Владимирова Вера/Год службы "социалистов" капиталистам/Торжествующая контрреволюция на окраинах

Год службы социалистов капиталистам.
Очерки по истории контрреволюции в 1918 году

автор Вера Владимирова

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ НА ОКРАИНАХ

Содержание

Самарская «учредилка»

Самара явилась тем центром чешского выступления в Поволжьи, где была создана власть, возглавившая произошедший контрреволюционный переворот по всему Поволжью. Случилось это потому, что именно здесь нашлись сначала 3, а потом 5 авантюристов, которые имели наглость провозгласить себя таковой. В Челябинске, после захвата его чехами, был создан в качестве местной власти «Комитет народной власти» из правых эсеров, меньшевиков, плехановцев и народных социалистов. В Пензе местный Комитет партии эсеров отказался от организации «всероссийской» власти. И лишь в Самаре три эсера, доселе никому не известные — П. Д. Климушкин, И. М. Брушвит и Б. Фортунатов — с согласия Центрального комитета своей партии решили провозгласить себя «Комитетом членов Учредительного собрания». И на основании этого претендовать чуть ли не на всероссийскую власть.

Произошло это по их собственному признанию следующим образом[1]: «Вскоре же после нашего возвращения (из Москвы в Самару вслед за разгоном Учредительного собрания. — В. В.) мы поставили себе задачей подготовить условия для ниспровержения большевистской власти… Нужно было создать обстановку, при которой можно было бы совершить переворот. И мы занялись этой работой. Вначале она была очень трудна. Армия была развращена, рабочий класс — тоже (читай: шли за большевиками. — В. В.)… В дальнейшем мы решили организовать реальные силы, при этом роли распределились так: Фортунатов занялся созданием боевых сил, Брушвит — собиранием необходимых средств, на меня легла обязанность общего политического руководства. Мы начали усиленную агитацию. Мы убедились, однако, что среди рабочих таких сил создать нельзя. Мы обратили тогда внимание на солдатскую, главным образом офицерскую массу[2]. Но сил было мало, ибо никто не верил в возможность свержения большевистской власти… Итак, на город надежды было мало. Наше внимание все больше и больше стало переноситься в деревню… В то же время, однако, мы видели, что если в ближайшее время не будет толчка извне, то на переворот надеяться нельзя. Апатия стала захватывать все большие и большие слои. Дружины (офицерские, возглавляемые монархистом полковником Галкиным. — В. В.) начали разлагаться… И вот в этот момент мы узнаем о выступлении чехов. К чехам поехал Брушвит».

О своих переговорах с чехами Брушвит в свою очередь рассказывал[3], что «первоначально чехи встретили его холодно и даже недружелюбно… Брушвит убеждал их, что на местах имеются организации, могущие поддержать их выступление… Когда явился к Брушвиту мальчик и привез подробные сведения о расположении большевистских войск, чехи стали убеждаться, что в Самаре имеется надлежащая организация. Еще большее впечатление произвела на них присылка Бурцевым подробного плана полковника Галкина, как взять Самару… и они решили Самару взять».

«В то же время здесь (в Самаре), — докладывал Климушкин, — мы занялись тем, чтобы воскресить наши маленькие силы и подготовить правительственный аппарат. Работать приходилось при очень тяжелых условиях. То и дело надо было прятаться, переодеваться, наклеивать бороду и т. д… Стал вопрос, кто должен явиться государственной властью, ибо ясно было, что такой переворот могла взять в свои руки только государственная власть. Решено было, что это дело берут в свои руки члены Учредительного собрания. Их было сначала трое (Климушкин, Брушвит, Фортунатов. — В. В.), потом пятеро (приехали В. В. Вольский и И. Нестеров. — В. В.). Эта-то пятерка и руководила делом… Одновременно с этим нами были начаты переговоры с социал-демократами[4] и кадетами, из последних в переговорах участвовали Кудрявцев и Подбельский. Но ни те, ни другие нам не дали поддержки… Таким образом вся тяжесть переворота легла на плечи социалистов-революционеров». Естественно, что приведенные доклады трех эсеров-учредиловцев страдают некоторым субъективизмом. Не отрицая их личных больших заслуг перед контрреволюцией, следует, однако, признать, что подготовка переворота и его осуществление велись не только ими персонально, но Самарским комитетом партии эсеров в целом. На съезде членов партии эсеров, бывших на территории Учредительного собрания, 5 августа 1918 года в Самаре член Центрального комитета партии эсеров М. А. Веденяпин, докладывая о перевороте в Самаре, говорил[5]: «После последнего совета партии Центральный комитет послал своих членов для организации восстания в Поволжьи и на Урале. Была установлена связь с чехословаками. В Самаре также шли переговоры с ними. Брушвит для связи с чехословаками был отправлен в Пензу… Во взятии Самары участвовали активно наши партийные силы. Немедленно был организован Комитет членов Учредительного собрания. Чехам был отдан приказ о прорыве во Владивосток, но благодаря нашим настояниям (и при поддержке союзных консулов. — В. В.) удалось чехам обойти этот указ… и чехи решили остаться в Самаре».

На этом же съезде член Самарского комитета партии эсеров Голубков, делая доклад об организации Комуча[6], сообщал: «В губернском комитете партии с.-р. вопрос о власти был поставлен за две недели до падения советской власти, и в этом вопросе мы пошли по указаниям VIII съезда совета партии. Было два течения: одно — создание коалиционной власти, включая и к.-д. Другое, что только члены Учредительного собрания должны создать из себя власть. Остановились на последнем. С этим согласились и Центральный комитет и поволжские организации».

Веденяпин тогда же пояснил измену эсеровского Центрального комитета «Союзу возрождения» так: «Союз возрождения предполагал создать власть, основанную на военной диктатуре, для чего имелось в виду выделить триумвират с неограниченными верховными полномочиями. Такая власть в настоящее время не встретила бы поддержки со стороны населения».

Таким образом боязнь напугать население с первых же дней реставрации заставила эсеровский Центральный комитет временно подменить намеченную в Москве директорию учредиловцами.

Чехи пришли и при помощи эсеров и черносотенного офицерства заняли Самару 21 июня.

О своем торжественном восшествии в этот же день «на престол» Климушкин повествует[7]: «Когда мы ехали в городскую думу для открытия Комитета в автомобиле под охраною, к сожалению, не своих штыков, а штыков чехословаков, горожане считали нас чуть ли не безумцами… В первые дни мы встретились с величайшими трудностями… Реальная поддержка была ничтожна, к нам приходили не сотни, а только десятки граждан. Рабочие нас совершенно не поддерживали». Объявив себя «законной» властью, Климушкин и К° издали обращение к населению, где говорилось: «Большевистская власть низвергнута… Переворот совершен нами благодаря подходу к Самаре доблестных чехословацких отрядов». В приказе No 1 они объявляли о роспуске Совета и отрешении от должностей всех комиссаров, восстанавливали «во всей полноте своих прав городские думы и земские управы» и заявляли о переходе власти к «Комучу». В этом же приказе говорилось: «Формирование армии, командование военными силами и охрана порядка в городе и губернии возлагаются на военный штаб в составе: начальника штаба полковника Галкина, военного комиссара Румынского фронта В. Боголюбова и члена Учредительного собрания Б. Фортунатова, которому для сего вручаются чрезвычайные полномочия».

Приказ был подписан: «Члены Учредительного собрания И. Брушвит (Самарская губерния), Б. Фортунатов (Самарская губерния), В. Вольский (Тверская губерния), И. Нестеров (Минская губерния)».

Что представлял из себя военный штаб с чрезвычайными полномочиями, которыми наградил его Комуч, видно из доклада одного из работников штаба Грачева на эсеровском съезде[8]. Он говорил, что офицерский штаб был организован еще в период нелегальной работы эсеров в Самаре при большевиках[9]. «После переворота в штаб народной армии вошло 5 групп: 1) с.-р., 2) беспартийные офицеры, организовавшиеся в подпольи и работавшие вместе с нами, 3) беспартийные и неорганизованные офицеры, 4) организованные еще в подпольи монархисты[10] и 5) офицеры из Поволжского большевистского округа. Полковник Чечек был назначен главнокомандующим войсками Комитета членов Учредительного собрания. Главный штаб народной армии впоследствии был преобразован в управление военным ведомством, во главе которого был поставлен полковник Галкин».

И вот этот эсеро-монархический военный штаб ознаменовал день 21 июня в Самаре вакханалией зверских самосудов, расстрелов и пыток. Бежавшие из Самары рабочие рассказывали об ужасах, начавшихся там с первого же дня воцарения Комуча. Арестованных за июнь месяц было свыше 2 000 человек[11]; до 300 человек расстреляно в первые же дни[12]. Арестованные томились в ужасных условиях, почти под открытым небом, голодные, в нескольких верстах от Самары, на станции Кряж, окруженные со всех сторон сильной чехословацкой охраной.

Убийства сопровождались избиениями и пытками. Так[13], «тов. Венцек, председатель Революционного трибунала, был схвачен толпой белых; они зверски его избивали, переломали ребра, били палками, топтали ногами, пока наконец не размозжили черепа. Так же зверски был убит тов. Штыркин, комиссар жилищного отдела. Военный комиссар тов. Шульц, раненый, попал в руки бандитов, его мучили и избивали, пока не добили».

Вакханалия убийств на улице была столь велика, что в первый же день Комуч издал приказ No 3 с требованием их прекратить. Однако по существу «учредиловцы» идеологически и практически возглавляли белый террор. Климушкин в докладе съезду эсеров призывал[14]: «В настоящее время политика власти должна быть твердой и жестокой». Другой учредиловец, эсер Алмазов, тоже уговаривал: «Не остановимся перед проведением жестокой политики!».

Когда собравшаяся в начале июля рабочая конференция потребовала от учредиловцев прекращения арестов и выпуска ее арестованных делегатов, то с ответной речью выступил председатель Комуча Вольский. Он говорил[15], оправдывая белый террор: «Мы находимся в состоянии самой настоящей войны… Судьба решит, кто возьмет верх в этой борьбе… Пока же снаряды рвутся… все виновные будут подвергаться аресту и военному воздействию… Мы не допустим, чтобы кто бы то ни было здесь, в тылу, вонзил нож в спину борцов за народовластие».

И политика, которая творилась с благословения Комуча, была жестокой за все короткое время его существования. Это был массовый белый террор: убивались сотнями все красноармейцы, рабочие-латыши, матросы и рабочие. Тов. Сокольников, бывший при занятии Ижевска и Воткинска (в начале ноября) 2-й Красной армией, сообщил тогда же в печать: «В тюрьмах и баржах Ижевска томились сотни товарищей коммунистов, рабочих и советских сотрудников. Заключенные содержались в темных тюрьмах и получали по полфунта хлеба в день. Из 800 заключенных спаслось 500 чел., 300 было убито. Я, — говорит тов. Сокольников, — видел эти трупы. Ни на одном из них не было огнестрельной раны. На многих трупах можно было насчитать от 30 до 40 штыковых ран. Многие трупы без единой раны были закопаны в землю.. Весьма понятно, что население этого округа встретило Красную армию как своих избавителей, и что зверства белогвардейцев послужили лучшей агитацией в пользу советской власти».

После того, как красные выгнали «учредиловцев» из Самары, на разъезде Иващенково были найдены валяющимися более 800 трупов рабочих, их жен и детей, зарубленных шашками[16]. В Короткове, вдоль линии, валялись 306 трупов арестованных, вывезенных белыми из самарской тюрьмы и потом изрубленных, и т. д.

Что эти зверства не только идеологически оправдывались членами партии эсеров, но и производились с ведома и при непосредственном участии самих членов Комуча, видно из следующего разоблачения, сделанного управляющим делами Комуча Дворжецем[17]. Он пишет: "Было известно только одно. Из подвалов Робенды[18], из вагонов чехословацкой контрразведки редко кто выходил… В нашем штабе охранки официально арестованных было очень немного, но я знаю, что имели место словесные доклады начальника охраны Климушкина о том, что за истекшую ночь было ликвидировано собрание большевиков, ликвидирован заговор или обнаруженный склад оружия. В результате этих «ликвидации» арестованных не прибавлялось, а если вопрос задавался, то получался ответ, что было оказано сопротивление, и «в результате перестрелки все участники были убиты». В то же самое время с «нашей» стороны не было даже раненых. Характерно, что всем этим ведал Климушкин… Ни разу не была сделана попытка поставить какое-либо дело перед судом. Число «ликвидации» все более и более возрастало; число «выведенных в расстрел», «оказавших сопротивление» было все больше и больше. В особенности эта «славная» деятельность проявлялась после замены начальника охраны членом Центрального комитета партии народных социалистов А. П. Коваленко, при котором число ликвидированных «восстаний» и «ликвидации» стало огромным.

«Подавление неоднократных восстаний в гарнизоне происходило с неимоверной жестокостью; подробности известны не бывали. Передавали, что в Самарском полку из строя был вызван каждый третий… Это совершалось в центре царства Учредительного собрания, в центре сферы „влияния“ партии социалистов-революционеров. Что делалось в провинции… понятно без слов… И все же это — только маленькая частица суровой черной действительности. Если бы могли заговорить стены вагонов, подвалов зданий контр-раэведок, штабов охран городов, — они поведали бы тяжелые истории, по сравнению с которыми то, что мы знаем, — бледные пятна…».

Утвердившись при помощи чехов и белого террора в качестве «законной власти», пять членов Учредительного собрания попали в весьма затруднительное положение, ибо население отнеслось к их появлению весьма недоверчиво. Первыми пришли к ним на помощь местные буржуа, собрав в пользу их по подписному листу 30 миллионов в ближайшие же дни [19]. Кроме того, уже 25 июня состоялось совещание представителей Самарского общества фабрикантов и заводчиков, Самарской торгово-промышленной палаты, Биржевого комитета, Торгово-промышленного общества и самарских банков, где обсуждался вопрос о постоянной финансовой помощи Комучу. Для этой цели был образован финансовый комитет из 5 представителей местной буржуазии и 3 от кооперативов,. городского и земского самоуправлений.

Затем учредиловцы начали уничтожать все беды, которые наделал для буржуазии Октябрьский переворот. 25 июня Комуч издал приказ No 16 о денационализации банков. 30 июня Финансовый совет при Комуче объявляет: «Частная собственность на процентные бумаги принципиально восстанавливается, но практически проводится в жизнь постепенно… Выдача ссуд под процентные бумаги банками производится в размере прожиточного минимума».

15 июля Комуч выносит постановление, что «все вклады в банках и сберегательных кассах объявляются неприкосновенными. Произведенные распоряжением большевистских комиссаров списывания с текущих счетов будут уничтожены, захваченные ценности и имущество возвращены обратно»… Здесь же говорилось, что «аннулирование займов отменяется».

27 июня Комуч издает приказ No 19: «Поручить члену Комитета Вольскому созвать совещание представителей рабочих и предпринимателей, с участием представителей соответствующих органов самоуправления, по вопросу восстановления прав владельцев». 22 июля приказом No 93 была учреждена специальная Комиссия по денационализации предприятий. В инструкции, данной Комиссии, говорилось: «Возмещается владельцу стоимость захваченных материалов, фабрикатов и полуфабрикатов, имевшихся налицо к моменту захвата, по рыночным ценам, существовавшим к моменту захвата, а равно по определению Комиссии возмещаются убытки, происшедшие от порчи машин и прочего имущества предприятия, по ценам, существующим в период ликвидации захвата».

Руководство продовольственными делами было тоже отдано в руки буржуазии в лице «Хлебного совета» при Продовольственной управе.

Состав его был следующий: 3 представителя Самарской хлебной биржи, 3 от Самарского губернского совета кооперативов, 1 от отдела зернохранилищ Государственного банка и 1 представитель от Продовольственной управы. № 11 приказа No 53 гласил: «Твердые цены на хлеб отменяются».

Таким образом была проведена полная реставрация буржуазной собственности. Кроме того, чтобы отблагодарить духовенство за те молебны, которые оно устраивало по поводу чешских побед, Комуч издал циркуляр, по которому переписка духовного ведомства пересылалась бесплатно. В аграрном и рабочем законодательстве Комуч постеснялся открыто выявить свое лицо. И здесь поход помещиков против крестьян и предпринимателей против рабочих шел явочным путем, при активной военной поддержке чехов и при молчаливом попустительстве Комуча.

Однако, несмотря на свою бурную законодательную деятельность по реставрации буржуазного строя, Комуч оставался лишь ширмой, за которой фактически скрывалась и действовала военная власть во главе с монархистом Галкиным. Последний так игнорировал «учредиловцев», что не считал даже нужным докладывать им о положении на самарском фронте. И 2 июля Комуч «секретно» выносит выговор начальнику штаба полковнику Галкину за то, что[20], «несмотря на неоднократно повторенное распоряжение о представлении Комитету членов Всероссийского учредительного собрания ежедневных оперативных сводок, таковое не исполнено».

Так же третировали Комуч и союзники. Они находили возможным говорить с ним лишь через посредство полковника Галкина. 28 июля[21] Комуч слушал: "Внеочередное заявление полковника Галкина: «Сегодня прибыл в г. Самару капитан французской службы Бард, явился в главный штаб и от имени французского посла Нуланса и генерала Лаверна просил меня передать Комитету следующее: французский посол Нуланс и генерал Лаверн благодарят Комитет Учредительного собрания за ту громадную работу, которую сделал и делает Комитет в интересах общесоюзнического дела, и выражают уверенность, что союзники не замедлят оказать Комитету самую существенную финансовую и материальную помощь».

Сначала Комуч состоял из 5 лиц, соединявших в своем лице всяческие функции власти. Вслед за его возникновением партия эсеров задалась целью стянуть в Самару возможно большее количество депутатов Учредительного собрания с тем, чтобы когда их съедется достаточное число, открыть разогнанное большевиками Учредительное собрание. С этой целью было издано соответствующее распоряжение эсеровского Центрального комитета, и все местные организации занялись посылкой в Самару наличных членов Учредительного собрания. Число членов Учредительного собрания в Самаре начало быстро увеличиваться. По мере прибытия они входили автоматически в Комуч. К началу августа число съехавшихся было несколько десятков, а к концу сентября — человек 100, выше этой цифры число членов не поднималось[22]. Из них 80 было эсеры, 18 — от различных мусульманских национальностей, по партийной принадлежности тоже по преимуществу эсеры, затем 1 левый к.-д. и 1-2 казака. В числе последних — атаман Дутов.

