменательных дней: на нем широкие черные бархатные шаровары, запущенные в высокие сапоги; белая шелковая рубаха, украшенная голубой вышивкой; наконец, пояс из черного сатина, расшитый золотом, подарок царицы.
Между креслами, в которых развалились Юсупов и его гость, заранее поставлен был круглый стол, на котором размещены на двух тарелках пирожные с кремом, бутылка марсалы и поднос с шестью стаканами.
Пирожные, поставленные возле Распутина, были отравлены цианистым калием, доставленным врачом Обуховской больницы, знакомым князю Феликсу.
Каждый из трех стаканов, стоящих возле этих пирожных, содержит по три центиграмма цианистого калия, растворенного в нескольких каплях воды; как ни слабой кажется эта доза, она, однако, огромна, потому что уже доза в четыре цептиграмма смертельна. Едва началась беседа, Юсупов небрежно наполняет по стакану из каждой серии и берет пирожное с ближайшей к нему тарелки.
-- Ты не пьешь, отец, Григорий? -- спрашивает он "старца".
-- Нет, мне пить не хочется.
Они продолжают довольно оживленно беседовать о чудесах спиритизма, колдовства и ворожбы.
Юсупов еще раз предлагает Распутину выпить вина, съесть пирожное. Новый отказ.
Но, когда часы пробили час утра, Гришка внезапно приходит в раздражение и грубо кричит:
-- Да что же это? Жена твоя не придет... Я, знаешь, ждать не привык. Никто не позволяет себе заставлять меня ждать, никто... даже императрица.
Зная, как вспыльчив Распутин, князь Феликс примирительно лепечет:
-- Если Ирены не будет здесь через несколько минут, я пойду за ней.
-- Ты хорошо сделаешь, потому что мне становится здесь скучно.
С непринужденным видом, но сдавленной глоткой, Юсупов пытается возобновить беседу. "Старец" неожиданно выпивает свой стакан. И, щелкнув языком, говорит:
-- Марсала у тебя знатная. Я бы еще выпил.
Машинально Юсупов наполняет не тот стакан, который протягивает ему Гришка, а два других, содержащих цианистый калий.
Распутин хватает стакан и выпивает его единым духом. Юсупов ждет, что жертва свалится в обмороке.
Но яд все не оказывает действия.
Третий стакан. Все никакого эффекта.
Обнаруживавший до этого момента замечательное хладнокровие и непринужденность убийца начинает волноваться. Под предлогом, будто он идет за Иреной, он выходит из салона и подымается на верхний этаж, чтобы посоветоваться со своими сообщниками.
Совещание было непродолжительно. Пуришкевич энергично высказывается за ускорение развязки.
-- Не то, -- заявляет он, -- негодяй уйдет от нас. И так как он, по крайней мере, наполовину отравлен, мы подвергнемся всем последствиям убийства, не получив от него никакой выгоды.
-- Но у меня нет револьвера, -- возражает Юсупов.
-- Вот мой револьвер, -- отвечает великий князь Димитрий.
Юсупов, держа за спиной в левой руке револьвер, возвращается вниз.
-- Моя жена в отчаянии, что заставляет тебя ждать, -- говорит он: -- ее гости только что ушли, она сейчас будет здесь.
Но Распутин едва слушает его; отдуваясь и рыгая, он мечется взад и вперед. Цианистый калий подействовал.
Юсупов не решается, однако, воспользоваться своим револьвером. А если он промахнется!.. Хрупкий и изнеженный, он боится открыто напасть на коренастого мужика, который мог бы раздавить его одним ударом кулака. Однако, нельзя терять больше ни одной минуты. С секунды на секунду Распутин может заметить, что попал в ловушку, схватить своего противника за горло и спастись, переступив через его труп.
Совершенно овладев собой, Юсупов говорит:
-- Так как ты на ногах, пройдем в соседнюю комнату. Я хочу показать тебе очень красивое итальянское распятие эпохи Ренессанса, которое я давно купил.
-- Да, покажи его мне; никогда нелишне посмотреть изображение нашего распятого Спасителя.
Они заходят в соседнюю комнату.
-- Вот посмотри, вот здесь, на этом столе, -- сказал Юсупов: -- не правда ли красиво?
И в то время, как Распутин склоняется над святым изображением, Юсупов становится слева и, почти в упор, два раза стреляет ему в бок.
Распутин издает:
-- Ах!
И всей своей массой падает на пол.