Появление черносотенного атамана в их рядах вызвало большой энтузиазм эсеров. Еще 25 июля, после занятия чехами и Дутовым Оренбурга, Комуч за подписями Вольского, Климушкина и Анисимова послал Дутову следующую телеграмму[23]: «Комитет членов Учредительного собрания приветствует в лице вас доблестное оренбургское войско с освобождением от ига большевизма и надеется, что войско рука об руку вместе с остальным русским народом встанет на защиту попранных его прав». А 15 июля Комуч радостно вещал в Самаре, что Дутов вошел в его состав, и печатал следующее извещение: «Член Учредительного собрания от оренбургского казачества, войсковой атаман оренбургского казачьего войска полковник Александр Ильич Дутов вошел в состав Комитета членов Всероссийского учредительного собрания». Приветствуя холопски царского черносотенного атамана и величая его по имени и отчеству, эта группа «левых» учредиловцев в своих воззваниях по отношению к большевикам выражалась совсем иначе, что видно, напр., из воззвания от 16 июля 1918 года[24], вышедшего за подписями: В. Вольский, И. Брушвит, П. Климушкин, П. Белозеров, Л. Боголюбов, Н. Анисимов и управляющий делами Комитета Я. С. Дворжец: «Граждане! Изменники и предатели России, враги народа большевики продолжают насилием и обманом при немецком пособничестве… вести кровавый поход… и грозят дотла истребить население Самары, Сызрани, Ставрополя, а самые города и села предать огню и сравнять с землею. Банды гнусных разбойников, предатели народа русского»… и т. д. в этом духе.

Для руководства различными отраслями управления при Комуче вскоре после переворота были образованы отделы: финансов, продовольствия, труда, иностранный, торговли и промышленности. Управляли ими члены Комуча. Когда число съехавшихся учредиловцев перевалило за 50, отделы были переименованы в «ведомства», и для руководства ими выделена особая группа лиц, ответственных перед пленумом Комуча. При этом к занятию постов управляющих ведомствами были допущены и нечлены Учредительного собрания, именно: управляющим ведомством труда был назначен член Центрального комитета меньшевиков И. Майский[25]. Первое заседание Совета управляющих ведомствами состоялось 15 августа. В Совет управляющих ведомствами входили также два члена президиума Комуча, Для придания ему вящшего авторитета. Состав Совета управляющих ведомствами в августе — сентябре 1918 года был следующий: Е. Ф. Роговский (председатель и управляющий ведомством государственной охраны), Маслов (ведомством земледелия), В. И. Алмазов (ведомством продовольствия), В. Н. Филипповский (ведомством торговли и промышленности), И. М. Майский (ведомством труда), Д. Ф. Раков (ведомством финансов), И. П. Нестеров (ведомством путей сообщений), П. Г. Белозеров (ведомством почт и телеграфов), В. С. Абрамов (ведомством государственных имуществ и госконтроля), полковник Галкин, (военным .ведомством), П. Д. Климушкин (ведомством внутренних дел), М. А. Веденяпин (ведомством иностранных дел), А. С. Былинкин (ведомством юстиции) и Е. Е. Лазарев (ведомством просвещения). От президиума Комуча в Совет управляющих входили: председатель Комуча В. К. Вольский и товарищ председателя М. Я. Гендельман. По партийной принадлежности Совет управляющих ведомствами состоял из 14 эсеров, одного меньшевика — Майского — и монархиста полконника Галкина.

Официальным органом Комуча была ежедневная газета «Самарские Ведомости», переименованная вскоре в «Вестник Комитета членов Всероссийского учредительного собрания».

Главенствующая роль эсеровской партии в самарской авантюре подчеркивалась еще и тем, что в начале августа в Самару переехал весь эсеровский Центральный комитет. "Постепенно в столицу Учредительного собрания были стянуты лучшие силы эсеровской партии, — пишет Майский[26]: — здесь были Зензинов, Гендельман, Веденяпин, Буревой, Минор, Моисеенко, Фортунатов, Вольский, Брешковская, Федорович, Архангельский, Авксентьев, Лебедев, Махин, Коган-Бернштейн, Святицкий и целый ряд других.

«19 сентября а Самару приехал и Виктор Чернов. Позднее появление лидера эсеров на территории Комитета объяснялось специфическими причинами. Руководители Комитета считали Чернова слишком „левым“[27] и чересчур „одиозным“ для буржуазно-офицерских элементов Поволжья и потому под разными предлогами задерживали его прибытие в Самару… Но зато на недостаток внешних знаков почета езду жаловаться не приходилось: „председателя Учредительного собрания“ поселили в лучшем номере гостиницы „Националь“, перед дверью номера поставили вооруженный караул, устроили торжественный банкет с речами и иностранцами в ознаменование его прибытия и, наконец, заставили всех управляющих ведомствами явиться к нему для „всеподданнейшего доклада“, каждому по работе своего министерства». В течение июня, июля и первой половины августа победа была на стороне чехов, и «территория Учредительного собрания» непрерывно расширялась. В середине июля пала Уфа; 4 августа белые заняли Симбирск, а 20 августа — Казань. В августе под властью «учредилки» находились: Самарская губерния, части Симбирской, Казанской, Уфимской и Саратовской губерний и, номинально, Оренбургская и Уральская области. Каждый раз, забирая город, чехи передавали гражданскую власть Комучу, маскируя этим военную интервенцию, которую проводили в лице их союзники. Местными органами управления Комуча в губерниях и уездах являлись его уполномоченные. Последние были облечены властью настоящих губернских и уездных диктаторов. Они Могли делать все, что хотели, а единственной инстанцией, куда могли быть обжалованы их действия, являлся только Комуч.

Во «Временных правилах о губернских уполномоченных», опубликованных приказом No 85, говорилось: «Временно, впредь до установления деятельности органов управления и должностных лиц, а равно и судебных установлении, губернскому уполномоченному предоставляется право: давать руководящие указания всем органам местного управления; приостанавливать своею властью приведение в исполнение всех распоряжений и постановлений указанных органов управления, которые (распоряжения и постановления) будут представлять опасность в военном отношении или в отношении общественного порядка и спокойствия; отстранять от должности всех лиц, служащих в административных и общественных учреждениях, в случае явного несоответствия их своему назначению; постановлять о заключении, под стражу лиц, деятельность которых представляется особо угрожающей национальной обороне и общественной безопасности; не допускать и закрывать всякие собратий и съезды, которые могут представлять опасность в военном, отношении или в отношении общественного порядка и спокойствия; издавать обязательные постановления по предметам обеспечения общественного порядка и безопасности и народного здравия, если принимаемые меры должны распространяться на всю губернию или на несколько уездов; обращаться к содействию военной власти для подавления беспорядка или в других случаях чрезвычайной важности».

Примерно таковыми же являлись и права уездных уполномоченных. Кроме того в Казани и Оренбурге были назначены «чрезвычайные уполномоченные» с правами даже более широкими, чем права губернских уполномоченных. Каждый раз рабочее население с неизменной враждой встречало «завоевателей» — чехов, но, не имея организованных военных сил, не могло ничего им противопоставить. Зная об этом отношении к себе, чехи и учредиловцы старались массовым террором против рабочих и крестьян закрепить свою власть. И во главе этого белого террора, призывая к нему и идеологически его возглавляя, шли эсеровские уполномоченные на местах.

На другой день после занятия Казани чехами появилось объявление[28]; «Гор. Казань и губерния объявляются под властью Комитета членов Учредительного собрания, имеющих временное пребывание в г. Самаре. Городское и земское самоуправления восстанавливаются. Все правительственные и общественные учреждения подчиняются особом уполномоченным Комитета членов Всероссийского учредительного собрания Б. К. Фортунатову и В. И. Лебедеву».

И тогда же эсер Лебедев, уполномоченный Комуча, публикует следующий погромный призыв[29]: «Граждане! крестьяне! Беззаконная грабительская советская власть низложена. В городе Казани, и Казанской губернии объявлена власть Комитета членов Всероссийского учредительного собрания… Не бойтесь ничего, расправляйтесь сами с этими негодяями[30]… Чрезвычайный уполномоченный Комитета членов Всероссийского учредительного собрания Владимир Лебедев». В ответ на погромный призыв с первого же дня владычества учредиловцев началась кровавая баня расправ в Казани. Все мадьяры, латыши, комиссары, матросы и служащие Совета расстреливались без суда. 23 августа из Казани сообщали: «В городе царит жестокий террор. Все общественные и военные должности замещены старыми царскими чиновниками; восстановлена вся полицейская организация — охранники и прочее. Тюрьмы полны арестованными матросами, рабочими и красноармейцами. В одиночных камерах содержатся по 15 — 18 человек. Заключенные отдыхают на полу по очереди. В первые дни трупы казненных сваливались на телеги и вывозились за город».

Когда в сентябре красные заняли снова Казань, посланный туда член коллегии иногороднего отдела ВЧК тов. Я. в докладе в Москву писал[31]: «Действия чехов в Казани далеко превосходят всякие примеры массового террора со стороны советской власти. Рабочие, советские сотрудники, все сочувствовавшие или просто заподозренные в сочувствии расстреливались на улицах и группами на фабриках без разбора, суда и следствия. Расстрелянным нет счету. Примеры зверства и бешеной ненависти к рабоче-крестьянской власти со стороны буржуазии и белых неописуемым. Тюрьмы переполнены. Бесконечны и разнообразны рассказы очевидцев о жестокости и бесчеловечности белых».

Такова была картина в общих чертах. Даже орган тогда правящей партии меньшевиков, ужаснувшись размера белого террора, писал[32]: «В рабочих кварталах настроение подавленное. Ловля большевистских деятелей и комиссаров продолжается, усиливается. И самое главное — страдают не те, кого ловят, а просто сознательные рабочие: члены социалистических партий, профсоюзов, кооперативов. Шпионаж, предательство цветет пышным цветом,… Жажда крови омрачила умы. Особенна стараются отдельные члены квартальных комитетов… При большевиках рабочие относились отрицательно к комитетам самоохраны и в выборах участия не принимали. Выбранными в большинстве случаев оказались лавочники-спекулянты, домохозяева, а нередко и просто всякие темные дельцы. И теперь они „работают“… Сильно тревожит рабочих неизвестная участь арестованных их товарищей. Распространяются… слухи о поголовном, будто бы их расстреле и прочее… Но кто, почему расстрелян — об этом молчат».

Однако на попытки рабочей конференции, бывшей в Казани в начале сентября, найти защиту своим арестованным товарищам у «учредиловцев» они получали от них следующий свирепый окрик: «В газете „Рабочее Дело“ от 3 сентября, No 173, помещено сообщение, что происходящая под вашим председательством конференция постановила затребовать от представителей власти объяснение по поводу арестов членов конференции. Ввиду этого доводится до вашего сведения, что власть, исходящая из всенародного голосования, никаких требований от частных групп населения не принимает и впредь отнюдь не допустит, не останавливаясь для того перед мерами строгости… Чрезвычайные уполномоченные Фортунатов, Владимир Лебедев. 2 сентября 1918 г.» [33].

Такой же массовый кровавый террор, унесший десятки тысяч рабочих и крестьян. Урала и Сибири, царил во всех губернских и уездных городах, во всех поселках и деревнях, которые занимали чехи. Так, в г. Троицке (недалеко от Челябинска), по сообщению тогда же адъютанта белогвардейского штаба штабс-капитана Москвичева и прапорщика Гостева[34], число замученных в первые два дня после занятия города чехами насчитывало не менее тысячи человек. В Омске в начале июля арестованных было более шести тысяч. При занятии Омюка белые уж не могли удовлетвориться расстрелами: масса рабочих ими была потоплена в Иртыше. Страшным мучениям подвергали арестованных в Златоусте… 2 сентября газета «Утро Сибири» в Челябинске писала, что местная тюрьма вмещает в настоящее время свыше 800 заключенных. Были восстановлены для солдат дисциплинарные батальоны, где применялась порка. В г. Бузулуке, по сообщению «Вестника Комитета членов Учредительного собрания» от 2 августа, сидело 421 человек политических, в г. Хвалынске — до 708 человек и т. д. и т. п. В Оренбурге переворот вызвал также кровавую баню: число арестованных доходило до 800 человек, кроме того Дутов наложил на рабочих контрибуцию в 200 000 рублей.

Какие слои населения приветствовали чешский переворот и учредиловцев, можно судить по самодовольному заявлению эсеровского уполномоченного Лебедева. Он писал[35]: «Симбирск встретил нас удивительно радушно. Состоятельные классы пожертвовали 5 500 000 рублей на формированию народной армии… В самой Казани население встретило нас беспредельным восторгом, и в течение 3 — 4 дней по всем церквам служились молебны».

«Чехословацкие и сербские войска — вот кто наш город спас от власти комиссаров… большевиков», — откровенно говорилось в воззваниях, призывавших граждан записываться в белую, как ее называли, «народную армию». Однако трудящееся население туда не шло добровольно, и уже 30 августа казанские военные власти объявили принудительный набор тех, кто родился в 1897 и 1898 годах. Но мобилизация шла туго.

И несмотря на то, что была введена строгая дисциплина и — по словам Лебедева — «никаких комитетов и комиссаров, беспрекословное исполнение всех приказов и военно-полевой суд для не исполняющих таковых», — шло массовое дезертирство. Савинков рассказывает[36]: «Я слышал ото всех, что народная армия разбегается, дезертирствует, дрались главным образом добровольцы и особенно чехи — 1-й чешский полк Швеца, на нем лежала вся оборона Казани… Он бессменно стоял на позициях… Защищали Казань после смены чехословаков в сущности одни офицеры и добровольцы».

Начальником гарнизона г. Казани был назначен генерал Рычков (монархист, командовавший ранее войсками Союза защиты родины и свободы), а комендантом — полковник Григорьев, начальником муромского восстания белых. Такова была армия, на которую опирались самарские учредиловцы и в других городах. Только чехи, командование которых поддерживало Комуч в видах обмана своих собственных солдат, относились терпимо к эсерам. Что же касается «народной армии», главную боевую силу которой составляли офицера, настроенные монархически, то она была враждебна «учредиловцам» и церемониться с ними не находила нужным. Поэтому не успели; еще замолкнуть призывы учредиловцев к расправе с большевиками, как из городов, им «подвластных», начали доноситься сведения, что военные власти, перебив и переарестовав красных, принялись и за эсеров.

Докладчик из Оренбурга, эсер Канарский, рассказывал о чешском перевороте на съезде эсеров следующее[37]: «С возникновением движения казачества против большевиков партия социалистов-революционеров вошла с ним в контакт и помогала борьбе всеми имевшимися у нее средствами. А когда приехал Дутов и стал во главе казаков, он начал аресты не только большевиков, но с.-р. и меньшевиков». Докладчик из Челябинска говорил: «В Челябинске и уезде реакция усиливается с каждым днем, последаний переворот сделан офицерством. Промышленники, домовладельцы, старые чиновники заняли все главнейшие общественные должности. 20 июля был обыск в помещении челябинской организации партии с.-р.». Из доклада Шеломенцева от Уфы: «Июнь месяц уфимская организация существовала нелегально, подготовляясь к активному свержению большевиков и выполняя некоторые поручения Махина. Военный штаб и военное начальство (сейчас. — В. В.) состоит в большинстве из белогвардейцев и авантюристов».

В то же время все попытки учредиловцев заигрывать с рабочими и крестьянами давали плачевные для них результаты. Расстреливая и арестуя рабочих с одной стороны, они побоялись отнять у них завоевания в экономической области и согласились сохранить большевистское законодательство о труде впредь до пересмотра его новой властью. Мало того: Комуч даже согласился терпеть Совет рабочих депутатов, отняв у него значение власти. «Большевистский» Совет рабочих депутатов был распущен сейчас же после переворота, и в атмосфере белого террора «учредиловцы» постарались создать послушный себе совет. Эту задачу взяли на себя меньшевики. Для этого потребовалось ровно 2 месяца, и наконец в начале августа в Самаре был созван новый Совет рабочих депутатов из 201 представителя. Политическое руководство в нем принадлежало меньшевикам, и председателем Совета был выбран меньшевик А. Кабцан. «Однако руководители никак не могли совладеть с руководимыми, — пишет Майский[38]. — Это выявилось в самом же начале работы нового учреждения при обсуждении вопроса о задачах Совета. Чувствуя враждебное отношение большинства делегатов, меньшевики с помощью разных хитростей пытались оттянуть принятие решения по столь кардинальному пункту. Однако наступил момент, когда оттягивать дольше было нельзя. Тогда случилось то… что совсем не входило в расчеты Комуча: Совет рабочих депутатов в заседании 30 августа принял большевистскую резолюцию».

Формально резолюция была предложена от имени беспартийных рабочих тов. Соколовым. Она гласила: «Принимая во внимание поход реакции, расчищающей дорогу военной диктатуре, Совет считает своим долгом для предотвращения ее провозгласить: 1) всеобщее вооружение рабочих, 2) снятие военного положения, 3) немедленное прекращение политических арестов, обысков, расстрелов, самосудов и прочее, 4) немедленное освобождение из тюрьмы всех политических заключенных, 5) отстаивание всех декретов, изданных Советом народных комиссаров… 6) отстаивание постановлений III Всероссийского съезда советов о земле и т. д. Провозглашенные выше лозунги Совет рабочих депутатов будет отстаивать всеми имеющимися у него средствами».

Такие же настроения господствовали и в профсоюзах, правления которых непрерывно арестовывались. "Я со своей стороны, — пишет Майский, — как управляющий ведомством труда, стремился всеми мерами обеспечить нормальную работу профсоюзов в том духе, как это понимается меньшевиками… Тем не менее большинство профсоюзов относилось с самой нескрываемой враждебностью к Комитету… и на профессиональных собраниях вечно подымались вопросы о сидящих в тюрьме коммунистах и красноармейцах, в профессиональной прессе то и дело проскальзывали статьи, направленные против смертной казни, расстрелов, репрессий и т. п., и прямые и косвенные восхваления порядков, установленных в Советской России…

"Непосредственные впечатления от столкновения с рабочей массой были не менее показательны. Каждый раз, как ко мне приходила депутация от рабочих, я переживал тяжелые минуты… Я ловил косые взгляды, недоверчивые улыбки, враждебный огонек, мелькавший в глубине глаз… Мне вспоминается одно мое выступление в Совете рабочих депутатов. Вскоре после приезда из Москвы я сделал, по просьбе меньшевиков доклад о положении дел в Советской России. Я изображал хозяйственный развал, господствовавший по ту сторону фронта, рассказывал о восьмушке хлеба, выдаваемой в день московским рабочим, изображал большевистский террор… и призывал самарский пролетариат поддержать Комитет членов Учредительного собрания, как власть, могущую создать царство истинной демократии. «В течение всего моего доклада в заде „Триумфа“, где заседал Совет, царило враждебно-настороженное молчание. Когда я кончил, раздалось несколько жидких хлопков с „меньшевистских скамей“. Вся остальная масса сидела насупившись, угрюмо глядя в землю. Вдруг из задних рядов чей-то громкий голос вызывающе крикнул: „Не верим!“. Этот возглас подействовал точно электрическая искра: внезапно обширный зал огласился бурными рукоплесканиями».

Не менее плачевны были попытки Комуча опереться на крестьянство. В первые дни переворота произошло некоторое колебание кулацких и середняцких слоев в сторону буржуазии. И часть крестьянства, а в некоторых уральских заводах (Ижевский, Воткинский) и рабочие, тесно связанные с деревней, встретили сочувственно чешский переворот. Но уже через пару месяцев господства учредиловцев настроение резко переменилось. 18 — 19 сентября в Самаре происходил крестьянский съезд, на который эсеры постарались согнать обиженных продразверсткой кулаков. И несмотря на то, что съезд происходил в период жесточайшего белого террора, на нем выступали один за другим крестьяне, протестуя против безобразий, творимых в деревне с благословения Комуча.

Даже правительственный «Вестник Комитета членов Учредительного собрания», всячески смягчая выступления негодующих крестьян, писал о докладах с мест[39]: «Поповская волость. Указывается также на то, что после переворота новая власть стала пускать в ход нагайки, что крайне озлобляет крестьянство. Еманкаевская волость. Большое недовольство вызывает то, что теперь нельзя стало свободно говорить: в деревне развиваются шпионаж, доносы, аресты по доносам. Натальинская волость. Мобилизованные, несмотря на постановления сельских сходов, не пошли. Приехал вооруженный отряд, произошло кровавое столкновение… После этого у нас остался какой-то офицер, который обращался жестоко, порол, при всем сходе своеручно побил церковного старосту, заставлял стариков маршировать».

Такие же доклады шли и из других деревень эсеровского царства. Майский описывает свои впечатления от этого съезда так: «В середине сентября в Самаре происходил губернский крестьянский съеэд, — на нем положение эсеров оказалось воистину критическим. Приехавшие делегаты не скрывали своего враждебного отношения к Комитету и в резких речах давали волю своему негодованию по поводу различных мероприятий новой власти. Я сам был раза два на заседаниях съезда и видел, что ситуация становится определенно угрожающей. Эсеровские руководители съезда были в большом смущении. …На счастье эсеров в самый трудный момент в Самаре появился Виктор Чернов. Его, как тяжелое орудие, немедленно бросили в зал заседаний крестьянского съезда. Маневр оказался удачным, и эсерам маленьким большинством голосов удалось кое-как провести резолюцию поддержки Комитету членов Учредительного собрания. Однако это была Пиррова победа. В рядах лидеров Комитета она вызывала лишь мрачные предчувствия в отношении будущего». Верноподданническая резолюция Комучу была вынесена 129 голосами против 100. Кроме того, по настоянию П. М. Брушвита, этим же незначительным большинством кулацкий съезд приветствовал чехов, поровших крестьян совместно с черносотенным офицерством по деревням, и жаловал чешского командующего званием «почетного крестьянина Самарского уезда».

Сибирь: Октябрь. Сибирские областники

Октябрьский переворот в Сибири произошел, так же как и в ряде провинциальных городов России, со значительным запозданием. Крупнейшие советы взяли там власть в свои руки в ноябре — декабре 1917 г., в уездных же городах переворот произошел в январе — феврале 1918 года. По всей территории Сибири власть переходила к советам совершенно бескровно, за исключением г. Иркутска, где переход сопровождался большой кровавой борьбой. Произошло это потому, что в Иркутске, как в военном центре, было большое скопление офицеров и юнкерских училищ[40].

Во_главе иркутской власти после падения самодержавия стояли видные, эсеровские деятели: Е. М. Тимофеев — член Центрального комитета партии эсеров, и эсеры: А. Н. Кругликов — управляющий делами, П. Д. Яковлев — председатель крестьянского союза и представитель земства[41], Чичинадзе — председатель городской думы, Дистлер — товарищ председателя думы, А. И. Погребецкий — управляющий финансами[42], и Гольдберг, бывший редактор «Сибири». Кроме того туда же примчался после Октябрьской революции и А. А. Краковецкий, один из руководителей неудавшегося юнкерского восстания в Ленинграде. Он тотчас был назначен командующим войсками Иркутского военного округа.

Требование Иркутского совета передать власть Совету привело эту теплую эсеровскую компанию в ярость. Они деятельно начали провоцировать иркутских белогвардейцев, юнкеров и офицеров на выступление, разъезжая по военно-учебным заведениям. Под руководством военного штаба, во главе которого стоял Краковецкий, последние быстро сорганизовались, свезли в юнкерские училища массу оружия и первые напали на солдатские караулы.

Бои продолжались 9 дней: с 21-го по 29 декабря включительно. Они стоили огромных человеческих жертв. При чем на стороне белых боролись добровольцы из буржуазных сынков, юнкера, к.-д. и черносотенное офицерство. На стороне коммунистов был весь солдатский гарнизон и рабочие Иркутска. У белых, благодаря превосходному вооружению, было явное превосходство на третий день боев. Но в этот момент, побросав шахты, в Иркутск на помощь красным пришли черемховские углекопы, а вскоре подошла артиллерия из Красноярска. Это решило результат сражения, и белые были разбиты.

Любопытно, что эсеровская пресса распускала самые гнусные сплетни о насилиях и грабежах черемховских рабочих, стараясь покрыть их липкой грязью. А эсеровский штаб в своих боевых донесениях доходил до такого неслыханного цинизма, что окрестил черемховских рабочих «рабочим скотом». Сегодня ликвидировано столько-то голов «рабочего скота» доносили эсеровские лазутчики.

Почти одновременно с распространением в Сибири советской власти началось там и контрреволюционное движение. Авангардом его, как и в большинстве других мест, была партия эсеров. Здесь они выступили под флагом областничества. Стремление объединить под флагом областничества все левокадетские и оборонческие общественные организации началось в Сибири еще при Керенском. В августе 1917 года в Томске состоялась конференция областников[43], которая постановила созвать в октябре общесибирскии съезд. Последний собрался в Томске и заседал с 3-го по 12 ноября[44]. Он декларировал автономное устройство Сибири и избрал Исполнительный комитет, которому поручил созвать в декабре II съезд. 19 декабря открылся II чрезвычайный съезд областников, на который съехалось 155 делегатов от организаций, стоявших на платформе областничества[45]. В это же время в Омске заседал III съезд западно-сибирских советов. Представитель его, явившись на областнический съезд, зачитал наказ съезда советов, где указывалось на контр-рево-люционный характер областнической затеи, и покинул заседание. Вместе с ним съезд покинули все представители советов.

Тогда чрезвычайный съезд областников вынес резолюцию протеста против захвата власти советами, избрал Временный сибирский областной совет и закрылся, поручив Областному совету собрать на 7 января Временную сибирскую областную думу, которая, по положению, принятому съездом, должна была являться высшим органом власти в Сибири впредь до созыва ею Сибирского учредительного собрания, которое предполагалось созвать на март месяц. Положение о выборах в Областную думу растворяло кучку представителей от советов в массе делегатов от всякого рода саботажных и контрреволюционных организаций.

Выбранный Временный сибирский областной совет получил следующую инструкцию: «Ст. 22. На обязанности Временного сибирского областного совета лежит созыв Временной сибирской областной думы, выработка положения о выборах в Учредительное собрание Сибири и представление его во Временную сибирскую областную думу, осуществление власти в области экономико-финансовой и политической, поскольку это окажется необходимым для реального осуществления постановлений чрезвычайного Общесибирского съезда».[46]. Областной совет состоял из Потанина[47], Дербера, Патушинского, Шатилова, Новоселова и управделами Захарова.

Несмотря на то, что, стремясь замаскировать свое контрреволюционное лицо, эсеры решили буржуазию в Областную сибирскую думу пока не приглашать, от буржуазии тотчас посыпались и признания доверия Областному совету как власти. Даже атаман Семенов[48], с которым Областной совет тотчас завязал сношения, горячо приветствовал его появление, указывая, что он (Семенов) тоже борется с большевиками под лозунгом «Учредительного собрания».

Союзники также проявили большую симпатию к областнической авантюре, и на заседании Областного совета от 10 января Дербер и Захаров докладывали, что их посетил французский военный агент Пишон и осведомлялся о задачах Областного совета. По их словам, в переговорах с французами Областной совет настаивал на своем признании союзниками, а французы настаивали на включении в Областной совет цензовых элементов.

Связь с московскими белогвардейцами у сибирских эсеров была весьма тесная. Они даже получали от последних нечто вроде предписаний. Так, тотчас по разгоне Учредительного собрания в Томск на имя председателя городской думы, эсера Николая Ульянова, прибыла следующая телеграмма: «Немедленно передайте Исполнительному комитету Сибирского областного съезда о необходимости посылки ультиматума Совету комиссаров от имени Сибири о передаче всей власти Учредительному собранию. Львов». И в ответ на предписание Областной совет сейчас же грозно телеграфирует: «Смольный. Совету народных комиссаров. Временный сибирский областной совет требует немедленной передачи всей власти Всероссийскому учредительному собранию. Власти узурпаторов Сибирь не признает».

В то же время на Украину после подавления юнкерского восстания в Иркутске Областным советом был отправлен эсер Краковецкий[49], чтобы из сибирских полков, находящихся на Украине, создать особые части и переотправить их в Сибирь. По примеру Украинской рады Областной совет хотел опереться на свои собственные войска.

Однако здесь его постиг полный конфуз. И хотя Центральная рада и союзники (последние деньгами) помогали всем, чем могли, Краковецкому, но сибирские солдаты не были похожи на гайдамаков Украинской рады. Сорганизовать их под лозунгами национального освобождения было невозможно, ибо они ни наречием, ни обычаями не отличались от коренного населения центральной России. Хлопоты Краковецкого вызвали лишь то, что исполнительный комитет сибиряков при искомсоле[50] 12-й армии послал Сибирскому областному совету следующее обращение: 3а последнее время до нас стали доноситься слухи… что силы господствующих классов повели сильную агитацию о немедленной автономии Сибири… Рассчитывая на темноту крестьян Сибири, они надеются создать эту власть из подавляющего большинства своих членов. Но напрасны их труды. Если наши отцы и братья не в силах противодействовать им, то мы, сыны Сибири, томящиеся здесь в сырых окопах… громко заявляем, что мы не позволим им распоряжаться нашей родиной. Экономической базой Областного совета была сибирская кооперация. Насколько велико было среди последней засилье эсеров, видно из состава всесибирского съезда кооперативов, бывшего 19 января 1918 года в Новониколаевске. На нем из 88 присутствующих делегатов 75 были членами партии социалистов-революционеров. Заслушав доклад Областного совета, собравшиеся кооператоры приняли следующую резолюцию[51]: «1) По вопросу об организации Временной сибирской думы и Сибирского учредительного собрания съезд постановил, что кооперация должна принять участие как во Временной сибирской думе, так и в выборах в Учредительное собрание… 3) По вопросу о финансировании кооперацией сибирской власти съезд постановил, чтобы районные союзы ассигновали единовременно в виде беспроцентной ссуды, подлежащей затем возврату, из общей сибирской казны следующие суммы: союзы, имеющие не свыше 100 кооперативов, — 5 000 рублей, имеющие от 100 до 200 кооперативов — 10 000 рублей, от 200 до 300 кооперативов — 15 000 рублей, от 300 до 400 кооперативов — 20 000 рублей, от 400 кооперативов и более — 25 000 рублей. При чем центральные кооперативные организации областного типа: „Закупсбыт“, союз кредитных союзов, союз маслодельных артелей и Народный банк, должны теперь же ассигновать в распоряжение сибирского правительства, в форме беспроцентной ссуды, по сто тысяч рублей. Независимо от единовременных возвратных ассигнований съезд настойчиво предлагает всем кооперативным союзам немедленно сделать безвозвратные отчисления в размере Ѕ % от общей суммы последнего баланса или в размере 10 % с суммы всех паевых капиталов. Кроме этого съезд признает весьма желательным, чтобы союзы сделали ассигнования сибирскому правительству из прибылей 1917 года».

Между тем назначенный съезд областников на январь месяц не собирался. Все рабочие организации бойкотировали думу. Только к началу февраля собралось 93 человека (из них 56 с.-р., 10 н.-с., 5 с.-д. (меньшевики), 1 к.-д-, 12 беспартийных и т. д.), и на 1 февраля было назначено открытие Областной думы. Работа Областного совета шла до этого совершенно легально, так же как и кооперации. Легально печатались их контрреволюционные призывы и воззвания. В Томске[52] ежедневно выходила кадетская газета «Сибирская Жизнь», которая в каждом номере лила помои на советскую власть и даже завела особый отдел «Большевики», состоявший из одних клеветнических выпадов. Продолжали легально существовать городская дума и губернская земская управа, которые вместе с кооператорами организовали и поддерживали материально саботаж и открыто и демонстративно признавали властью Сибири Временный областной совет.

29 января Красноярский совет потребовал у Томского совета разгона Сибирской областной думы. Даже Ачинcк угрожал, что он вооруженной cилой явится в Томск для разгона областников. Тогда Томский совет 8 февраля объявил Сибирскую областную думу распущенной, а членов Областного совета подлежащими аресту и преданию суду за организацию власти, враждебной рабочим и крестьянским советам. В ночь на 8 февраля были арестованы: Патушинский, Шатилов и 16 членов Областной думы, в том числе Якушев, предназначавшийся в ее председатели[53].

Тогда оставшиеся на свободе члены Областной думы устроили тайное заседание, на котором присутствовало человек 30. Здесь они выбрали из своей среды «временное сибирское правительство» в лице 1б министров с портфелями и 4 без портфелей. Избранными оказались: председатель правительства и министр земледелия П. Я. Дербер; министр иностранных дел Вологодский; министр здравоохранения В. Крутовский; военный министр А. А. Краковецкий; министр внутренних дел А. Е. Новоселов; министр финансов Ив. Михайлов; министр продовольствия Серебренников; министр юстиции Патушинский; министр народного просвещения Ринчино; министр торговли и промышленности М. А. Колобов; министр путей сообщения Устругов; министр труда Юдин; министр туземных дел В. Т. Тибер-Петров; министр экстерриториальных народностей Сулима; управляющий государственным контролем Н. Е. Жернаков; государственный секретарь Моравский. Кроме того министрами без портфелей были избраны: Шатилов, С. А. Кудрявцев, Е. В. Захаров, Г. Ш. Неометулов. Председателем думы был выбран Якушев.

На этом же тайном заседании думы была составлена декларация, которая гласила, что «Совет народных комиссаров… является врагом народа», и т. д. Вся полнота власти в пределах Сибири передавалась Временной сибирской областной думе. Кончалась декларация призывом к населению создавать добровольческую сибирскую армию.

После этого, члены думы решили разъехаться и в одиночку пробираться на Дальний Восток, куда немедленно должны были отправиться президиум думы и выбранное правительство Дербера. В качестве своего заместителя на месте, удравшее на Восток «правительство», утвердило "западно-сибирский эмиссариат в составе: Линдберга, Михайлова, Сидорова и Гришина.

Подпольная работа эсеров и белогвардейцев. Их восстания

Получив в лице кооперации солидную материальную базу, партия эсеров широко развернула после разогнанного съезда областников свою антисоветскую агитацию и подготовку подпольных военных сил по Сибири[54].

«Снабженная кооперацией миллионами рублей, партия социал-революционеров уже в марте месяце смогла иметь целую сеть нелегальных противосоветских дружин, постепенно и не менее успешно организуя их во всех центральных районах Сибири… В г. Новониколаевске был создан центральный военный штаб по свержению советской власти в Сибири» Во главе его встали социал-революционеры: Сазонов, Н. Фомин, Б. Марков, П. Михайлов и капитан Гришин.

"В Томске создать боевую организацию было поручено подполковнику Пепеляеву, в Иркутске — подполковнику Елец-Усову, в Барнауле — подпоручику Ракину, в Семипалатинске — есаулу Сидорову, в Челябинске — подполковнику Войцеховскому, в Омске — подполковнику Иванову-Ринову[55], в Новониколаевске — капитану Гришину-Алмазову, и так во всех крупных городах Сибири.

"В боевые дружины сначала постановлено было принимать исключительно членов партии с.-р. или ею рекомендованных, но затем стали принимать всех, убежденных в необходимости вооруженного свержения советской власти; больше же и охотнее всего в них принимались бывшие офицеры, так что местами дружины составлялись почти из одних офицеров. Всем, состоящим в нелегальной организации, с момента зачисления выплачивалось содержание в размере прожиточного максимума.

«Центральный штаб особым приказом рекомендовал местным штабам нелегальных организаций заниматься не только вербовкой дружинников… но и всячески стремиться к разрушению и дискредитированию советской власти, используя для этого все возможные меры. Поэтому весьма многие советские, учреждения имели у себя на службе агентов нелегальных дружин, а в некоторых местах нелегальные организации имели своих представителей даже в советских контрразведках и военных оперативных штабах (в Барнауле, Иркутске, Новониколаевске и др.)».