Юсупов наклоняется над телом, щупает пульс, осматривает глаз, подняв веко, и не констатирует никаких признаков жизни. На выстрел быстро сходят оставшиеся наверху сообщники. Великий князь Димитрий заявляет:
-- Теперь надо поскорее бросить его в воду... Я пойду за своим автомобилем.
Его спутники снова поднимаются на верхний этаж, чтоб сговориться, как увезти труп.
Минут через десять Юсупов заходит в салон нижнего этажа посмотреть на свою жертву и отступает в ужасе.
Распутин, опираясь на руки, наполовину поднялся. В последнем усилии он выпрямляется, опускает свою тяжелую руку на плечо Юсупова и срывает с него эполету, выдохнув замирающим голосом:
-- Негодяй!.. Завтра ты будешь повешен! Потому что я все расскажу императрице!
Юсупов с трудом вырывается, выбегает из салона, возвращается на верхний этаж. И бледный, залитый кровью, кричит прерывающимся голосом своим сообщникам:
-- Он еще жив... Он со мной говорил...
Затем он в обмороке падает на диван, Пуришкевич хватает его своими сильными руками, встряхивает, поднимает, берет у него его револьвер и вместе с ним и остальными заговорщиками сходит в апартамент нижнего этажа.
Распутина нет уже больше в салоне. У него хватило энергии открыть дверь в сад и он ползет по снегу.
Пуришкевич выпускает одну пулю ему в затылок и другую в спину, а в это время Юсупов, взбешенный, рыча, бежит за бронзовым канделябром и наносит им жертве несколько страшных ударов по черепу.
Четверть третьего утра.
В этот момент к садовой калитке подъезжает автомобиль великого князя Димитрия. С помощью надежного слуги заговорщики одевают Распутина в шубу, надевают ему даже галоши, чтобы во дворце не осталось никаких вещественных доказательств, и кладут тело в автомобиль, в который торопливо садятся: великий князь Димитрий, доктор Лазоверт и капитан Сухотин.
Затем, автомобиль, под управлением Лазоверта, полным ходом несется к Крестовскому.
Накануне капитан Сухотин обследовал берега. По его указанию, автомобиль останавливается у небольшого моста, ниже которого скоростью течения нагромождены были льдины, разделенные полыньями. Там не без труда трое сообщников подносят тяжеловесную жертву к краю проруби и сталкивают труп в воду. Но физическая трудность операции, густой ночной мрак, пронзительное завывание ветра, страх быть захваченными врасплох, нетерпенье покончить со всем, -- до крайности напрягают их нервы, и они не замечают, как, сталкивая труп за ноги, они уронили одну галошу, которая затем осталась на льду; три дня спустя нахождение этой галоши открыло полиции место погружения трупа в воду.
В то время, как на Крестовском острове совершалась эта погребальная работа, происходил инцидент во дворце на Мойке, где князь Феликс и Пуришкевич, оставшиеся там одни, заняты были поспешным уничтожением следов убийства.
Когда Распутин покинул свою квартиру на Гороховой, агент "охранки" Тихомиров, которому обычно поручалась охрана "старца", тотчас перенес свое дежурство к дворцу Юсупова. Начало драмы, конечно, ускользнуло от его внимания.
Но, если он не мог слышать первых револьверных выстрелов, ранивших Распутина, он явственно слышал выстрелы в саду. Встревоженный, он поспеши предупредить полицейского пристава соседнего участка. Вернувшись, он видел, как из ворот дворца Юсупова выехал автомобиль и с бешеной скоростью помчался к Синему мосту.
Пристав хочет войти во дворец, но дворецкий князя, принимая его на пороге, говорит ему:
-- То, что произошло, вас не касается. Его императорское высочество великий князь Димитрий доложит завтра кому следует. Уходите.
Энергичный пристав проникает в дом. В вестибюле он натыкается на Пуришкевича, который заявляет ему:
-- Мы только что убили человека, позорившего Россию.
-- Где труп?
-- Этого вы не узнаете. Мы поклялись сохранить абсолютную тайну обо всем, что произошло.
Пристав поспешно возвращается в участок на Морской и телефонирует полицеймейстеру 2-й части, полковнику Григорьеву. Не прошло получаса, как градоначальник генерал Балк, командующий отдельным корпусом жандармов генерал граф Татищев, начальник "охранки", генерал Глобачев, наконец, директор департамента полиции Васильев прибыли в Юсуповский дворец.