Член французской военной миссии полковник Пишон, командированный в Сибирь для выяснения реальной возможности союзной интервенции, писал[56] о партии эсеров и их военных организациях: «Социалисты-революционеры. Под этой маркой группируются в сущности социалисты различных оттенков и даже замаскированные кадеты… Как бы ни было, а партия с.-р. представляется для нас чрезвычайно полезной, и нет сомнения, что договориться с ней будет можно… В каждом городе, в котором я останавливался, не проходило дня, чтобы ко мне не являлись какие-то таинственные личности, заявлявшие о своей принадлежности к „белой гвардии“, к офицерским боевым организациям или другим контрреволюционным организациям. При чем они обыкновенно мне заявляли о том, что организация подготовляет переворот». Насколько тесно срослись в Сибири эсеровские организации офицеров с белогвардейскими, можно судить по следующему чрезвычайно интересному докладу[57]: «В январе 1918 года мне было предложено (генералом Корниловым и генералом Алексеевым. — В. В.) отправиться в Сибирь для выполнения определенной задачи… По данным письменным инструкциям, дополненным личными указаниями Л. Г. Корнилова, моя задача сводилась к тому, чтобы сгруппировать и сорганизовать на местах элементы, одушевленные идеей борьбы… с большевизмом, произвести учет живой силы, могущей принять вооруженное участие в этой борьбе… действовать в тесной связи с политическими группами, которые в случае свержения советской власти могли бы принять на себя задачи управления… Возглавляемый мною „Сибирский отдел Союза защиты родины и свободы“ должен был состоять из двух подотделов: военного и политического… Была отпущена в качестве аванса на все расходы… сумма в 6 880 рублей… удалось получить еще 25 000 рублей из какого-то особого фонда, находившегося в непосредственном распоряжении генерала Корнилова. Кроме того помощнику по политической части было обещано выдать на руки аванс в 15 000 рублей».

В Омск делегация генерала Корнилова прибыла 29 марта; здесь она вошла[58] «в тайный кружок политических деятелей, принадлежащих к партии ка-де» и через них завела связи с подпольной офицерской организацией, насчитывающей несколько сот офицеров и возглавляемой эсерами. Далее автор пишет: «По сведениям, сообщенным капитаном Н. [59] и подтвердившимся из других источников, большинство офицеров, принадлежащих к организации, однако, отнюдь не признавали себя социалистами и вообще стояли вне каких бы то ни было политических партий. Имелся выработанный в общих чертах план боевых действий, предусматривающий несколько случаев. Средства существования, получаемые частью от кооперативов, частью от коммерсантов… скудны… Оружия налицо немного, но запас его постепенно пополняется путем похищения, тайной покупкой (у солдат-фронтовиков, вернувшихся домой с оружием. — В. В.)… таким способом приобретен даже пулемет.

„При последующем… выяснилось, что (офицерская. — В. В.) организация готова подчиниться руководительству группы (кружка из членов партии к.-д. — В. В.), которая примет на себя осуществление временной государственной власти на основе программы генерала Корнилова, а также согласна признать единоличную власть военного начальника“ который будет поставлен мною… В качестве кандидата на этот пост был назван полковник сибирского казачьего войска П. П. Иванов»! Его же назначил корниловский посланец своим местным заместителем. Назначение Иванова-Ринова начальником офицерских подпольных отрядов фактически объединяло все вооруженные силы Омска и его района, подготовлявшие белый переворот, так как за Ивановым шло белое казачество той местности. Кроме того, автор сообщает, что "вопрос финансирования организации с назначением полковника Иванова также получил благоприятное разрешение, так как вслед за выраженным им согласием подчиниться политическому руководству кружка Л. (т.-е. местной партии к.-д.) были изысканы средства для содержания подчиненных ему отрядов, с назначением определенного месячного бюджета в довольно крупной сумме.

«Этот бюджет, первые взносы по которому были немедленно сделаны, давал возможность довести численность отрядов до цифры, необходимой для выполнения плана, окончательно разработанного при содействии полковника Иванова и одобренного мною. План предусматривал одновременное выступление по соглашению с организациями других городов Сибири и должен был иметь характер нечаянного нападения на военные и гражданские советские учреждения… в совдепе содержалась тайная агентура».

Объединив таким образом в Омске эсеровские военные организации с черносотенными казаками, поставив во главе их бывшего царского исправника Иванова и подчинив всех политическому руководству местных к.-д., корниловская делегация отправилась в Томск. Сюда она прибыла 28 апреля. О работе томских эсеров автор сообщает[60]: «Из военных организаций я ознакомился с той, которая по словам О., состояла в подчинении военного министра Краковецкого; личный состав ее штаба… произвел отличное впечатление. Одновременно я познакомился с подполковником артиллерии А. И. Гришиным, только что приглашенным на должность начальника штаба по всем организациям Сибири к западу от Байкала». Кроме того генерал завел связи с другой офицерской военной организацией в Томске, численностью в 800 офицеров, руководители которой ему сообщили, что "зависимыми от полковника Краковецкого являются только те из офицерских отрядов, во главе которых сумели стать… эсеровские группы деятелей, но наряду с такими отрядами существуют и другие, не уступающие первым в численности, считающие себя беспартийными и не только не признающие сибирского правительства и его военного министра, но часто не знающие и об их существовании. К числу последних принадлежит организация… наиболее крупная из существующих в Томске, субсидируемая местными коммерсантами и частью образовавшимся в Харбине «Дальневосточным комитетом»…

«Здешняя эсеровская офицерская организация, также довольно многочисленная, номинально содержится на средства, отпускаемые подполковником Краковецким, в действительности же питается подачками местных кооперативов… Большинство офицеров эсеровской организации вовсе не являются правоверными социалистами, а в организацию попали случайно, ища какой-нибудь точки опоры».

Заручившись согласием со стороны обеих офицерских организаций, что они сольются, корниловская делегация отправилась в Иркутск, куда и прибыла 4 мая. Относительно иркутских военных организаций генерал пишет: «Несмотря на значительную цифру проживавшего в то время в Иркутске офицерства, ряды которого все пополнялись вновь прибывавшими, стремившимися на Дальний Восток, но туда не пропущенными, — военные организации в Иркутске были сравнительно малочисленны, главным образом по причине скудости средств, при которых, например, рядовому офицеру возможно было платить не более 100 рублей в месяц, между тем как в Омске был установлен наименьший оклад в 250 рублей… Наиболее значительной (до 400 человек) и, можно сказать, единственной, заслуживающей внимания, была та, во главе которой стоял прапорщик Т. со своим коллективом (т.-е. эсеры. В. В.)… Что касается политической окраски организации… то хотя она в местных антибольшевистских кругах и трактовалась как эсеровская и руководители ее по происхождению несомненно являлись типичными представителями этой партии, однако сами они во многих. случаях заявляли о состоявшемся выходе их из партии и о беспартийности возглавляемой ими организации; к атаману Семенову… относились без предубеждения, не отказываясь от открытого сотрудничества с ним»… Ввиду этого генерал, возглавлявший корниловскую делегацию, добился того, что иркутская буржуазия обещала материально субсидировать организацию, передал ей первый взнос от коммерсантов в 35 000 рублей и двинулся дальше на Восток осуществлять свою миссию.

Подводя резюме своей миссии в Сибири, корниловский посланец писал: «Ко времени чехословацкого выступления, в мае 1918 года, положение в Сибири было таково, что не давало оснований надеяться на возможность свержения большевистской власти без помощи извне. Офицерские организации, не насчитывающие в каждом из крупных центров и тысячи бойцов (единственное исключение представлял Томск с 1 500 человек) и двух-трех сотен во второстепенных городах, плохо вооруженные и снабженные… при таком состоянии не могли считаться надежной боевой силой». Действительно, контрреволюция была в Сибири без наемных штыков бессильна так же, как и на других окраинах Советской России. Несмотря на то, что тогда еще не было фактически аппарата советской власти на местах, что он был в самом зачаточном анархическом состоянии; несмотря на то, что старая армия была демобилизована и советы имели в своем распоряжении лишь небольшие добровольческие отряды, — все попытки белых восстаний в Сибири до появления чехов кончались неизменным крахом. Не было ни одного случая, чтоб рабочие или крестьяне их поддержали, и восстания быстро ликвидировались местными силами. Так, 25 февраля в г. Благовещенске эсеры, опиравшиеся на местную буржуазию, подняли восстание против советской власти. Вооруженной силой здесь явились гражданская милиция и часть казаков амурского войска, во главе с атаманом Гамовым. Были арестованы совет и члены крестьянского съезда. В ответ поднялась вся Амурская область с небывалым революционным подъемом, и власть советов была восстановлена.

Даже в Томске, где подпольные организации офицеров насчитывали до 1 500 человек, они ничего не могли сделать своими силами. 26 мая советская власть арестовала там на конспиративной квартире часть эсеровской конференции. Документы, захваченные при аресте, показывали, что Томск накануне восстания белых, которые имеют опытных агентов среди лиц, стоящих близко к революционному штабу. Выступление подготовлялось совместно с военно-монархической офицерской организацией, которая мечтала уже в первый день захвата Томска повесить всех членов революционного штаба. Из допросов арестованных белогвардейцев удалось выяснить не только план восстания, но и назначенный день. Они полагали выступить 28 мая на рассвете, захватив одновременно группами казармы, военные склады, губисполком и т. п.

Момент совпал с отсылкой из Томска всех сформированных красных отрядов на восток для борьбы с Семеновым. А белые, готовясь к восстанию, стянули сюда большие силы. Тогда революционный штаб Томска обратился за помощью к шахтерам Анжерских и Судженских копей и призвал под ружье томских рабочих. Рабочие горячо откликнулись на призыв советской власти и явились по первому зову. Большую военную помощь оказал и «отряд интернационалистов» из военнопленных немцев и мадьяр.

Действительно, в 2 часа утра 28 мая белые выступили. Однако неожиданно для себя они встретили дружный отпор со стороны красногвардейцев, и к 10 часам утра восстание было подавлено.

Так же быстро было подавлено рабочими восстание, поднятое офицерской военной организацией в г. Иркутске в ночь на 14 июня. Одинаковая участь постигла и другие выступления, которые предпринимались самостоятельно белыми в Сибири в апреле-мае 1918 года. При этом активом молодой советской власти в Сибири являлись местные рабочие и крестьяне-фронтовики, вернувшиеся домой. И лишь вооруженное выступление по всей сибирской магистрали чехов — военная интервенция англо-французских империалистов — бросило Сибирь во власть белогвардейской своре. Выступлению этому был обеспечен полный успех уже потому, что в тот момент Сибирь была безоружна. Рабочие и крестьяне Сибири только что взяли власть в свои руки, они не учитывали достаточно силы сопротивления поверженного врага и совершенно не ожидали удара, который продуманно и верно нанесли ему международные хищники.

Западно-сибирский комиссариат. Временное сибирское правительство

Первым, кто объявил себя властью после свержения советов чехами, был эсеровский Западно-сибирский комиссариат в Новониколаевске[61].

Свое неожиданное появление в качестве власти они декларировали 1 июня следующим образом[62]: «Западная Сибирь очищена от большевиков… Ярмо нового самодержавия уничтожено. Власть перешла к временному сибирскому правительству, выдвинутому Областной думой. Высшей местной властью в Западной Сибири временно, впредь до окончательного освобождения всей сибирской территории, является Западно-сибирский комиссариат, состоящий из уполномоченных временного сибирского правительства, членов Всероссийского учредительного собрания: Павла Михайлова, Бориса Маркова и Михаила Линдберга, и председателя Томской уездной земской управы Василия Сидорова».

В то же время эсеровское «правительство», выбранное Областной думой в январе и сидевшее во Владивостоке, воспользовавшись чешским, переворотом, тоже попробовало напомнить о своем существовании. Оно издало декларацию, где говорило, что «29 июня нового стиля 1918 года оно вступило в права и обязанности центральной государственной власти Сибири». И заискивающе добавляло, что его первым шагом будет пополнить себя и Областную думу цензовыми элементами. Однако попытки эсеров усесться в качестве правителей в Сибири потерпели сразу крах, и здесь они отцвели, не успевши расцвесть. По требованию торгово-промышленных кругов и под давлением военных "Комиссариат вслед за своим появлением на политической арене принужден был создать при себе деловое управление, которое по своему персональному составу было кадетско-монархическим. Именно во главе отдела продовольствия был поставлен Зефиров, народного просвещения — профессор Сапожников; торговли и промышленности — профессор П. П. Гудков, управляющим военным ведомством — полковник Гришин-Алмазов, во главе отдела труда — преподаватель Барнаульского реального училища Л. И. Шумиловский, путей сообщения — Степаненко, земледелия — Петров, юстиции — Морозов и управделами — Г. К. Гинс. С самого начала пошли распри между «Комиссариатом» и его деловым аппаратом. Последний настаивал на немедленном уничтожении советов рабочих депутатов, восстановлении частного землевладения, денационализации промышленности и прочем, «Комиссариат» медлил и колебался. Тогда на сцену выступила группа членов «сибирского правительства», более приемлемая для буржуазных кругов. 23 июня частное совещание находившихся в Томске членов Областной думы постановило предложить членам «сибирского правительства», находящимся на территории, захваченной чехами, взять власть в свои руки. Вместо эсера Дербера председателем правительства был назначен прогрессист Вологодский.

Постановление о принятом решении было опубликовано 30 июня за подписью председателя Областной думы Ив. Якушева. Оно гласило: «Со дня низвержения советской власти в Сибири высшим представителем государственной власти является Западно-сибирский комиссариат, назначенный временным сибирским правительством. Ныне, по прибытии в город Омск достаточного числа членов правительства, избранных Сибирской областной думой, сибирское правительство в лице председателя совета министров и министра внешних сношений Петра Васильевича Вологодского и членов совета министров: министра внутренних дел Владимира Михайловича Крутовского, министра финансов Ивана Адриановича Михайлова[63], министра юстиции Григория Борисовича Патушинского и министра туземных дел Михаила Бонифатьевича Шатилова, принимает на себя всю полноту государственной власти на всей территории Сибири».

Названная группа лиц являлась наиболее реакционной частью «Сибирского правительства», и, возглавив власть, она тотчас провела всю программу, на которой настаивал деловой кабинета: запрещение созыва советов, денационализацию, возвращение владельцам их имений, отмена всех советских декретов и т. д. Были также введены исключительные положения военного времени на железных дорогах и проч. и проч.

7 июля новое «правительство» декларировало созыв Областной думы в полном составе на 20 июля с условием, что дума принимает первым законопроект о включении в себя представителей цензовых элементов. Однако созыв эсеровской думы совершенно не улыбался ни сибирской буржуазии, ни офицерству. В «правительство» стали поступать протесты. При чем первым подал протест омский оборонческий блок, в котором говорилось: «Представители групп социалистов-революционеров», народных социалистов и социал-демократов «Единство», вступивших в блок, на совещании своем 10 сего июля, заслушав сообщение о намечающемся созыве Сибирской областной думы в ближайшее время, имели суждение по этому поводу и приняли во внимание: «…4. Созыв Сибирской областной думы обессиливает сибирское временное правительство… Учитывая… тот голод к твердой и сильной власти, какой заражает все более и более широкие круги населения… собрание представителей вышеозначенных групп полагает, что этот голод должен быть утолен самим сибирским временным правительством, для чего нельзя допускать колебаний силы временного правительства путем возрождения органов, могущих претендовать на присвоение себе верховной власти». Торгово-промышленные круги выступили против созыва думы еще решительнее. И лидер омских кадетов говорил тогда же на съезде торгово-промышленников: «Никакие представительные учреждения, созданные на предмет контроля, не должны иметь места… Говорят об Областной думе. Ни в коем случае она не может быть восстановлена… и правительство должно исправить свою ошибку, намереваясь созвать ее».

Челябинские совещания

Между тем положение Самарской «учредилки» было весьма шаткое. Появившись в качестве власти вопреки Московскому «Союзу возрождения», который отрицал старое Учредительное собрание, она не могла опереться ни на какие слои населения. Буржуазия после первых недель увлечения ей изменила и на своих съездах и собраниях требовала военной диктатуры. Русская часть армии учредиловцев — офицерство, ее третировало. Рабочие и крестьяне относились к ней с ненавистью. Кроме того огромное неудовольствие ее исключительно «социалистическим» составом выражали и союзники.

Французский консул в Самаре тогда же писал Нулансу о Комуче[64]:"Денежный кризис отравляет ему (Комучу. — В. В.) всякое существование и грозит привести к гибели. Необходима помощь, и французский капитал должен в своих же интересах ее предоставить… Я полагаю, что достаточно 100 миллионов. Конечно, этот заем может быть предоставлен только для не- (слово «не» дважды подчеркнуто. — В. В.) социалистического правительства". Далее консул пишет, что сам Комуч его не удовлетворяет: «Ему не хватает ясности, он не свободен от большевистского сумбура… Нет, это далеко не то. Разве они могут показать настоящую французскую дисциплину?… Что уже говорить: ни для кого ведь нет сомнения, что без наших чехов Комитет Учредительного собрания не просуществовал бы и одну неделю!».

Неудивительно, что Самарская «учредилка» искала настойчиво союзников во всех белогвардейских и контрреволюциюнных правительствах, какие только возникали вокруг Советской России. Она посылала неоднократно гонцов и декларации на Дон для связи с генералами Алексеевым и Деникиным, посылала курьеров в Архангельск к Чайковскому, к Астраханскому казачьему войску и к сибирскому правительству. Однако признания, нигде не встречало. А сибирское правительство даже повело с ней таможенную войну, запретив вывоз из Сибири хлеба и товаров. Наконец, под давлением союзников, которым эсеры были нужны, чтобы удержать на фронте чехов, сибирское правительство согласилось съехаться с Комучем для переговоров в Челябинск[65]. 15 июля состоялось заседание представителей; от Комуча были: И. М. Брушвит, М. А. Веденяпин и Н. А. Галкин, от сибирского правительства: военный министр Гришин-Алмазов, министр финансов И. Михайлов и товарищ министра иностранных дел Головачев. На притязания Комуча быть всероссийской властью И. Михайлов от лица сибирской делегации заявил, что «комбинация из 30 самарских эсеров их не устраивает», и приехали они говорить лишь о координировании практических действий. Лишь по категорическому настоянию французского майора Гинэ и представителя чехов, сибирская делегация смирилась, было устроено заседание под председательством доктора Павлу[66], на котором решили созвать на 6 августа государственное совещание в Челябинске для создания центрального всероссийского правительства. В состав предполагаемого совещания должны были войти: 1) все члены Учредительного собрания, которые к тому моменту окажутся на территории, отвоеванной у большевиков; 2) делегации от центральных комитетов политических партий и «Союза возрождения»; 3) представители правительств, возникших на территориях, захваченных чехословаками.

Вместо 6-по намеченное совещание заседало с 23 по 25 августа. В нем участвовали все те представители, которые были намечены первым совещанием и, кроме того, в качестве почетных гостей — представители чехов и союзников (всего свыше 150 делегатов). Совещание открыла Брешко-Брешковокая. Председателем его был избран эсер Авксентьев, который старательно подчеркнул, что он выступает здесь не как партийный человек, а как член «Союза возрождения». Товарищами председателя были выбраны И. А. Михайлов и Е. Ф. Роговский. Однако после долгих споров и по настоянию сибирских делегатов совещание решило заняться лишь организационными вопросами и открытие заседаний по вопросу о власти перенести на 1 сентября, а местом заседаний государственного совещания назначить Уфу. 3

Сибирская областная дума. Административный совет

Пока самарские «учредиловцы» при поддержке чехов старались изо всех сил создать «всероссийское» правительство, сибирское правительство вело у себя интриги, чтоб удалить от всякого влияния на политическую власть местных эсеров, согласно требованию и желанию сибирской буржуазии и офицерства. Борьба велась за уничтожение Сибирской областной думы, где эсеры имели подавляющее большинство. Открытие Областной думы затягивалось поэтому елико возможно, и вместо 20 июля дума собралась лишь 15 августа[67].

Созыв Сибирской областной думы был обставлен весьма торжественно. Управделами сибирского правительства Гинс так описывает его в своей книге[68]: "По городу несется звон колоколов всех церквей. В 11 часов в кафедральном соборе — торжественное молебствие, на котором присутствовали все находящиеся в Томске министры во главе с Вологодским, председатель Областной думы Якушев, члены Учредительного собрания, члены Областной думы, представители чехословацких войск и другие. После молебна на соборной площади был произведен парад русским и чешским частям…

«Члены думы садятся по фракциям справа налево в следующем порядке: областники, кооператоры, представители национальностей, с.-р., с.-д. (меньшевики) и на крайней левой — представители профсоюзов». Дума включает в свой состав членов Учредительного собрания, находящихся на территории Сибири.

Несмотря на то, что члены Областной думы горячо молились перед ее открытием совместно с сибирским правительством, тотчас по начале заседаний у них поднялась свирепая склока.

Сибирское правительство объявило верховной властью себя, а думе предложило лишь принять законопроект о пополнении своего состава цензовиками, заслушать декларации правительства, выбрать комиссии и разойтись.

Закон о пополнении себя представителями от всевозможных торгово-промышленных организаций дума, конечно, приняла без всяких возражений[69], но против остального она решила протестовать и не соглашаться с умалением своих прав[70]. "К ней посылается генерал Гришин-Алмазов, который почти ультимативно требует, чтобы дума не мешала ему «создать армию и драться с немцами и большевиками». Его поддерживает член партии эсеров В. В. Куликов, который от имени «Союза возрождения» входит в Центральный комитет своей партии с заявлением о «невозможности в настоящий момент осуществлять парламентаризм и чистое народоправство» и решительно настаивает на «введении государственной диктатуры и немедленном роспуске думы». Областная дума протестует против оскорбляющего ее достоинство поведения военного министра и категорически не соглашается с проектом своего роспуска… делает попытки войти в сношения с Самарским комитетом членов Учредительного собрания по вопросу об организации общего правительства… и т. д. В ответ сибирское правительство 20 августа объявляет думу распущенной, разрешая работать и заседать только ее комиссиям. Кроме того, чтобы избавиться от влияния левой своей части, в лице Крутовского, Шатилова и Патушинского — сторонников Областной думы, сибирское правительство учреждает 24 августа из управляющих министерствами, управляющего делами совета министров и товарищей министров административный совет. Наиболее черносотенные министры входят в этот совет, и во главе его становится ставленник сибирских промышленников Иван Михайлов. Кроме него в административный совет входят: Сапожников, Гришин-Алмазов, инженер Степаненко, профессор Гудков, доцент Петров, присяжный поверенный Старынкевич, Зефиров, Шумиловский, Морозов, Головачев, Буяновский и Гинс. Совет снабжается чрезвычайными полномочиями, он обсуждает все проекты постановлений перед внесением их в совет министров и назначает лиц на все важнейшие административные должности. 7 сентября права административного совета были расширены в том смысле, что на время отсутствия из Омска большинства членов временного сибирского правительства он его заменяет. А 8 сентября сибирское правительство постановило «предоставить административному совету все полномочия, принадлежащие в отношении Областной думы совету министров, в частности право перерыва работ думы или роспуска ее».

В лице административного совета торгово-промышленные круги поставили опекуна над временным сибирским правительством, и фактическая власть переходит теперь к нему.

Государственное совещание

Между тем 8 сентября в Уфе открылось государственное совещание, которое должно было наконец разрешить вопрос о «всероссийской» власти. На совещание съехалось 170 человек, из них 60 были членами Учредительного собрания. Остальные представители были от: сибирского временного правительства (которые приехали лишь 12 сентября) областного правительства Урала[71], казачьих войск: оренбургского уральского, сибирского, иркутского, семиреченского, енисейского астраханского; представители съезда городов и земств Сибири, Урала и Поволжья, представители центральных комитетов партий: социалистов-революционеров, социал-демократов (меньшевиков), трудовой народно-социалистической, кадетов, «Единства» и «Союза возрождения», кроме того представители маргариновых правительств, созданных Самарским Комучем: Башкирии, Алаш, Туркестана, тюрко-татар и мифического «временного эстонского правительства». От эсеров присутствовали Авксентьев, Брешковская, Аргунов, Моисеенко, Гендельман, Зензинов, Вольский, Веденяпин, Архангельский и другие. От «Союза возрождения» блистали член Центрального комитета партии к.-д. Кроль и генерал Болдырев. Кроме того, в качестве гостей присутствовали местный архиерей Андрей и представители союзников и чехов.

Процедура открытия совещания была обставлена весьма торжественно. Майский, член совещания, о ней пишет[72]: «8 сентября днем на Соборной площади был отслужен молебен, за которым последовал воинский парад. Меньшевики и левая часть эсеров на площадь не пошли, но правые эсеры сочли своим долгом во имя „единения всех государственно мыслящих элементов“ подойти под благословение служившему молебен епископу Андрею».

Первое заседание было посвящено выбору президиума, в который вошли Авксентьев, Моисеенко, Роговский и Мурашев, — три эсера и один меньшевик. Затем присутствующие разразились сладкоречивыми приветствиями и пожеланиями. Второе заседание было 13 сентября после приезда сибирского правительства. Здесь были заслушаны декларации партий и групп. Наиболее интересным было заявление Чехословацкого национального совета, которое почти в ультимативной форме требовало создания объединенного правительства. В нем говорилось[73]: "…Чехо-слювацкое войско в надежде, что русское общество возьмется за дело восстановления своей военной и государственной организации, решило принести посильную жертву во имя спасения братской России. К сожалению, дело восстановления не только политической, но и военной власти подвигается слишком медленно. Вместо того, что было бы более естественным, а именно, чтобы чехословацкая армия помогала русским войскам в деле освобождения их родины, до сих пор тяжесть военных действий неравной мерой падает на чехословацких солдат. Принцип создания добровольческой армии ни в Сибири, ни на территории Самарского комитета не дал удовлетворительных результатов. Частичная мобилизация была осуществлена только на территории Самарского комитета среди казаков и башкир, но результат этого призыва до сих пор мало был использован на фронте Трехмесячное постоянное участие в боях, почти без отдыха, конечно, не могло не доказать пагубного влияния на физические силы чехословацких войск, но, к сожалению, помощь прибывает слишком медленно. Естественно что при таких обстоятельствах чехословаки должны поставить себе вопрос: как быть дальше, какие причины этого бессилия, почему после трех месяцев свободы до сих пор так мало сделано?

"Вместо общегосударственного строительства, мы являемся свидетелями какой-то таможенной войны между отдельными частями русского государства… При такой обстановке не может быть споров о том что настоящее политическое положение властно требует немедленного создания центрального всероссийского правительства, которое могло бы взять на себя задачи восстановления России…

«Немедленное создание всероссийской власти является непременным условием правильной организации тех средств, при помощи которых возможно будет восстановить нераздельную свободную Россию… Таковое правительство могло бы тоже рассчитывать на материальную и моральную поддержку союзников»…

Оглашенная чехами декларация от лица их и союзников очевидно приказывала самарскому и сибирскому правительствам сговориться во что бы то ни стало. И торг начался.

После оглашения деклараций совещание единогласно решило что все вопросы, стоящие на его обсуждении, должны решаться не с помощью голосования, а путем соглашения всех участвующих в совещании делегаций. Это была первая уступка сибирской и своей военщине которую сделали учредиловцы. Затем 14 сентября была выбрана согласительная комиссия в составе 23 лиц, куда вошли по одному представителю от каждой делегации. Задачей комиссии было согласовать и разработать вопрос о «всероссийской» власти.

Председатель государственного совещания Авксентьев, сообщая о торге по поводу власти, писал[74]: «Основным вопросом, разделившим „правых“ и „левых“, была не программа власти, не форма ее и даже не состав директории, а вопрос об Учредительном собрании. Левые (то есть самарские учредиловцы. — В. В.) требовали, чтобы тотчас по возникновении директории она была ответственна перед съездом членов Учредительного собрания, который потом при пополнении должен был обратиться в само Учредительное собрание, а правые (т.-е. сибирское правительство, к.-д. и казаки. — В. В.) настаивали на том, чтобы об Учредительном собрании первого созыва вообще перестали говорить. В конце концов был выработан компромисс, который оставлял директорию безответственной на 3 — 4 месяца, ибо на это время съезду (учреди-ловцев. — В. В.) предоставлялась лишь функция „подготовки и созыва Учредительного собрания“, и затем через 3 — 4 месяца директория должна была дать отчет в своей деятельности Учредительному собранию первого созыва. При этом боролись за то или другое решение на уфимском совещании две действительно реальные силы: сибирское правительство и Самарский комитет Учредительного собрания. Все остальные многочисленные правительства были лишь „спутниками“, вращавшимися в орбите этих двух светил».

По принятому положению директория действовала безответственно до 1 января, когда самарские учредиловцы должны открыть Учредительное собрание, если к тому времени соберется законный кворум, не менее 201 человека; если этот кворум не соберется, то Учредительное собрание собирается на 1 февраля с кворумом не менее одной трети.

Таким образом «учредиловцы» потерпели полный крах, ибо созыв через 3 месяца Учредительного собрания являлся более чем сомнительным. Совещание в Уфе кончилось 23 сентября. В качестве «всероссийской» власти на нем была избрана директория из пяти лиц: с.-р. Н. Д. Авксентьева, к.-д. Н. И. Астрова, генерала, члена «Союза возрождения», В. Г. Болдырева, прогрессиста П. В. Вологодского и одного их вождей «Союза возрождения» — Чайковского. Заместителем Авксентьева был назначен А. А. Аргунов; Астрова — В. А. Виноградов; Болдырева — генерал М. В. Алексеев; Вологодского — В. В. Сапожников и Чайковского — В. М. Зензинов. В действительности, так как Астров и Чайковский находились вне Поволжья и Сибири, директория сложилась из 2 эсеров — Авксентьева и Зензинова, 2 кадетов — Сапожникова и Виноградова и генерала Болдырева. (В последние дни директории с Востока вернулся Вологодский и заменил Сапожникова.) В программе деятельности директории, принятой на уфимском совещании, говорилось: «1. Борьба за освобождение России от советской власти… 3. Непризнание Брестского и прочих договоров… 4. Продолжение войны против германской коалиции… привлечение к производству частного капитала, русского и иностранного…, отказ от хлебной монополии и твердых цен»… Землю предлагалось оставить в руках старых владельцев до решения Учредительного собрания, а областным правительствам — передать директории исполняемые ими функции верховной власти и подчиниться ей на началах автономности. Тогда же верховным главнокомандующим был провозглашен генерал Болдырев[75].

Кончина Сибирской областной думы

Почти одновременно с государственным совещанием в Томске открылась 2-я сессия Сибирской областной думы. На государственном совещании ее делегация выступала также, но там с ней никто не считался и она была лишь подголоском Комуча. В день открытия Областной думы председатель сибирского правительства Вологодский отправился на Восток подчинять омским генералам Дербера, Хорвата и многочисленных атаманов, которые расцвели на почве японской и союзной интервенции. И вот, пользуясь отсутствием Вологодского, Областная дума решила произвести дворцовый переворот и своими силами расправиться с административным советом. Она думала пополнить сибирское правительство своими сторонниками из числа выбранных в него еще в январе и, создав таким образом большинство, захватить власть в свои руки. В поисках за министрами, которые все еще сидели на Дальнем Востоке, она отправила туда делегацию[76], которой кстати предложила наблюдать за переговорами Вологодского. На месте Сибирская областная дума уговорила престарелого Патушинского взять свою отставку назад[77], выписала из Иркутска А. Новоселова и в своем заседании 16 сентября постановила добиваться включения в состав сибирского правительства: А. Краковецкого на пост военного министра, а Новоселова — на пост министра внутренних дел.

После этого Крутовский, Шатилов и Новоселов отправились в Омск Крутовский созвал наличных членов сибирского правительства (20 сентября), которых, кроме него, оказалось двое: Шатилов и Михайлов, и потребовал: 1) изменить положение об административном совете, 2) изменить состав делегации в Уфе и 3) включить в состав совета министров Новоселова.

Однако реальной силы у сибирских эсеров на этот раз уже не было: офицерство, которое они так умело сорганизовали для свержения власти советов, отнюдь их не поддерживало теперь. И поэтому все их попытки кончились позорным крахом. Вологодский не согласился на возврат в правительство Патушинското; делегацию Областной думы по распоряжению административного совета задержали и дальше Иркутска не пропустили; новоиспеченный министр сибирского правительства Новоселов был просто схвачен офицерами, убит и сброшен в собачью яму. Крутовский и Шатилов были арестованы, им приставили ко лбу револьвер, и под этим недвусмысленным доводом они написали сами заявление о своем выходе из состава правительства. Что же касается Областной думы, то постановлением административного совета от 21 сентября ее занятия прерывались на неопределенный срок.

Дума решила не сдаваться и в ночном заседании от 22 сентября вынесла постановление: «1) …Считать административный совет незаконно созданным и подлежащим немедленному роспуску. 2) Постановление административного совета от 21 сентября 1918 года о перерыве занятий думы и ее комиссий считать недействительным. 3) Министра финансов Ивана Михайлова и товарища министра внутренних дел Александра Грацианова считать уволенными от занимаемых должностей и подлежащими суду по обвинению в государственном перевороте. 4) Временным сибирским правительством считать правительство в избранном думой в январе 1918 года составе, за исключением министра финансов Ивана Михайлова. 5) При условии невозможности продолжать работы Сибирской областной думы временно предоставить все права думы, а также право временного устранения министров и всех должностных лиц от занимаемых должностей комитету Сибирской областной думы в составе: П. Я. Михайлова, М. С. Фельдмана, А. М. Капустина, С, А. Тараканова, С. Д. Майдышева, Л. С. Зеленского, под председательством председателя Сибирской областной думы Ив. Ал. Якушева, и президиума Областной думы, для восстановления насильственно прерванной деятельности Областной думы и совета министров и предоставления им возможности исполнять возложенные на них обязанности. 6) По миновании чрезвычайных обстоятельств и выполнении поставленных целей означенному комитету Сибирской областной думы сложить свои полномочия и дать отчет в своей деятельности Областной думе». В ответ на это постановление томский губернский комиссар Гаттенбергер, согласно директивам из Омска, опечатал канцелярию Сибирской областной думы и арестовал на день нескольких ее членов. Все попытки думы опереться на какую-нибудь реальную силу были бесплодны: оставались одни чехи. Последние по распоряжению их главнокомандующего генерала Сырового начали было аресты административного совета. Был арестован Грацианов, искали И. Михайлова. Но тут вступились эсеры из центра. В Уфе известия о сибирских событиях были получены на другой день после образования директории[78]. «Представители чехословаков, присутствовавшие на государственном совещании, были крайне раздражены сибирскими событиями. Они заявили директории и эсерам, что предоставляют свои вооруженные силы в их распоряжение… Что же сделали эсеры? Всю ночь с 24-го на 25 сентября они совещались о создавшемся положении и в конце концов постановили… чешское предложение отклонить». А Областной думе было телеграфировано постановление директории, где говорилось[79]: «Имея в виду невозможность при создавшихся условиях нормальной деятельности Областной думы, отсрочить ее занятия, впредь до создания таковых… предоставить уполномоченному Временного всероссийского правительства гражданину А. А. Аргунову чрезвычайные права в деле выяснения степени виновности тех или иных лиц в имевших место событиях».

Таким образом директория поддержала административный совет, и Областной думе пришлось собраться еще лишь один раз 10 ноября, чтоб выслушать Авксентьева, который в качестве председателя директории уговорил их самораспуститься. Акт о самороспуске был принят 66 голосами против 1 при 22 воздержавшихся. «Позорное существование бело-эсеровской Областной думы Сибири закончилось не менее позорной смертью», — писала одна красная прифронтовая газета[80]. Областная дума, которая первая подняла знамя восстания в Сибири против советской власти, создала первое правительство буржуазной реставрации, — добровольно уступила власть сибирской военщине. Никто не протестовал против самороспуска Областной думы, и она исчезла с политического горизонта, провожаемая лишь проклятьями сибирских рабочих и крестьян.

Директория. Переворот Колчака

Вскоре после роспуска Сибирской областной думы такая же судьба постигла и директорию. Созданная в результате компромисса, на который пошли омские черносотенцы, она потеряла всякий внутренний смысл своего существования, как только красные войска стали освобождать волжские города от чешских наемников[81]. И несмотря на то, что не было ни одного вопроса, в котором бы директория отказалась пойти навстречу сибирской реакции, последняя уже потому не могла ее терпеть, что в ее рядах числилось два горе-социалиста — Авксентьев и Зензинов. Союзники тоже потеряли интерес к эсеровскому прикрытию. Чехи, утомленные беспрерывными боями, все равно отходили в тыл, а союзнические колониальные войска, ехавшие в Сибирь им на смену, как и офицерство сибирской армии, в демократических прикрышках не нуждались: их симпатиям более соответствовал режим военной диктатуры.