Дневники Николая

В 11 ч. поехал с дочерьми к концу обедни и к вечерне. Завтракал Саблин (деж.). Погулял. Было 10° мороза и тихо. В 4 ч. принял В. Кочубея. До чая была наверху ёлка детям и наша одновременно.

В 6½ поехали ко всенощной. Обедали Аня{*17} и Н. П. Занимался.


Воскресенье, 25 декабря (7 января 1917).

Мемуары Палеолога

Покровский объявил мне вчера, что император примет меня сегодня в шесть часов, и добавил:
-- Умоляю вас говорить с ним откровенно, без недомолвок... Вы можете оказать нам большую услугу.
-- Если император сколько-нибудь расположен будет выслушать меня, я скажу ему все, что накипело у меня на сердце. Но в том настроении, в котором он, как мне известно, находится, моя задача будет нелегка.
-- Да вдохновит вас бог!
-- Надо еще, чтобы богу представили случай вдохновить меня.
Немного раньше шести часов церемониймейстер Теплов, сопровождавшей меня от Петрограда в императорском поезде, вводит меня в царскосельский дворец. Гофмаршал князь Долгоруков и дежурный адъютант принимают меня на пороге первого салона.
Придя в библиотеку, за которой находится кабинет императора и где дежурный эфиоп застыл на часах, мы разговариваем минут десять. Мы говорим о войне и о том, что она еще долго будет продолжаться; мы выражаем уверенность в конечной победе; мы признаем необходимость заявить себя более, чем когда-либо решившимися уничтожить германское могущество и пр. Но твердые заявления моих собеседников опровергаются мрачным и беспокойным выражением их лиц, немым советом, который я читаю в их глазах: "ради бога, говорите откровенно с его величеством".
Эфиоп открывает дверь.
Лишь только я вошел, меня поражает утомленный вид императора, напряженное и озабоченное выражение его лица.
-- Я просил, ваше величество, принять меня, -- говорю я, -- потому что я всегда находил у вас много утешения, а я очень нуждаюсь в этом сегодня.
Голосом без тембра, голосом, какого я не знал у него, он отвечает мне:
-- Я по-прежнему полон упорной решимости продолжать войну до победы, до решительной и полной победы. Вы читали мой последний приказ армии?
-- Да, конечно, и я был восхищен уверенностью и непоколебимой энергией, которыми дышит этот документ. Но какая пропасть между этим блестящим заявлением вашей самодержавной воли и реальными фактами.
Император недоверчиво смотрит на меня. Я продолжаю:
-- В этом приказе вы заявляете о вашей непреклонной решимости завоевать Константинополь. Но как доберутся до него ваши войска? Не пугает ли вас то, что происходит в Румынии?... Если отступление румынских войск не будет немедленно остановлено, они скоро должны будут очистить всю Молдавию и отступить за Прут и даже за Днестр. И не боитесь ли вы, что при этом случае Германия образует в Бухаресте временное правительство, возведет на трон другого Гогенцоллерна и заключит мир с восстановленной таким образом Румынией?
-- Это, действительно, перспектива очень тревожная. И я делаю все возможное, чтобы увеличить армию генерала Сахарова; но затруднения переброски и снабжения огромны. Тем не менее, я надеюсь, что дней через десять мы в состоянии будем возобновить наступление в Молдавии.
-- Ах... дней через десять! А 31 пехотная дивизия и 12 кавалерийских дивизий, которые требовал генерал Сахаров, уже на фронте?
Он отвечает мне уклончиво:
-- Не могу вам сказать, я не помню. Но у него уже много войск, много... И я пошлю еще много других, много...
-- В скором времени?
-- Да, надеюсь,
Разговор тянется вяло. Мне не удается больше остановить ни взгляда императора, ни его внимания. Мне кажется, мы за тысячу лье друг от друга.