Директория существовала очень недолго и, несмотря на это, вполне выявила не только свой правый облик, но даже с примесью религиозно-православного уклона. Так, утвержденная ею присяга для гражданских лиц начиналась словами[82]: «Клянусь честью гражданина и обещаюсь перед богом и своей совестью». Конец присяги гласил: «В заключение данной мною клятвы осеняю себя крестным знамением и подписуюсь». Вслед за этим на заседании 4 октября директория постановляет: «выдать митрополиту Якову и епископу Андрею 25 тысяч для оказания помощи беженцам из духовенства».

Столицей своего «царствования» директория решила сделать Омск, где был одновременно центр сибирской черносотенной военщины. Однако последние не очень были польщены той честью, которую им оказало новоиспеченное «всероссийское правительство». И когда 9 октября директория явилась в Омск, то ей пришлось целую неделю жить в вагонах", ибо для «правительства» никак не могли найти квартиры.

Затем начался торг директории с административным советом. Последний не давал ей ни денег, ни аппарата, требуя, чтобы все министерские портфели были переданы его креатурам. После небольшого жеманства директория уступила во всем, даже в том, что в качестве министра финансов был поставлен «Ванька-каин» (Иван Андреевич Михайлов), убийца эсеровского ставленника в сибирское правительство — Новоселова. Весь состав кабинета который стал теперь у власти, состоял из: председателя-совета министров П. В. Вологодского; заместителя председатедя совета министров В. А. Виноградова; военного и морского министра адмирала А. В. Колчака; и. д. товарища министра иностранных дел, с возложением на него временного управления министерством, Ю. В. Ключникова; управляющего министерством внутренних дел А. Н. Гаттенбергера; министра снабжения И. И. Серебренникова; министра финансов И. А. Михайлова; министра продовольствия Н. С. Зефирова; министра юстиции С. С. Старынкевича; министра путей сообщения Л. А. Устругова; министра народного просвещения В. В. Сапожникова; министра труда Л. И. Шумиловского; министра земледелия Н. И. Петрова и т. д. [83].

Что представляла из себя в общем и целом вся эта компания, которая с согласия директории стала у власти, видно из отзыва Авксентьева.

В своих заметках, появившихся в заграничной печати после свержения директории, он характеризует Колчака как диктатора старого типа, а других министров, которых он сам приглашал в состав правительства, расписывает en canaille, как самых низкопробных авантюристов.

Даже самарские учредиловцы, явившие на свет директорию[84], были удивлены поступками своего детища. «Нужно ли говорить, что список этот (министров. — В. В.) поразил нас как громом. Такого списка даже левое крыло съезда, готовое ко всему, не ожидало, — пишет Святицкий[85]. — Бросалось в глаза, что в составе совета министров не было ни одного кандидата… из партии эсеров». Директория же продолжала верно служить делу реакции и благословлять массовое уничтожение сибирского пролетариата. 17 октября она заслушивает и одобряет доклад генерала Болдырева о забастовке на Омской железной дороге. Причем ретивый возрожденец сообщал, что[86] «приняты все меры к ликвидации забастовки, вплоть до предания военно-полевому суду и расстрелу».

Не довольствуясь ролью «главы» урало-сибирской контрреволюции, директория пытается также обрабатывать общественное мнение за границей. На заседании директории от 23 октября[87] «оглашается телеграмма русского посла (еще царского времени. — В. В.) в Париже В. А. Маклакова, в коей последний указывает на возможность революции в Германии, что усилит положение большевиков в России и соответственно затруднит борьбу с ними. Ввиду этого В. А. Маклаков рекомендует правительству принять меры к тому, чтобы союзники оказали помощь возможно скорее, и особенно повлиять на американское общественное мнение… В. А. Маклаков предлагает отправить в Америку с этой целью Е. К. Брешко-Брешковскую. Н. Д. Авксентьев, поддерживая предложение В. А. Маклакова, указывает, что Е. К. Брешко-Брешковская должна поехать в Америку не как официальная представительница правительства, а просто как заслуженная русская социал-революционерка, которая своими рассказами о большевиках произведет сильное впечатление на американцев». Поездка Брешко-Брешковской признается желательной.

И вот выжившая из ума старая ренегатка действительно мчится в Америку, чтоб там клеветать на Республику советов.

Однако все старания директории попасть в ногу с монархической военщиной не были достаточно оценены. И союзники и буржуазия потеряли вкус к эсеровской фразеологии, и дни ее были сочтены. Замена директории военным диктатором Колчаком была решена в Лондоне. Керенский об этом пишет[88]: "…Еще за месяц до переворота директории Колчака я предупреждал о нем директорию, указывая даже на тех иностранных офицеров, которых правительство должно было усиленно спасаться. 25 октября 1918 года я послал письмо Н. Д. Авксентьеву, где писал между прочим следующее: «С июля здесь, в Лондоне и Париже, работал X со своими друзьями. Он имел исключительное положение у (лорда) Z и теперь едет к вам, чтобы в широких размерах повторить coup dъйtat в Архангелъске, совершенный с ведома и по предварительному соглашению с английскими военными властями. Будьте особенно внимательны к деятельности генерала Нокса»…

А 6 июня 1919 года в палате общин военный министр Вистон Черчилль, говоря о правительстве Колчака, прямо заявлял: «мы вызвали его к жизни»

В Омске переворот произошел так[89]: «17-го числа сначала в поезде французской военной миссии, затем в здании военно-промышленного комитета состоялось объединенное совещание иностранных генералов, представителей партии к.-д., омского „Союза возрождения“ и др., которые почти единодушно, исключая американского и чехословацкого представителей, высказались за переход власти к военному диктатору в лице адмирала Колчака… Технически совершить разгон директории было поручено полковнику Волкову, председателю Омского комитета партии к.-д. Жардецкому и министру финансов И. Михайлову».

Директория была «низвергнута» в тот же вечер. Событие это Зенэинов описывает так[90]: «Вечером 17 ноября я с Авксентьевым находились у товарища министра внутренних дел Роговского… за чаем… В половине первого ночи раздался топот многочисленных ног, и к нам с криками „руки вверх!“ в комнату ворвались несколько десятков офицеров с направленными на каждого из нас револьверами и ружьями…; большинство из них были пьяны… Весь дом Роговского был окружен пешими и конными солдатами и казаками, — числом около трехсот». Продержав арестованных в казарме отряда атамана Красильникова, 20 ноября их «с усиленной охраной вывезли под звуки „Боже, царя храни“, — пишет Зензинов, — посадили в экстренный поезд и в одну неделю под строгой стражей домчали до границы с Китаем… Всю дорогу нас сопровождал отряд в 80 человек офицеров и солдат из отряда атамана Красильникова».

А на утро после похищения директории Колчак торжественно вещал: «…Приняв на себя крест власти…, призываю вас, граждане, к единению в борьбе с большевизмом. Верховный правитель адмирал Колчак».

Буржуазия всех видов приветствовала в своих телеграммах появление Колчака, а омский блок выделил из своей среды делегацию в 14 человек, которая, явившись к Колчаку, передала ему декларацию, где блок приветствовал переворот и выражал «бесповоротную решимость всемерно поддерживать власть российского правительства, возглавляемого единолично верховным правителем адмиралом Александром Васильевичем Колчаком». Затем на адмирала призывалось благословенье божье, и стояли следующие подписи: «Представители: Совета всесибирских кооперативных съездов — Анатолий Сазонов; Омского отделения „Союза возрождения“ России — Владимир Куликов; Всероссийского совета съеэдов торговли и промышленности — Данила Каргалов; Омского комитета трудовиков — Антонин Новиков (Николай Филатов); казацких войск: сибирского — Ефим Березовский, забайкальского — Яков Лапшаков, семиреченского — Степан Шендриков, иркутского — Семен Мелентьев; омской группы эсеров („Воля народа“) — Илья Строганов; атамановской (название хутора) группы российской с.-д. рабочей партии „Единство“ — Иван Рубанков; Восточного отдела Центрального комитета партии к.-д. — Валентин Жардецкий; центрального военно-промышленного комитета — Никита Двинаренко; Акмолинского областного отдела всероссийского национального союза — Григорий Ряжский. Председатель блока политических и общественных объединений — А. Балакшин».

Конец учредиловской авантюры

Вскоре после директории исчез с политической арены и последний оплот эсеров — Комитет членов Учредительного собрания. Он так же, как и его собратья: Областная дума и «всероссийское правительство», должен был послушно уступить место сибирской военщине.

Так как на уфимском государственном совещании принимали участие все наличные члены (104 человека) Учредительного собрания, то они одновременно объявили себя съездом членов Учредительного собрания. Государственное совещание в принятом положении определяло их права следующим образом: «Съезд членов Всероссийского учредительного собрания представляет из себя постоянно действующее государственно-правовое учреждение… Съезд имеет своей задачей обеспечить возобновление деятельности Всероссийского учредительного собрания… С этой целью съезд принимает все необходимые меры к ускорению приезда всех членов Учредительного собрания, производит предварительную проверку депутатских полномочий, имеет попечение о производстве выборов в тех избирательных округах, где они еще не были произведены или закончены», и т. д. В 4 положения указывалось, что «все расходы, связанные с деятельностью съезда, должны покрываться из средств государственного казначейства». О взаимоотношениях с директорией указывалось, что «съезд действует в сфере своей компетенции самостоятельно, независимо от временного правительства и его органов, сам устанавливает продолжительность своих сессий и сроки своих заседаний».

Таким образом государственное совещание лишило, съезд учредиловцев значения государственной власти и перевело его просто на пенсию в благодарность за услуги по контрреволюции.

Вместе с преобразованием Комуча в «съезд членов Учредительного собрания» Самарский совет управляющих ведомствами обратился к директории с заявлением о необходимости его самоликвидации, прося назначить для управления территорией Учредительного собрания «особо уполномоченное лицо с двумя помощниками также по назначению центральной власти». Однако просьбы о присылке генерал-губернатора не были услышаны директорией: ей было не до того, и Совет управляющих ведомствами принужден был, в качестве такового, удирать от красных, которые осаждали Самару[91]. Он эвакуировался в Уфу и здесь по соглашению со «съездом членов Учредительного собрания», решил временно продолжать свое существование в качестве областной власти, подчиненной директории. Вместо 16 министров было оставлено всего 4, именно: Филипповский (председатель Совета и управляющий ведомством торговли и промышленности), Веденяпин (иностранные дела, почта и телеграф), Климушкин (внутренние дела, земледелие, государственная охрана) и Нестеров (пути сообщения, труд, юстиция). Главной своей задачей сокращенный Совет управляющих ведомствами поставил формирование добровольческих русско-чешских полков имени Учредительного собрания.

Между тем красные войска подходили уже к Уфе, и, спасаясь от них, съезд членов Учредительного собрания в полном составе решил ехать в Омск под защиту казачьих генералов. Доехать туда ему не пришлось по следующей причине[92]: «15 октября вечером поезд Учредительного собрания медленно подкатил к Челябинскому вокзалу. Здесь его уже ожидали приехавшие из Омска члены Учредительного собрания Н. Я. Быховский и Н. В. Фомин, а также вызванный из Екатеринбурга И. М. Брушвит. Тотчас же в поезде было устроено экстренное совещание членов „съезда“… Н. Я. Быховский делал доклад о том, что Омск превратился в гнездо самой черной и кровожадной реакции… закрыта эсеровская газета… Каждый день арестуются неугодные лица по обвинению в „большевизме“. Многочисленные отряды казачьих атаманов, расположенные в городе, совершенно терроризуют население. Буржуазия и интеллигенция в большинстве настроены крайне враждебно к самарской „демократии“. И сибирское правительство, и офицерство, и обыватели открыто похваляются, что не допустят существования в Омске Учредительного собрания… Директория также не рекомендует съезду членов Учредительного собрания переселяться в Омск».

Заслушав подобную информацию, «съезд» решил повернуть оглобли и, так как деваться больше было некуда, поехал в Екатеринбург, «То, что сообщили товарищи, приехавшие из Екатеринбурга, было далеко не из радостных, — пишет об этом же моменте Святицкий[93]. — Екатеринбург находился в состоянии явного двоевластия, а то и троевластия. Екатеринбург — „столица“ чехов, находился в верстах 40 от фронта и был занят главным образом чехами. Чехословацкий национальный совет и высшее военное командование пребывало в Екатеринбурге. Оно относилось очень предупредительно к съеэду и „любезно согласилось“ на его прибытие в Екатеринбург. Но гражданская власть была в руках сибирского правительства, в частности — на посту градоначальника или заведующего охраной города находился весьма реакционный генерал».

В Екатеринбург съезд прибыл 19 октября. Здесь учредиловцы очутились прежде всего без квартиры. «Комиссии не могли работать, ибо им негде было ставить свою работу, они не имели постоянных помещений. Наконец сами члены съезда до конца пребывания их в Екатеринбурге не могли сколько-нибудь сносно устроиться… даже члены бюро съезда, ответственные его работники, две недели жили в душной тесной комнате в числе 10 — 11 человек», — пишет Святицкий. Одно время пленарные свои заседания съезд устраивал в женской гимназии, но и оттуда их погнала начальница гимназии после того, как один буржуазный родитель протестовал против того, что «гимназия становится притоном банды Чернова».

Вдобавок екатеринбургская крупная буржуазия составила ходатайство о выселении из города Екатеринбурга всех «учредителей» во главе с Черновым… Так протекали последние дни учредиловской авантюры!

В это время эсеровский Центральный комитет, с благословения которого шло все поступательное движение реакции, вдруг впал в неожиданную истерику. Он увидал, что урало-сибирская буржуазия не только не собирается его нести на щите в благодарность за помощь чехам и генералам, но наоборот — начинает расстреливать и сажать в тюрьмы членов партии эсеров наравне с рабочими и крестьянами, не нуждаясь более в их услугах.

Истерика Центрального комитета не содержала в себе ничего конкретного. Он не призывал свергать директории. В декларации, которую он принял на заседании своем от 11 октября[94], он находил, что вопрос об организаци власти не был решен удовлетворительно, ставил в вину директории[95] «выбор резиденции, территориальное разлучение со съездом членов Учредительного собрания, передачу важнейших общегосударственных функций соответствующим министрам сибирского правительства, подтверждение временного роспуска Сибирской областной думы» и т. д. и т. п, затем декларация кончалась, правда, не реальной, но все-таки угрозой: «В предвидении возможностей политических кризисов, которые могут быть вызваны замыслами контрреволюционеров, все силы партии в настоящий момент должны быть мобилизованы, обучены военному делу и вооружены с тем, чтобы в любой момент быть готовыми выдержать удары контрреволюционных организаторов гражданской войны в тылу против большевистского фронта. Работа по собиранию, сплачиванию, всестороннему политическому инструктированию и чисто военная мобилизация сил партии должны явиться основой деятельности Центрального комитета, давая ему надежные точки опоры для его текущего чисто государственного влияния». Когда декларация эсеровского Центрального комитета дошла до директории, то Болдырев и Вологодский потребовали от нее немедленного ареста Центрального комитета партии эсеров[96], и лишь по просьбе Авксентьева арест был отложен до самороспуска Областной думы. Но директория не успела арестовать Центральный комитет партии эсеров, так как сама была арестована Колчаком.

Адмиральский переворот несколько оживил умирающее в Екатеринбурге Учредительное собрание, и 19 ноября оно вынесло резолюцию, где говорило: «17 ноября в Омске кучка заговорщиков арестовала членов всероссийского временного правительства… съезд членов Всероссийского учредительного собрания берет на себя борьбу с преступными захватчиками власти..». Для организации борьбы был выбран комитет из Чернова, Вольского, Алкина, Федоровича, Брушвита, Фомина и Иванова. Борьбу учредиловцы думал вести только при помощи чехов: больше они ни у кого доверием не пользовались. В ответ на звонкую резолюцию в тот же день вечером учредиловский штаб, помещавшийся в гостинице «Пале-Рояль», был окружен частью Сибирского драгунского полка, и офицеры, убив в коридоре эсера Максунова, остальных учредиловцев повели для расправы в свой штаб. На этот раз арестованные отделались счастливо, так как чешское командование освободило их из-под ареста офицеров, но любезно заперло их всех в гостинице под чешским караулом.

Утром 20 ноября арестованные учредиловцы получили строгий приказ от имени Гайды «ввиду мятежнических действий съезда» покинуть Екатеринбург в 24 часа. При этом им предлагалось выехать в Челябинск в специально приготовленном для них поезде в этот же день. И учредиловцы поехали.

«Чехи настояли на поездке в таком виде: каждый депутат едет на особом извозчике в сопровождении особого конвойного, — рассказывает Святицкий. — Оригинальную картину представлял наш „поезд“, возбуждая удивление и испуг у всех встречных и проходящих… бесконечной вереницей едут извозчики с двумя седоками на каждом, один из которых вооружен винтовкой…; „поезд“, столь любезно предоставленный нам чехами, состоял из одних телячьих вагонов теплушек».

Съезд приехал в Челябинск. Здесь в это время находились Нокс и Стефанек. Чешские генералы первоначально не знали, как им быть. Сыровой предлагал отправить съезд в г. Шадринск, отрядивши для его охраны специальный отряд. Но в результате учредиловских протестов против «ссылки» чехи разрешили им уехать в Уфу, где еще существовал Совет управляющих ведомствами. 23 ноября съезд приехал в Уфу, а в ночь со 2-го на 3 декабря колчаковские офицеры прекратили его агонию, арестовав всех, кто не успел скрыться. Совет управляющих ведомствами в Уфе, которому директория до своего ареста успела запретить формирование войск для «защиты Учредительного собрания», счел тоже своим долгом разразиться по случаю разгона директории звонким протестом и послал Колчаку ультиматум, где даже грозил своими несуществующими «добровольческими частями».

Тогда офицеры разогнали и Совет управляющих ведомствами. Этим были ликвидированы окончательно попытки эсеров уцепиться за власть на Урале и в Сибири.

В главе о Сибири я не останавливаюсь на внутренней политике сибирского правительства, директории и других за неимением места. Политика эта представляла такую грандиозную картину белого террора, что она требует большой и специальной работы. Особые заслуги по уничтожению десятков тысяч крестьян и рабочих ложатся на офицерские отряды, сорганизованные еще эсерами.

Неспособное благодаря своему идейному убожеству и численному ничтожеству в открытом бою разбить сибирский пролетариат и крестьянство, офицерство проявило невероятную изобретательность и зверство в проведении белого террора, сопровождая его везде не поддающимися описанию пытками.