Тогда я пускаю в ход великий аргумент, который всегда оказывался такой силой и открывал передо мной двери его мысли: я взываю к памяти его отца Александра III, перед портретом которого мы ведем беседу.
-- Государь Вы мне часто говорили, что в тяжелые моменты вы апеллировали к вашему любезному отцу и что просьба ваша никогда не оставалась тщетной. Пусть же теперь вдохновит вас его благородная душа. Обстоятельства так серьезны.
-- Да, воспоминание о моем отце для меня большая помощь.
И на этой неопределенной фразе он снова прекращает разговор.
Я продолжаю, сделав жест уныния:
-- Государь, я вижу, что я выйду из этого кабинета гораздо более встревоженным, чем я вошел сюда. Впервые я не чувствую себя в контакте с вашим величеством.
Он дружески протестует:
-- Но вы пользуетесь моим полным доверием. Нас связывают такие воспоминания. И я знаю, что я могу рассчитывать на вашу дружбу.
-- Именно в силу этой дружбы вы и видите меня полным печали и тоски; ибо я сообщил вам лишь меньшую часть моих опасений. Есть сюжет, о котором посол Франции не имеет права говорить с вами; вы догадываетесь, какой. Но я был бы недостоин доверия, которое вы всегда мне оказывали, если бы я скрыл от вас, что все симптомы, поражающие меня вот уж несколько недель, растерянность,, которую я наблюдаю в лучших умах, беспокойство, которое я констатирую у самых верных ваших подданных, внушают мне страх за будущее России.
-- Я знаю, что в петроградских салонах сильно волнуются.
И, не дав мне времени подхватить эти слова, он спрашивает меня с равнодушным видом:
-- Как поживает наш друг, царь болгарский?
Холоднейшим официальным тоном я отвечаю:
-- Государь, уже иного месяцев я не имею о ней никаких известий.
И я умолкаю.
С своей обычной застенчивостью и неловкостью император не находит, что сказать. Тяжелое молчания тяготит нас обоих. Однако, он не отпускает меня, не желая, без сомнения, чтобы я расстался с ним под неприятным впечатлением. Мало-помалу его лицо смягчается и озаряется меланхолической улыбкой. Мне жаль его, и я спешу помочь его бессловесности. На столе, возле которого мы сидим, я увидел около дюжины роскошно переплетенных томов с шифром Наполеона I:
-- Ваше величество оказали послу Франции деликатное внимание, окружив себя сегодня этими книгами. Наполеон -- великий учитель, с которым следует советоваться в критических обстоятельствах; это -- человек, более всех одолевший судьбу.
-- И у меня культ к нему.
Я удерживаю готовую сорваться с моих губ реплику: "О! очень платонический культ". Но императору встает и проводит меня до дверей, долго удерживая с дружелюбным видом, мою руку. Пока императорский поезд отвозит меня обратно в Петроград, сквозь снежную метель, я резюмирую в уме воспоминания об этой аудиенции. Слова императора, его молчание, его недомолвки, серьезное и сосредоточенное выражение его лица, его неуловимый и далекий взгляд, замкнутости его мысли, все смутное и загадочное в его личности, утверждают меня в мысли, которая уже несколько месяцев не оставляет меня, а именно: что императора чувствует себя подавленным и побежденным событиями, что он больше не верит ни в свою миссию, ни в свое дело; что он, так сказать, отрекся внутренне; что он уже примирился с мыслью о катастрофе и готов на жертву. Его последний приказ войскам, его гордое требование Польши и Константинополя были лишь, как я сначала и предчувствовал, своего рода политическим завещанием, последним заявлением славной мечты, которую он лелеял для России и гибель которой он констатирует в настоящее время. 


Дневники Николая
Хороший солнечный день, 8° мороза. В 10½ поехали к обедне. В 2 часа была первая елка конвоя. Свод.[ному] и Жел.[езнодорожному] полкам. Играли балалаечники, и недурно пел хор песенников. Вернулись домой в 3¼. Погулял с Ольгой{*18}. До 5 ч. принимал Протопопова. После чая — кн. Голицына. Вечером видели семью покойного Григория у Ани. Читал немного — был посвободнее.



Понедельник, 26 декабря (8 января 1917).

Мемуары Палеолога

Великий князь Димитрий, по высочайшему повелению, отправлен в Персию, в Казвин, где он будет состоять при главном штабе одной из действующих армий. Князь Феликс Юсупов выслан в свое имение в Курскую губ. Что касается Пуришкевича, то престиж, которым он пользуется среди крестьян, влияние его в реакционной партии, как одного из вождей "черных сотен", привели императора к мысли, что его опасно было бы трогать; он оставлен на свободе, но на следующий день после убийства уехал на фронт, где за ним следит военная полиция.
Мысль убить Распутина возникла в уме Феликса Юсупова, по-видимому, в середине ноября. Около этого времени он говорил об этом с одним из лидеров кадетской партии, блестящим адвокатом Василием Маклаковым; но тогда он рассчитывал убить "старца" при помощи наемных убийц, а не действовать лично. Адвокат благоразумно отговорил его от этого способа: "негодяи, которые согласятся убить Распутина за плату, едва получив от вас задаток, пойдут продать вас "охранке"...
Пораженный Юсупов спросил: "Неужели нельзя найти надежных людей?" -- на что Маклаков остроумно ответил: "Не знаю, у меня никогда не было бюро убийц".
2 декабря Феликс Юсупов окончательно решился действовать лично.
В этот день он был на открытом заседании Думы и сидел в ложе против трибуны. На трибуну только что поднялся Пуришкевич и громил в страшном обвинительном акте "темные силы, позорящие Россию". Когда оратор воскликнул перед взволнованной аудиторией: "Встаньте, господа министры, поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам царя, имейте мужество сказать ему, что растет народный гнев и что не должен темный мужик дальше править Россией"... Юсупов затрепетал от сильного волнения. Г-жа П., сидевшая возле него, видела, как он побледнел и задрожал.
На следующий день, 3 декабря, он отправился к Пуришкевичу. Взяв с него слово сохранить все в абсолютной тайне, он рассказал ему, что ведет с некоторого времени знакомство с Распутиным с целью проникнуть в интриги, которые затеваются при Дворе, и что он не останавливался ни перед какой лестью, чтоб снискать доверие Распутина. Ему это чудесно удалось, так как он только что узнал от самого "старца", что сторонники царицы готовятся свергнуть Николая II, что императором будет объявлен царевич Алексей под регентством матери и что первым актом нового царствования будет предложение мира германским империям. Затем видя, что его собеседник ошеломлен этим разоблачением, он открыл ему свой проект убить Распутина и заключил: "Я хотел бы иметь возможность рассчитывать на вас, Владимир Митрофанович, чтобы освободить Россию от страшного кошмара, в котором она мечется". Пуришкевич, у которого пылкое сердце и скорая воля, с восторгом согласился, В один момент составили они программу засады и установили для выполнения ее дату: 29 декабря.
Делегаты Франции, Англии и Италии на конференции союзников должны на этих днях выехать в Петроград. Бьюкенен, Карлотти и я советуем своим правительствам отложить их отъезд. Бесполезно подвергать их утомлению и риску путешествия по арктическим морям, если они найдут здесь потерявшее почву правительство.


Дневники Николая

Погулял четверть часа. Принял Григоровича и Риттиха. После завтрака поехали в манеж на вторую ёлку. Хор Железнодорожного полка пел и играл на балалайках и домрах, чередуясь со Сводным полком. Сделал прогулку с детьми.

Принял Рейна. Обедал Мордвинов (деж.). Видел сенатора Кульчицкого, кот[орый] будет назначен управляющим м.[инистерством] нар.[одного] пр.[освещения].



Вторник, 27 декабря (9 января 1917) 

Мемуары Палеолога

Сэр Джордж Бьюкенен, который не меньше моего встревожен положением, полагает, что император окажется, может быть, чувствительным в совету своего кузена, короля Англии; и он подсказал Бальфуру мысль добиться, чтобы король послал личную телеграмму царю; передавая эту телеграмму, Бьюкенен устно сделал необходимые комментарии. Бальфур одобрил этот план, и мой коллега только что испросил аудиенцию у императора.

Дневники Николая
Утром у меня были доклады — Шуваева и Булыгина. После завтрака поехали в манеж на третью, и последнюю ёлку. Опять хор Железнодорожного полка играл усладительно.

Погулял с Татьяной и Марией{*19}. Погода была отличная, солнечная и морозная — 8°. В 4½ принял Раева. После чая был кинематограф — того же содержания, как в Могилёве. У Алексея заболела правая рука от ушиба; он, бедный, очень страдал перед ночью. Занимался долго после обеда.