Размах белого террора был настолько велик и «режим» сибирского правительства был таков, что уже спустя 3 — 4 месяцев после их господства начались восстания рабочих в ряде городов (Омск, Томск, Новониколаевск и др.). Кроме того поднялась сибирская крестьянская масса, которая еще никогда не «бунтовалась» и до того времени была лишь пассивной зрительницей Февральского и Октябрьского переворотов. По всей Сибири с конца августа 1918 года начало расти море крестьянских восстаний, которые к ноябрю уже насчитывали десятки тысяч участников. Восстания подавлялись с невероятной жестокостью[97]. Общее настроение сибирского населения к концу господства сибирского правительства и директории довольно ярко видно из доклада одного сибирского, партийного работника в Москву от 29 октября[98].

«Все рабочие жадно ждут восстания. В крестьянской среде также настроения ломаются в пользу советской власти. Прокатываются волной стихийные крестьянские восстания в Славгородском, Тюкалинском, Павлодарском, от Исилькуля, Змеиногорском, Кузнецком, на всем Алтае, в Мариинском уездах. Восстают ряд волостей, образуют революционные комитеты — и подавляются со страшной жестокостью… Поводы к ним — набор новобранцев, взыскания старых недоимок, ненависть к карательным отрядам и чехам… Среди новобранцев настроение великолепное: они ждут призыва к восстанию и на фронте сдадутся. Предполагалась всеобщая забастовка…, низы сами выступили, и забастовка прокатилась почти по всей Сибири. Бастовали Иркутск, Красноярск, Томск, Тайга, Омск, Новониколаевск, Челябинск и Тюмень. Подавлена была забастовка жестоко… Много расстрелянных, много арестованных… Вся масса ждет восстания».

Архангельск

Архангельск во время империалистической войны был единственным портом, через который шло морское сообщение с союзниками. И еще до Октябрьского переворота английские офицеры распоряжались там, как дома. С подавлением восстания в Ярославле и с переездом сюда союзнических послов[99] он становится центром контрреволюции и интервенции на Севере.

Еще задолго до десанта союзники транспортируют на свой счет в Архангельск всевозможный военный безработный сброд в лице русских офицеров, польских легионеров и т. д. Агитация и переотправка на север ведутся в Москве и других городах непосредственно агентами союзных миссий, помогают им «Союз возрождения» и партия эсеров. Переотправка шла в таких крупных размерах, что, например, по сообщению Вологодского совета, к концу июля там собралось около 2 000 поляков, которые намерены были пробраться в Архангельск; все они жили на средства французской миссии.

Тогда советское правительство издало 24 июля следующий приказ: «В разных пунктах страны советскими властями задержаны русские, польские, сербские, чехословацкие и прочие офицеры и солдаты, которые показали, что их направили на Мурманск или к чехословакам французские агенты-вербовщики. Таким образом иностранные империалисты осмеливаются на русской почве вербовать наемников для борьбы против России. Предупреждаю: 1) никто не имеет право направляться на Мурманск, Архангельск или в область чехословацкого мятежа без письменного разрешения народного комиссариата по военным делам; 2) всякий продающийся иностранным империалистам для участия в мятеже или для окупации русской территории карается смертью. Настоящее предостережение вывешивается на вокзалах и в вагонах на русском, польском, сербском и чехословацком языках, дабы никто не мог отговариваться неведением».

Организатором белогвардейских сил в Архангельске и Вологде были местные эсеры и приехавшие из центра «воэрожденцы». Во главе работы стояли 4 лица, командированные «Союзом возрождения» и Центральным комитетом партии социалистов-революционеров: Чайковский, Сергей Маслов, Дедусенко и Лихач. В Архангельской газете «Возрождение Севера», No 1, были помещены биографии этих героев. Там писалось, что Чайковский «участвовал во всех попытках спланировать противодействие большевикам… Был одним из инициаторов Союза возрождения России, и намечен одним из кандидатов Союза возрождения во всероссийское центральное правительство. В Северную область Н. В. Чайковский был командирован совместно с другими членами Союза возрождения России для организации восстания против большевиков и учреждения областного правительства».

О Маслове и Дедусенко газета сообщала[100]: «С. С. Маслов вошел в Москве в Союз возрождения России, от которого вместе с Я. Т. Дедусенко получил поручение организовать работу Союза возрождения в Северной области… Работа свелась к набору вооруженных сил для свержения большевиков и к подготовке аппарата по гражданскому управлению… Работа его протекала в Вологде, Архангельске и Ярославле. Потом в начале июля он с Дедусенко перебрался в Архангельск, где взял на себя работу по организации крестьян для вооруженного выступления против большевиков, работая в штабе восстания и в нелегальном политическом центре. Удалось образовать 3 отряда численностью около 300 человек — в Соломбале, Холмогорах и Шенкурске. В настоящее время Маслов — председатель Северного областного комитета партии с.-р.».

О члене Центрального комитета партии социалистов-революционеров М. А. Лихаче та же газета[101] сообщала: «В Архангельск М. А. поехал по поручению Центрального комитета своей партии и бюро фракции Учредительного собрания в качестве их уполномоченного».

Как работали на месте «возрожденцы» и местные эсеры, а также кого они организовывали для восстания против советской власти:, можно судить по рассказу члена губернского комитета партии эсеров в Вологде Бессонова"[102]: "Я вернулся в Вологду в конце тюля… В составе военной организации Союза возрождения была сплошь военная молодежь. Во главе ее военной части стоял с.-р. Мощенко. Организационной и технической стороной ведал А. В. Турба… Военная организация комплектовала публику, которая переправлялась в Вологду из Ярославля, Питера и Москвы в отряды, из которых некоторые отряды переправлялись в Архангельск, другие оставлялись в Вологде для подготовки здесь в соответствующий момент выступления. Состав прибывающих офицеров был определенно белогвардейский: сюсюкающие, с томиком французских романов, которые смертельно ненавидели советскую .власть (полковник Самарин — монархист и другие). Средства для этой работы получались из англо-французского источника. Расходы были большие, так как проходящих офицеров было много. Существовал план взрыва мостов за Вологдой по направлению к Питеру и Москве, чтобы помешать подвозу советских войск. У меня дня два хранился для этого пуд динамиту и пироксилиновые шашки (в конце июля). Попытки взрыва мостов не удались. Работа вообще велась вяло, и полковник Самарин говорил, что «с этими тряпками ничего в сущности не сделаешь».

К этому же периоду относится появление в Вологде и Архангелъске члена Центрального комитета партии народных социалистов Игнатьева, тоже командированного сюда «Союзом возрождения». Он сам об этом периоде сообщает следующее[103]:

"В июле месяце в политический центр Союза возрождения в Петрограде приехал представитель Вологодского отделения Союза возрождения. Он заявил, что в Вологде подготовка к перевороту почти закончена, все готово, ждут только высадки союзнического десанта в Архангельске. Намечена также конструкция временной власти в Северной области, но не хватает будущих министров, так как на месте у них, кроме Сергея Маслова, Дедусенко и Питирима Сорокина, других кандидатов нет, и Вологодский отдел просит Петроград дать других членов Северного правительства. Обсудив этот вопрос, политический центр решил в Архангельске строить правительство временное, без титула министров, учитывая постановление Союза возрождения о строительстве центральной власти на Урале или в Сибири; затем было решено послать военного руководителя в Вологду от Петроградского военного штаба Союза возрождения, каковым и был послан в Вологду генерал X. Недели через полторы политический центр просил меня проехать в Вологду переговорить о времени ожидаемой высадки союзников, о первых шагах будущего правительства; вместе с тем я решил произвести смотр военной организации Союза в Вологде по поручению военного штаба.

«В Вологде я застал генерала X., который ъинформировал меня о степени подготовки военной организации „Союза возрождения“ к выступлению. Оказалось, что военная организация Союза возрождения в Вологде является, фактически военной организацией эсеров. В средствах не нуждались, так как имеют местный источник — английскую миссию…»

Руководил организацией в Вологде с.-р. А. В. Турба, так как Маслов и Дедусенко были в Архангельске. Там же был и Н. В. Чайковский. Игнатьев отправился туда же. Вооруженную силу в Архангельске, по его словам, составляет конный дивизион и небольшие крестьянские отряды. Денег (от союзников) было достаточно. Фактическими руководителями военной организации были Томсон (Чаплин) и Маслов. Ленинградский Союз возрождения предложил Игнатьеву стать во главе военной работы Союза в Вологде, а общее руководство работой Союза там же взять ему, Гоцу и В. Н. Пепеляеву. Однако Гоц и Пепеляев туда не приехали. И в Вологду направился один Игнатьев.

О дальнейшем Игнатьев пишет:

"Со мной приехали в Вологду несколько офицеров, членов нашей петроградской организации, которым я немедленно дал задания. Целью нашей работы было в течение десяти дней приготовить Вологду к перевороту и сохранить военное имущество на складах от разрушения его отступающей советской властью. В день моего приезда в Вологду в Архангельске высадился союзный десант, и произошел переворот… Я быстро нашел сотрудников в штабе главкома большевиков Кедрова и все военные сведения и сводки получал регулярно…

«Ожидая союзников, согласно их обещания, дней через десять под Вологдой, мы решили принять меры к охране огромнейших военных складов в Котласе, Сухонских складов и, кажется, в г. Буе; в складах этих хранилось резервное военное имущество всей русской армии и исчислялось в миллионах штук и пудов… На Сухонские склады были посланы организаторы; Череповецкой организации было дано задание мешать продвижению поездов с эшелонами из Петрограда; одновременно принимались меры к недопущению начавшейся интенсивной эвакуации Сухонских складов: был испорчен железнодорожный путь на пути из Вологды на юг и юго-восток».

Прошло две недели, союзники не подходили. Денег у организации не осталось, так как Архангельск и мисси были за фронтом. Тогда проживавший нелегально в Вологде представитель английской миссии Гелеспи выкопал оставленные в условном месте деньги и передал Игнатьеву для нужд военной работы всего 150—200 тысяч. На эти средства было куплено оружие, содержались члены организации, бывшие на нелегальном положении. Прошло две недели, англичане не продвигались. Из Ленинграда прислали два полка на большевистский фронт, приехал Л. А. Кенигиссер и передал Игнатьеву связь с командным составом этих полков и частью солдат, которые работали в Союзе возрождения. В один из полков «возрожденцы» ввели несколько человек из своей организации, и по прибытии на фронт они (эти, люди) перешли на сторону белых, разложив предварительно часть полка. В Вологде красные начали производить массовые аресты, поквартальные обыски. Турба был арестован и расстрелян. Тогда Игнатьев решил сделать последнюю попытку к выступлению и выписать из Ленинграда их броневой дивизион — и выступить. В штабе Кедрова удалось провести эту мысль, и Кедров послал телеграмму, прося прислать несколько броневиков, но Зиновьев отказал. Тогда «возрожденцам» осталось лишь спасти свои вологодские силы от окончательного разгрома, и 15 человек, в том числе члены штаба Кедрова со всеми материалами, касающимися фронтов советской власти, пробрались на белый фронт к Архангелъску с подложными мандатами коммунистического полка.

Так работали «возрожденцы», по воспоминаниям их руководителя, подготовляя белогвардейский переворот. Из Ленинграда им всячески помогали, посылая на фронт через своих агентов, пробравшихся в советские военные учреждения, части мало надежные, пропитанные эсерами и добровольцами из белых, поступавшими в красные войска с провокаторской целью.

Переворот в Архангельске произошел в ночь на 2 августа, когда английские войска[104] совместно с белогвардейцами заняли город. Вое учреждения, деньги, войска и проч. были эвакуированы красными.

Рассказывая о последних днях перед переворотом в Архангельске, Чайковский говорил[105]: «Мы три недели были здесь на краю гибели, нас каждую минуту могли захватить и поставить к стенке. Нас было мало, удалось приготовить 600 человек»… Лихач, продолжая его доклад, добавлял: «Когда мы пришли — все было увезено: вся наличность Архангельского городского банка и сберегательных касс и книги, не только денежные суммы, до 45000000 рублей, но и плуги»…

Первое воззвание, появившееся после переворота в Архангельске, радостно вещало населению об уходе советской власти и сообщало, что в «верховное управление Северной области», сформированное из членов Учредительного собрания, вошли:: Н. В. Чайковский (н.-с.), А. А. Иванов (с.-р.), С. С. Маслов (с.-р.), А. И. Гуковский (с.-р.), Г. А. Мартюшин (с.-р.), Я. Т. Дедусенко (с.-р.), М. А. Лихач (с.-р.), П. Ю. Зубов (к.-д.), Н. А. Старцев (к.-д., заместитель председателя Архангельской городской думы).

Председателем верховного управления назначался Чайковский, товарищем председателя и управляющим отделами военным и земледелия — С. Маслов, Лихач — заведующим отделом труда, и т. д.

«Вслед за уходом большевиков, — говорило дальше воззвание, — появился и десант англо-французских вооруженных сил, радушно и доверчиво встреченный местным населением».

Кто приветствовал переворот, видно из докладов, сделанных на совещании демократических организаций 11 августа[106]. Выступая от имени меньшевиков, А. Н. Вечеславов говорил: «Моя партия поддержит правительство словам и делом. Мы не будем закрывать глаза на ошибки правительства, оставляем за собой право критики, но наши силы на его стороне». От Торгово-промышленного союза выступил гр. Даниловский. Он рисует заслуги именитого купечества в прошлом, указывает, что сейчас оно первое пришло на помощь архангельскому правительству, собрав по подписке 1 миллиона. И лишь представитель совета профсоюзов зявил: «Рабочие пока осторожны. Они видят на бумаге обещание сохранить завоевания революции. Рабочими завоевано красное революционное знамя, а между тем его приказано в категорической форме убрать… С расстрелами рабочий класс не согласен» и т. д. После переворота началась обычная политика представителей II Интернационала, ставших у власти. Во главе русских добровольческих отрядов и полиции правительство поставило монархиста Чаплина[107]. Первый его приказ был о восстановлении чинов и орденов. Главнокомандующим всеми вооруженными силами был провозглашен английский генерал Пуль, который запретил вывешивать красный флаг и начал старательно вылавливать и убивать «большевиков» в городе и губернии[108].

Гражданским генерал-губернатором Архангельска был назначен французский офицер Дюпон, который в первом же своем приказе объявил населению, что за агитацию в пользу большевиков виновные будут подвергаться смертной мазни. В то же время в городе были разбросаны воззвания союзников к «русскому народу» о том, что союзники хотят освободить его от «насильников-большевиков».

Тюрьмы Архангельска, Мудьюг[109] и Иоканьги были битком набиты арестованными, которые сотнями вымирали от ужасных условий сиденья, от холода, голода и цинги. Даже правительственная газета «Возрождение Севера» писала 15 августа, что в губернской тюрьме сидит сейчас 300 человек политических, кроме того, много еще мест заключения, которые неизвестны даже следственной комиссии по делам заключенных.

Рабочие организации были разгромлены. На заседании правительства 6 августа заведующий отделом труда Лихач, делая доклад, указывал на произвольные аресты рабочих, на выселение профсоюзов, на расчет с предприятий членов фабрично-заводских комитетов и проч. и на растущую тревожную атмосферу среди рабочих в связи с этим.

Но все это не умеряло пыл северных учредиловцев: они) идут не в хвосте, а возглавляя реакцию, и на другой же день после своего появления (2 августа) от имени «верховного правления Северной области» объявлялось о введении военного суда в составе 5 русских офицеров. При чем смертные приговоры посылались этими судами на утверждение генерала Пуля.

А 9 августа в речи к союзным послам Чайковский униженно заявлял, что «правительство считает себя в состоянии войны с Германией, Австрией, Турцией и Болгарией, оставляя в силе договоры с союзными державами, и стремится восстановить единый фронт против общего врага».

Все старания были напрасны: ничто не могло спасти оборонцев от отставки. Атмосфера вокруг них все более сгущалась: ни буржуазии, ни союзникам они более не были нужны. Эсеровское правительство, выдвинутое первое время на сцену союзными миссиями из дипломатических соображений, не вызывало ничего, кроме злобы, в английских и русских офицерских кругах в Архангелъске. Каково было это отношение, можно судить по воспоминаниям Игнатьева, в которых он пишет: "Генерал Пуль не ожидал «социалистического правительства и, по его выражению, это правительство было точно „ножом по сердцу“. А Берг (начальник конной дивизии) немедленно после переворота провозгласил себя главнокомандующим и отказался подчиниться правительству Чайковского. Его правительство отстранило, и он с офицерством интриговал против временного правительства; между прочим он похитил во время переворота ящик с полковыми деньгами — около 1 миллиона рублей — и кутил на эти деньги. Пуль взял его под свое покровительство и арестовать не дал, но даровал ему чин полковника и графский титул. Во главе русских реакционных элементов, группировавшихся около Пуля, стоял М. М. Филоненко (тот самый, который занимался в союзной контрразведке и получал от нее деньги)».

И вот в ночь на 6 сентября капитан Чаплин с ведома и согласия генерала Пуля и с благословения местных кадетов арестовал «верховное правительство». Оно было посажено на английский корабль и увезено в Соловецкий монастырь «на отдых». А капитан Чаплин и кадет Н. Старцев выпустили воззвание к населению, где объявляли, что «верховное управление Северной области не могло справиться с задачей освобождения страны»… 4 объявления гласил, что «впредь до отмены военного положения все гражданские власти находятся в исключительном подчинении военных властей».

«Правда» по поводу этого быстрого низвержения эсеровских властителей писала[110]: «Какая забавная картина! Социал-предательская шайка воюет против власти советов. Она стреляет в вождей пролетариата. Она поднимает восстание и бунты против пролетарской диктатуры. Она вызывает англичан, она целуется с японцами, она заключает союз с царским служакой Алексеевым, она идет под руку с атаманом Дутовым… И оказывается, вся эта музыка имеет неизбежный финал: приходит французский сержант и говорит: „Вы нам больше не нужны, пожалуйте вон!“.. Архангельские лихачи опростоволосились самым комичным образом. Но это — постоянная судьба контрреволюционной мелкой буржуазии, которая выступает против пролетариата только для того, чтобы дать всю власть крупнобуржуазной реставрации». Происшествие с Соловецким монастырем имело, очевидно, слишком скандальный вид. Американцы находили, что от эсеров можно было избавиться гораздо вежливее. По их настоянию «верховное правительство» привезли из Соловецкого монастыря обратно. И через несколько дней «верховное правительство» объявило что оно само себя распускает. Как благовидный предлог, в объявлении указывалось на образовании в Самаре «всероссийского правительства».