Среда, 28 декабря (10 января 1917).

Мемуары Палеолога

Около месяца тому назад великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла, была принята императрицей и, чувствуя ее менее обыкновенного замкнутой, рискнула заговорить с ней о больных вопросах:
-- С болью и ужасом, -- сказала она, -- я констатирую всюду распространенное неприязненное отношение к вашему величеству.
Императрица прервала ее:
-- Вы ошибаетесь, моя милая. Впрочем, я и сама ошибаюсь. Еще совсем недавно я думала, что Россия меня ненавидит. Теперь я осведомлена. Я знаю, что меня ненавидит только петроградское общество, это развратное, нечестивое общество, думающее только о танцах и ужинах, занятое только удовольствиями и адюльтером, в то время как со всех сторон кровь течет ручьями... кровь... кровь...
Она как будто задыхалась от гнева, произнося эти слова; она вынуждена была на мгновение остановиться. Затем она продолжала:
-- Теперь, напротив, я имею великое счастье знать, что вся Россия, настоящая Россия, Россия простых людей и крестьян -- со мной. Если бы я показала вам телеграммы и письма, которые я получаю ежедневно со всех концов империи, вы тогда увидели бы. Тем не менее, я благодарю вас за то, что вы откровенно поговорили со мной.
Бедная царица не знает, что Штюрмеру пришла в голову гениальная мысль, подхваченная и развитая Протопоповым, заставлять через "охранку" отправлять ей ежедневно десятки писем и телеграмм в таком стиле:
-- "О, любезная государыня наша, мать и воспитательница нашего обожаемого царевича!... Хранительница наших традиций!... О, наша великая и благочестивая государыня!... Защити нас от злых!... Сохрани нас от врагов... Спаси Россию"...
На этих днях ее сестра, вдова великого князя Сергея, игуменья Марфо-Мариинской обители, нарочно приехала из Москвы, чтоб рассказать ей о растущем в московском обществе раздражении и обо всем, что затевается под сенью Кремля.
Она встретила со стороны императора и императрицы ледяной прием: она была так поражена этим, что спросила:
-- Так я лучше бы сделала, если бы не приезжала?
-- Да, -- сухо ответила императрица.
-- Мне лучше уехать?
-- Да, с первым поездом, -- резко заметил император.
Трепов, неоднократно настаивавший на своем увольнении, получил вчера "отставку". Его преемник -- князь Николай Дмитриевич Галицын принадлежит к крайним правым государственного совета. До сих пор его карьера была исключительно административной... и незаметной. Говорят, он человек серьезный и честный, но слабый и беззаботный.
Дело союзников теряет в Трепове свою самую сильную гарантию. И я боюсь, что и царская монархия тоже теряет в этом лояльном и суровом слуге свою последнюю поддержку, свою последнюю защиту...


Дневники Николая
Сегодня Алексею лучше; он пролежал целый день в игральной. Принял Добровольского. В 12½ ч. митрополит Питирим славил Христа с братией. Завтракали: Аня и Гротен. Гулял с дочерьми. Принял Максимовича и затем кн. Голицына, нового председателя Сов.[ета] Министров . После чая у меня был кн. Ширинский-Шихматов по делам Палестинского О.[бщества]. Читал. Вечером посидел с Алексеем.



Четверг, 29 декабря (11 января 1917).