Все эсеры из правительства ушли[111], и под председательством энеса Чайковского было создано правительство из местных буржуазных дельцов. Кроме Чайковского туда входили: полковник Дуров, князь Каракин, бывший председатель окружного суда Городецкий, кадеты Мефодиев и Зубов. Вскоре из состава правительства было взято его последнее прикрытие в лице Чайковского. Под почетным предлогам он был отозван в Париж, и в Архангельске начался режим откровенной буржуазной реставрации и военной диктатуры.

Примечания

  1. «Вестник Учредительного собрания» от 6 сентября 1918 г., No 49. Отчет о митинге «История Самарского переворота». В кавычки взят текст из газетного отчета
  2. Курсив мой
  3. Далее из текста отчета о митинге
  4. Первоначально, когда Комитет членов Учредительного собрания только что образовался, меньшевики в Самаре заявили о своем лойяльном отношении к нему, но от прямой поддержки, в особенности от участия во власти, отказались… Несколько иначе было в Казани. Казанская организация в день белого переворота решила оказать всемерную поддержку новой власти в Казани. Идеологически свою поддержку она обосновывала так: „Естественное завершение Февральской революции есть переход власти к буржуазии… Казань отпала от советской России под давлением пришедшей извне силы… И чехословацкое движение есть торжество буржуазной революции“ (в кавычках выдержки из передовицы газеты „Рабочее Дело“, 9 августа 1918 г., Казань). В начале августа в Самаре состоялась конференция меньшевистских организаций „территории Учредительного собрания“. Присутствовали представители от Самары, Симбирска, Оренбурга, Уфы, Екатеринбурга и ряда других городов, — всего от 11 организаций. Главным предметом обсуждения на конференции был вопрос об отношении к Комучу, этот вопрос был разрешен в смысле оказания ему безусловной поддержки со стороны партии. Тут же был выбран Областной комитет партии меньшевиков, которому и поручалось проводить данную линию политики в жизнь (Майский, „Демократическая контрреволюция“, стр. 27, 35).
  5. См. протокол заседания. На съезде с решающими голосами присутствовали: 1) Уфа — Шеломенцов, А. Л., 2) Оренбург — Соколов, М. В., 3) Оренбург — Канарский, Л. В., 4) Сызран — Христофорова, 5) Новониколаевск — Зорин, А. М., 6) Сергиевский Завод — Воробьев, И. В., 7) Тюкалинск — Тодельман, М. П., 8) Белебей — Казаринов, Е. А., 9) Правдухин, В. П., 10) Златоуст — Кузнецов, П. И., 11) Красноярск — Пустынников, В. П., 12) Челябинск — Белавенцев, Н. Д., 13) Уральск — Одинцов, К. И, 14) Уральск — Тихонов, А. Н., 15) Всесибирский краевой комитет — Марков, Б. Д., 16) Иркутск — Файнберг, 17) Омск — Брудерер.
  6. Сокращенное название Комитета членов Учредительного собрания
  7. См. его доклад на том же митинге
  8. См. протоколы съезда членов партии эсеров на территории Учредительного собрания 5 августа в г. Самаре
  9. Далее в кавычках текст протокольной записи доклада Грачева
  10. Курсив мой
  11. «Самарские Ведомости», No 13 от 26 июня, писали, что «в настоящее время в тюрьме 1600 заключенных».
  12. См. доклады беглецов на общем собрании печатников в Смоленске 10 июля, отчеты в местной прессе
  13. Дальнейшее сообщаю из самарской «Приволжской Правды» от 27 октября, по работе Лелевича «В дни Самарской учредилки».
  14. См. протоколы съезда членов партии эсеров на территории Учредительного собрания в г. Самаре от 5 августа 1918 г
  15. «Самарские Ведомости» от 5 июля.
  16. В Иващенкове при подходе красных рабочие подняли восстание, и, разгромив их, белые из общего числа рабочих около 6000 человек вырезали 1 500 человек («Приволжская Правда» от 27 октября).
  17. «Учредиловская эпопея» (Из записок бывшего управляющего делами Комитета членов Учредительного собрания), «Известия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета» от 8 июня 1922 г
  18. Робенда — чешский прапорщик, комендант Самары
  19. «Правда» от 26 ноября 1918 года. Очевидно, об этих деньгах пишет также и Майский (управляющий ведомством труда при Комуче): «В Самаре Брушвиту удалось сделать заем среди местных финансистов и торгово-промышленных кругов». См. его работу "Демократическая контрреволюция.
  20. Далее — из протокола заседания
  21. См. журнал заседания No 17
  22. Учредительное собрание 5 января открылось при 402 членах
  23. Опубликована в «Вестнике Комитета Учредительного собрания» от 26 июля
  24. Опубликовано в «Самарских Ведомостях», No 19
  25. И. Майский, член Центрального комитета меньшевиков, приехал в Самару в начале августа и по постановлению Областного комитета меньшевиков на территории «учредиловки» занял этот пост. Постановление Областного комитета о вхождении его в правительство Комуча было напечатано в «Вечерней Заре» 16 августа 1918 года в Самаре. Оно гласило. «Принимая во внимание… 4. Что политика Комитета членов Всероссийского учредительного собрания до сих пор в общем соответствовала указанным выше задачам спасения революции и воссоздания единой демократической России… Областной комитет Российской социал-демократической рабочей партии территории Всероссийского учредительного собрания постановляет: санкционировать занятие товарищем Майским предложенного ему Комитетом членов Всероссийского учредительного собрания поста управляющего ведомством труда».
  26. Управляющий ведомством труда при Комуче. См. его работу «Демократическая контрреволюция», стр. 66
  27. Как известно, буржуазия не могла простить Чернову изданного в бытность его министром земледелия закона „о запрещении сделок с землею“ (25 июля 1917 г.).
  28. «Бюллетень Информационного отделения при Комитете членов Учредительного собрания», 21 августа
  29. Опубликован в «Народной Жизни», Казань, No 2, 1918 г
  30. Курсив мой
  31. «Еженедельник ВЧК», No 4 1918 г
  32. «Рабочее Дело» от 27 августа 1918 г., Казань
  33. Полный текст объявления в «Камско-Волжской Речи», No 11 от 4 сентября 1918 г., Казань
  34. См. воспоминания меньшевика С. Моравского в «Пролетарской Революции», No 8 1922 г.
  35. В. И. Лебедев, «Борьба русской демократии против большевиков», «Народоправство»,. Нью-Йорк, 1919 г
  36. Савинков после неудавшегося восстания в Рыбинске бежал в Казань, сюда же стеклись уцелевшие офицеры — члены «Союза защиты родины и свободы». Здесь Савинков «Союз» распустил, и его члены совместно с Савинковым вошли в армию учредиловки. Сам Савинков поступил солдатом в отряд Каппеля, который особенно прославился своими зверствами над крестьянами. Отряд состоял на три четверти из офицеров и подвизался у Казани в тылу красных, у Свияжска. Затем Савинков уехал в Уфу, и Комуч послал его с военными поручениями в Париж. При Колчаке он вошел в качестве его представителя в русскую заграничную делегацию, которая состояла из Львова, Маклакова, Сазонова, Чайковского и Савинкова
  37. В кавычках из протокольной записи; см. съезд членов партии эсеров 5 августа 1918 года в Самаре, стр. 23
  38. Тогда управляющий ведомством труда при Комуче. См. его книгу „Демократическая контрреволюция“, стр. 127—128
  39. См. No от 18 сентября
  40. Далее о восстании пишу на основании бюллетеней во время восстания, сообщений сибирских газет и статьи тов. Л. Римского в «Известиях» от 24 мая 1922 г
  41. Впоследствии колчаковский «иркутский губернатор».
  42. Впоследствии член меркуловского черносотенного правительства во Владивостоке.
  43. Всего на конференции было 63 делегата, большинство — члены правосоциалистических партий
  44. На нем присутствовало 169 человек от 9 национальностей. По партийному составу было 87 правых эсеров, 27 социал-демократов (меньшевиков), 20 беспартийных, 4 кадета, 1 большевик и т. д
  45. Состав его был следующий: от Сибирского областного совета, Исполкома I Сибирского областного съезда. Экономического бюро и Центрального сибирского организационного комитета — 30; от земских самоуправлений — 10; городских самоуправлений — 21; союзов кооперативов — 26; продовольственных комитетов — 7; земельных комитетов — 6; от национальных организаций — 22; железнодорожных профсоюзов — 7; почтово-телеграфных союзов — 7; высших учебных заведений — 2; казачьих войск — 1; от советов крестьянских, солдатских, рабочих и киргизских депутатов — 34 и т. д. Таким образом 34 представителя советов тонули совершенно среди представителей организаций, настроенных враждебно к Октябрьскому перевороту, а представители рабочих профсоюзов совершенно отсутствовали. По партийному составу делегаты были: 119 эсеров и меньшевиков, 2 кадета, 11 народных социалистов (трудовиков) и 23 беспартийных и т. д
  46. В кавычках выписка из «Положения»; опубликовано в «Вестнике Правительства Автономной Сибири», No 2, 1918 г
  47. Ушел из состава Областного совета 12 января, недовольный его эсеровским составом и по настоянию кадетов
  48. Известный японский наймит, орудовавший в Забайкальи во главе монархических офицерских банд
  49. «31 декабря 1917 года состоялось постановление Сибирского областного совета о посылке комиссара в Киев для установления взаимоотношений с Центральной украинской радой». (В. Максаков и А. Турунов, «Хроника гражданской войны в Сибири», Гиз, 1926 г.).
  50. Исполнительный комитет совета солдатских депутатов
  51. Цитирую по работе тов. Парфенова
  52. Власть в руки Томского совета перешла 22 декабря
  53. Арестованные были отвезены в Тайгу и там выпущены без права возвращаться в Томск. А Шатилова, Якушева, Патушинского отправили в Красноярск
  54. Далее в кавычках привожу текст из работы тов. Парфенова, стр. 19
  55. Настоящая фамилия — Иванов, он служил ранее в Туркестане на должности начальника уезда, что было равносильно тогда должности исправника
  56. См. его доклад французскому посланнику в Пекине. Опубликован в книге «Союзническая интервенция на Дальнем Востоке и в Сибири», Харбин
  57. См. «Отчет о командировке из добровольческой армии в Сибирь в 1918 году», «Архив» Гессена, т. IX. Автор — генерал, свою фамилию он скрывает, но так как в отчете он пишет, что вместе с другим генералом, своим помощником, вступил в деловой кабинет Хорвата, то надо полагать, что это — генерал В. Е. Флуг и его помощник генерал В. А. Глухарев. Приводимый отчет был составлен им в феврале-марте 1919 года и представлен генералу Деникину в апреле того же года
  58. В кавычках цитирую по названной выше работе
  59. Буквы у автора отчета в целях конспирации произвольны
  60. Далее опять текст из его доклада
  61. Со взятием чехами Омска «Комиссариат» перебрался туда
  62. См. их декларацию от 1 июня. Опубликовано в сибирских газетах. Цитирую по работе В. Максакова и А. Турунова
  63. Получил в Сибири ходячую кличку „Ванька-каин“, ставленник военных кругов.
  64. Письмо опубликовано в «Правде», No 176 от 20 августа 1918 г
  65. Отчет о заседании опубликован в «Вестнике Учредительного собрания» No 28, Самара
  66. Председатель отделения Чехословацкого национального совета в России после отъезда Массарика за границу
  67. Всего съехалось 97 делегатов, из них: эсеров — 50, с.-д. (меньшевиков) — 8, народных социалистов 6, бундовцев — 2, интернационалистов — 2, национальных партий — 7 и т. д.
  68. Г. К. Гинс, «Сибирь, союзники и Колчак».
  69. 17 августа
  70. Далее в кавычках текст из работы тов. Парфенова
  71. Екатеринбург был занят чехами в конце июля. В начале августа там было сформировано уральское правительство. Во главе его стал П. В. Иванов (председатель биржевого комитета), заместителем его был назначен Л. А. Кроль (член ЦК партии к.-д.), кроме них входили: инженер Гутт (управляющий горными делами), Глассон (юстиция), Асейкин (внутренние дела), Прибылев (земледелие), Мурашев (труда). 19 августа они обратились к населению с декларацией о своей программе, в выработке которой принимали участие местные: к.-д., н.-с., с.-р. и меньшевики. В программе этого «правительства» говорилось: «З. В основу экономической политики полагается признание частной собственности. 4. Заводы будут возвращаться их владельцам. 6. Частные банки восстанавливаются… 8. Подоходно-прогрессивный налог, при усилении косвенного обложения, и восстановление казенной продажи питей. 9. Продовольственное дело предоставляется свободной инициативе кооперации и частного торгового капитала. 11. Земельный вопрос откладывается до Учредительного собрания». Урал признавал военную власть сибирского правительства, а в других вопросах шел солидарно с ним.
  72. И. Майский, «Демократическая контрреволюция». Гиз, 1923 г стр. 216.
  73. Полный текст опубликован в работе т.т. Максакова и Турунова,
  74. См. письмо Авксентьева к эсерам юга России от 31 октября 1919 г. Опубликовано в «Пролетарской Революции», No 1, 1921 г
  75. Болдырев вскоре после Октябрьского переворота был арестован за непризнание советской власти и неисполнение распоряжений тов. Крыленко и приговорен к 3 годам тюрьмы. Через 3 1/2 месяца он был освобожден. Он принимал деятельное участие в организации «Союза возрождения» в Москве стоял во главе ее военной подпольной организации. На Восток его командировал тоже «Союз возрождения».
  76. Делегация состояла из Ассара, Алланова, Неупокоева, Мазницкого, Лозового и Строкана
  77. Патушинский (63 г.) ранее вышел из сибирского правительства в отставку в знак протеста против административного совета
  78. Далее цитирую работу Майского, стр. 254
  79. Полный текст опубликован в работе т.т. Максакова и Турунова
  80. «Известия второй армии», No 21
  81. 10 сентября была взята Казань, 12 сентября — Симбирск, 8 октября — Самара.
  82. Цитирую по речи М. Н. Покровского на процессе правых эсеров в 1922 году
  83. Полный список опубликован в работе т.т. Максакова и Турунова
  84. Директория в том виде, как она действовала, была создана не только с полного согласия съсзда учредиловцев, но и Центральный комитет партии эсеров официально от имени всей партии одобрил уфимское соглашение
  85. См. его книгу „К истории Учредительного собрания“.
  86. Далее в кавычках текст протокола заседания директории
  87. Далее текст протокола заседания директории No 27.
  88. А. Керенский, «Издалека», сборник статей, Русское книгоиздательство, Париж 1922 г., стр. 132—134.
  89. Далее текст работы тов. Парфенова, стр. 70.
  90. Вл. Зензинов, «Из жизни революционера», Париж 1919 г., стр. 115, 11
  91. Самара была взята красными 8 октября
  92. Далее в кавычках из воспоминаний Майского
  93. См. его „Крах учредилки“.
  94. Об истории этой декларации Святицкий сообщает: «Как только закончилось государственное совещание, все цекисты (кроме Зензинова) выехали в Самару, чтобы устроить пленарное заседание и обсудить создавшееся крайне тяжелое для партии положение. Обсуждение началось в Самаре и было продолжено после сдачи Самары в Уфе. В составе Центрального комитета сразу наметились две позиции: М. Я. Гендельмана, одобрявшего уфимское соглашение и смотревшего на него, как на победу партии, и В М Чернова резко отрицательную в отношении этого соглашения. Победила точка зрения Чернова, и в результате обсуждения Центральный комитет вынес пространную декларацию» («Крах учредилки», сборник «Колчаковщины», Уралкнига, 1924 г.).
  95. Далее в кавычках текст из декларации
  96. См. заседание директории от 7 ноября
  97. Таково, например, восстание крестьян Славгородского уезда; см. о нем статью тов. Парфенова «Сибирские эсеры и расстрел славгородскик крестьян и августе 1918 года», «Пролетарская Революция», No 7, 1922 г.
  98. Опубликовано в работе т.т. Максакова и Турунова «Хроника гражданской войны в Сибири», Гиз, 1926 г., стр. 252.
  99. Союзные послы выехали н Вологду после заключения Брестского мира в знак протеста. 25 июля они из Вологды уехали в Архангельск
  100. «Возрождение Севера», No 2, 1918 г., Архангель
  101. «Возрождение Севера» No 3
  102. Теперь член ВКП. См. его показания на процессе эсеров в 1922 году.
  103. См. его брошюру "Некоторые факты и итоги 4-х лет гражданской войны (1917—1921 гг.), Гиз, 1922 г
  104. В книге «Фронты Красной армии и флота», под редакцией С. С. Каменева, десант союзников на Мурмане определяется в 6 — 8 тысяч, среди них: 3 сербских батальона, французский полк и отряд польских легионеров. По белогвардейским источникам, в течение июня — июля число английских войск было доведено до 8 тысяч, кроме того батальон французской инфантерии. Около 15 августа в Архангельске высадился американский десант в составе 4 тысяч
  105. На совещании демократических организаций 11 августа
  106. Опубликованы в «Возрождении Севера», No 3 от 14 августа
  107. Русский капитан 2-го ранга, жил до переворота под фамилией английского офицера Томсона, стоял во главе подпольных офицерских отрядов в Архангельске
  108. В «Фолькес Тагеблат» от 2 декабря 1918 года было опубликовано письмо рабочего Томсона, сидевшего на Мурмане под арестом с большевиками. Он описывает средневековые пытки, которые там применялись к арестованным большевикам и рабочим. Он пишет, что «зверства англичан и русских белогвардейцев над пленными большевиками доводили многих до потери сознания».
  109. Остров Мудьюг — остров пыток и смерти, где погибло много коммунистов. Начальник одного из бараков в официальном докладе французскому коменданту острова, сам писал: «Если лицо, ведающее пленными, преследует определенную цель: медленную смерть заключенных, то это блестяще достигается. Появление цынготных больных сейчас, когда еще не наступила поздняя осень, знаменует собою фактическое обращение пленных в полутрупы, а бараки — в кладбище» (см. также воспоминания об острове сидевшего там А. 3., опубликованные в «Правде» 7 июня 1922 г.).
  110. «Правда», No 200, статья «Господа союзники и гг. учредиловцы».
  111. Маслов, Дедусенко и Лихач тотчас же уехали и Сибирь