Мемуары Палеолога

Вчера великая княгиня Мария Павловна передала мне приглашение позавтракать у нее вместе с моим первым секретарем Шарлем де-Шанбрен.
В час без нескольких минут я прибыл во дворец великого князя Владимира.
Я начинаю подниматься по лестнице, когда генерал Кнорринг, состоящий при особе великой княгини, поспешно сходит ко мне навстречу и передает какое-то письмо какому-то полковнику, который быстро удаляется.
-- Извините, что я не встретил вас в вестибюле. Мы переживаем такие важные моменты.
Я замечаю его землистый цвет лица, его вытянувшееся лицо.
Мы не поднялись вместе и на четыре ступеньки, как у входной двери появляется другой полковник; Кнорринг сейчас же спускается снова вниз.
Добравшись до верхней площадки, я вижу через широко открытую дверь салона великолепную декорацию Невы, Петропавловский собор, бастионы крепости, государственную тюрьму. В амбразуре окна прелестная m-elle Олив, фрейлина великой княгини, сидит, глубоко задумавшись, лицом к крепости; она не слышит моего прихода.
Я прерываю ее задумчивость:
-- Mademoiselle, я только что узнал, если не ваши мысли, то, по крайней мере, направление ваших мыслей. Мне кажется, вы очень внимательно смотрите на тюрьму.
-- Да, я смотрю на тюрьму. И в такое время нельзя удержаться, чтоб не смотреть на нее.
Она прибавляет со своей милой улыбкой, обращаясь к моему секретарю.
-- Г-н Шанбрен, когда я буду там, напротив, на тюремной соломе, вы придете меня навестить?
В час десять минут великая княгиня, обычно такая точная, входит, наконец, со своим третьим сыном великим князем Андреем. Она бледна, похудела.
-- Я опоздала, -- говорит она, -- но это не моя вина. Вы знаете, вы догадываетесь, какие я переживаю волнения... Мы поговорим спокойно после завтрака. А пока говорите со мной о войне. Что вы о ней думаете?
Я ей отвечаю, что, несмотря на неизвестность и затруднения настоящего момента, я сохраняю непоколебимую веру в нашу конечную победу.
-- Ах, какое удовольствие доставляют мне ваши слова!
Докладывают о том, что завтрак подан. За столом нас шесть человек: великая княгиня, я, великий князь Андрей, m-elle Олив, Шанбрен и генерал Кнорринг.
Разговор сначала не вяжется. Затем мало-помалу обиняком мы касаемся сюжета, который занимает всех нас: внутреннего кризиса, великой грозы, циклона, который начинается на горизонте.
После завтрака, великая княгиня предлагает мне кресло возле своего и говорит мне:
-- Теперь поговорим.
Но подходит слуга и докладывает, что прибыл великий князь Николай Михайлович, что его пригласили в соседний салон. Великая княгиня извиняется передо мной, оставляет меня с великим князем Андреем и выходит в соседнюю комнату.
В открытую дверь я узнаю великого князя Николая Михайловича: лицо его красно, глаза серьезны и пылают, корпус выпрямлен, грудь выпячивается вперед, поза воинственная.
Пять минут спустя великая княгиня вызывает сына.
Мы остаемся одни: m-lle Олив, генерал Кнорринг, Шанбрен и я.
-- У нас тут настоящая драма, -- говорит нам m-lle Олив. -- Вы заметили, какой потрясенный вид был у великой княгини? О чем пришел говорить с ней великий князь Николай?
В два часа без десяти минут входит великая княгиня, дыхание у нее прерывается. Делая усилия, чтобы казаться спокойной, она засыпает меня расспросами о моей последней аудиенции у императора.
-- Так вы не могли,-- спрашивает она меня, -- говорить с ним о внутреннем положении?
-- Нет, он хранил упорное молчание по этому вопросу. Один момент после многих околичностей, мне казалось, что мне удастся заставить его выслушать меня. Но он перебил меня вопросом, не получил ли я в последнее время известий о царе Фердинанде.
-- Это ужасно!--сказала она, опуская руки с жестом безнадежности.
Помолчав, она продолжает:
-- Что делать?.. Кроме той, от которой все зло, никто не имеет влияния на императора. Вот уже пятнадцать дней мы все силы тратили на то, чтобы попытаться доказать ему, что он губит династию, губит Россию, что его царствование, которое могло бы быть таким славным, скоро закончится катастрофой. Он ничего слушать не хочет. Это трагедия... Мы, однако, сделаем попытку коллективного обращения, -- выступления императорской фамилии. Именно об этом приходил говорить со мной великий князь Николай.
-- Ограничится ли дело платоническим обращением?
Мы молча смотрим друг на друга. Она догадывается, что я имею в виду драму Павла I, потому что она отвечает с жестом ужаса:
-- Боже мой! Что будет?..
И она остается мгновенье безмолвной, с растерянным видом. Потом она продолжает робким голосом:
-- Не правда ли, я могу в случае надобности рассчитывать на вас?
-- Да.
Она отвечает торжественным тоном:
-- Благодарю вас.
Нас прерывает слуга. Великая княгиня объясняет мне, что вся императорская фамилия собралась в соседнем салоне и ждет только ее, чтоб приступить к совещанию. В заключение она произносит следующие слова:
-- Теперь просите бога, чтоб он защитил нас.
Рука, которую она мне протягивает, вся дрожит.

Дневники Николая
Немного погулял. Погода была солнечная при 7° мороза. В 11 час. принял Мамáнтова и затем Ильина по Красному Кресту. Днём гулял один. В 4 ч. у меня был Щегловитов; в 6 час. — Фредерикс и потом Танеев. Алексей себя чувствовал хорошо, но день всё-таки пролежал. Вечером занимался долго.



Пятница, 30 декабря (12 января 1917).

Мемуары Палеолога

Меня уверяют с разных сторон, что позавчера было совершено покушение на императрицу во время обхода госпиталя в Царском Селе и что виновник покушения -- офицер -- был вчера утром повешен. О мотивах и обстоятельствах этого акта -- абсолютная тайна.
Все члены императорской фамилии, в том числе и вдовствующая королева греческая, собравшиеся вчера у великой княгини Марии Павловны, обратились к императору с коллективным письмом.
Это письмо, составленное в самых почтительных выражениях, указывает царю на опасность, которой подвергает Россию и династию его внутренняя политика; оно кончается мольбой о помиловании великого князя Димитрия, дабы избежать великих опасностей.
Сазонов, которому я днем сделал визит, говорят мне:
-- Путь, на который вступил император, не имеет выхода. Если судить по нашим историческим прецедентам, открывается эра покушений. С точки зрения войны нам придется туго; потрясение будет сильное; но затем все пойдет хорошо... Я сохраняю непоколебимую веру в нашу конечную победу. 


Дневники Николая
Утром был туман при 9° мороза. В 11 час. принял английского посла Бьюкенана и Барка. После завтрака — уральскую казачью депутацию.

Погулял с дочерьми. В 4 ч. у меня был Боткин — моряк. Вечером читал.



Суббота, 31 декабря (13 января 1917 г).

Мемуары Палеолога

Сэр Джордж Бьюкенен был принят вчера императором.
Сообщив ему о серьезных опасениях, которые внутреннее положение России внушает королю Георгу и британскому правительству, он просил у него позволения говорить с полной откровенностью.
Этими первыми фразами они обменялись стоя. Не приглашая Бьюкенена сесть, император сухо ответил ему:
-- Я вас слушаю.
Тогда голосом очень твердым и проникновенным Бьюкенен изобразил ему огромный вред, причиняемый России, а, следовательно, и ее союзникам смутой и тревогой, которые распространяются во всех классах русского общества. Он не побоялся разоблачить интриги, которые немецкие агенты поддерживают вокруг императрицы и которые лишили его расположения ее подданных; он напомнил злосчастную роль Протопопова и пр. Наконец, заявляя о своей личной преданности царю и царице, он заклинал императора не колебаться между двумя дорогами, которые открываются перед ним, из которых одна ведет к победе, а другая к самой ужасной катастрофе.
Император, чопорный и холодный, прервал молчание лишь для того, чтоб формулировать два возражения. Вот первое:
-- Вы мне говорите, господин посол, что я должен заслужить доверие моего народа. Не следует ли скорее народу заслужить мое доверие?..
Вот второе:
-- Вы, по-видимому, думаете, что я пользуюсь чьими-то советами при выборе моих министров. Вы ошибаетесь; я один их выбираю...
После этого он положил конец аудиенции следующими простыми словами:
-- Благодарю вас, господин посол!
В сущности император выражал лишь чистую теорию самодержавия, в силу которой он занимает престол. Весь вопрос в том, сколько времени он еще останется на троне в силу этой теории.
Вот буквально ответ императора на письмо, с который императорская фамилия обратилась к нему третьего дня:
-- Я не допускаю, что б мне давали советы. Убийство всегда убийство. Я знаю, впрочем, что у многих, подписавших это письмо, совесть не чиста.


Дневники Николая

Принял доклады: Шуваева, Кульчицкого и Фредерикса. До завтрака зашёл наверх к Алексею; его рука совсем поправляется. Завтракал и обедал Н. П. (деж.). Погулял с детьми. В 4 часа принял ген. Беляева и затем кн. Голицына. В 6 ч. поехали ко всенощной. Вечером занимался. Без 10 м. полночь пошли к молебну. Горячо помолились, чтобы Господь умилостивился над Россией!


Примечания