Владимирова Вера/Год службы "социалистов" капиталистам/Вооруженная борьба внутри Советской России

Год службы социалистов капиталистам.
Очерки по истории контрреволюции в 1918 году

автор Вера Владимирова

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ВООРУЖЕННАЯ БОРЬБА ВНУТРИ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

Содержание

Союз защиты родины и свободы.

«Национальный центр», как уже говорилось выше, идеологически возглавлял крупную подпольную военную организацию, работавшую в Москве и в ряде близлежащих городов, которой руководил Савинков. Организация эта была создана по призыву генерала Алексеева и называлась «Союз защиты родины и свободы».

История возникновения Союза защиты родины и свободы рисуется великолепно в статье одного из его участников — А. Дикгоф-Деренталя[1]: «Немедленно после Октябрьского переворота в Москве и в разных других городах России возникли во множестве тайные военные, почти исключительно офицерские, организации сопротивления. В Москве их насчитывалось до десятка. Среди них были совершенно независимые организации, руководимые ранее сложившимися офицерскими союзами и обществами… Возникли новые политические образования… В это время (в середине января 1918 года) в Москву приехал Савинков, как член гражданского совета при генерале Алексееве, с определенным поручением последнего организовать и по возможности объединить офицерские силы Москвы без различия партий и направлений на единой патриотической основе… В середине марта удалось создать большой и сложный аппарат. В учреждениях штаба (Союза. — В. В.), начальником которого был Перхуров, работало от 150 до 200 человек, обслуживавших и объединявших до 5 тысяч офицеров в Москве и некоторых провинциальных городах».

Печатный устав Союза защиты родины и свободы[2] носил название «Основные задачи». Они делились на задачи ближайшего момента и последующие. Первые имели 4 пункта:

1. Свержение советского правительства. «2. Установление твердой власти, непреклонно стоящей на страже национальных интересов России. 3. Воссоздание национальной, армии на основах настоящей воинской дисциплины, без комитетов, комиссаров и т. д. Восстановление нарушенных права командного состава и должностных лиц… 4. Продолжение войны с Германией, опираясь на помощь союзников».

Задачи последующего момента были формулированы в одном пункте: «Установление в России такого образа правления, который обеспечит гражданскую свободу и будет наиболее отвечать потребностям русского народа». Пункт этот формулирован нарочно туманно. Некоторый свет на то, какой строй предполагал установить в России Союз, проливает примечание к указанному пункту. Оно гласит: «Учредительное собрание первых выборов считается аннулированным». Как известно, в Учредительном собрании в большинстве были эсеры-черновцы, всегда ратовавшие за коалицию с кадетской буржуазией. Однако для членов Союза защиты родины и свободы этого было недостаточно, ибо они хотели без всяких помех итти к восстановлению монархии. Состоял Союз главным образом из офицеров. Об этом же говорит и «Положение 1-е». Оно гласит: «Несомненно, что вся тяжесть первого удара в начале выступления неизбежно ляжет на плечи наиболее идейных людей, обладающих кроме того технической подготовкой и твердой решимостью жертвовать собой до конца в борьбе за желанные результаты. Таким элементом в первую голову является офицерство… затем идейное гражданское население, обладающее некоторой технической подготовкой… Все остальные, технически мало или вовсе не подготовленные, послужат резервом для закрепления и развития успеха первоначального удара». Но указанная программа и цели Союза были известны лишь весьма ограниченному числу его членов. Официальное лицо организации было — беспартийность. Но это лишь спекуляция на беспартийность, чтобы привлечь разношерстное, а подчас и неопределившееся офицерство и интеллигенцию. Союз защиты родины и свободы старался затушевать и свою партийность и свою программу. Игра шла втемную. Даже цели организации, по показаниям арестованных, говорились не всем. Чтоб привлечь отдельные группы офицеров, приходилось с каждым говорить на его языке. Благодаря строго конспиративному принципу, по которому один человек должен был знать только четырех из организации, эта игра втемную удавалась.

Устав Союза требовал полного и беспрекословного подчинения своим начальникам. В № 1 устава говорилось: «Верховное командование российской добровольческой армией принадлежит бывшему верховному главнокомандующему, генералу М. В. Алексееву, командующему в настоящее время южной армией. Командующим северной добровольческой армией… является бывший управляющий военным министерством Б. В. Савинков».

В № 2 устава об условиях службы была указана таблица жалованья, которое выплачивалось каждому члену Союза защиты родины и свободы. По ней рядовой получал 300 рублей в месяц, отделенный — 325 рублей, взводный командир — 350 рублей, ротный командир — 400 рублей, батальонный — 500 рублей и командир полка — 600 рублей. Кроме того выдавались пособия семьям от 150 до 300 рублей в месяц и бесплатные продукты и обмундирование.

Таким образом завербованные офицеры получали жалованье от штаба Союза и несли только 2 обязанности: хранить абсолютную тайну и по приказу явиться на сборный пункт для вооруженного выступления. Отказы от участия в организации при условии сохранения тайны принимались до 25 мая. «После этого всякие уклонения от обязанностей и отказы будут считаться сознательной изменой, равно как и разглашение тайн организации, и караться до лишения жизни включительно», — говорил устав Союза.

О схеме формирования Союза Савинков рассказывает следующее[3]: «Мы формировали отдельные кадровые части всех родов оружия. Нормальный кадр пехотного полка мы считали 86 человек (полковой командир, полковой адъютант, 4 батальонных, 16 ротных и 64 взводных командиров)». Организация Союза создавалась на очень конспиративных началах: отделенный командир знал лишь своего взводного командира, взводный — ротного, ротный — батальонного, батальонный — полкового командира, так что каждый член организации снизу знал только одного человека. Сверху же каждый член организации знал 4, то есть начальник дивизии знал 4 полковых командиров, полковой командир — 4 батальонных и т. д. При наступлении благоприятных обстоятельств Союз думал произвести набор солдат (!). «К концу мая, — пишет Савинков, — в Москве и… (ряде. — В. В.) городов России было до 5 500 человек, сформированных по указанному образцу, пехоты, артиллерии, кавалерии и саперов».

Союз защиты родины и свободы являл собою трогательное единение всех антисоветских партий. Савинков, называющий себя независимым социалистом, так описывает персональный состав руководящей верхушки Союза: «Я приехал в Москву и… встретился с Перхуровым (монархист. — В. В.). С этой встречи с Перхуровым началась немедленная первоначальная работа по созданию этой организации…» [4].

Во главе Союза стоял штаб; возглавлял штаб Савинков. «Во главе вооруженных сил (командующим войсками), — повествует Савинков[5], — стоял генерал Рычкев — монархист; начальником штаба был полковник Перхуров — монархист; начальником оперативного отдела был полковник У. — республиканец; начальником мобилизационного отдела — 1 штаб-ротмистр М. — с.-д. группы Плеханова; начальником разведки и контрразведки — полковник Бреде — республиканец; начальникам отдела сношений с союзниками — Дикгоф-Деренталь — с.-р.; начальником агитационного отдела — Н. Н. — с.-д. меньшевик; начальником террористического отдела — с.-р; начальником иногороднего отдела — Григорьев, с.-д. плехановец; начальником конспиративного отдела — с.-д. меньшевик; секретарь — Ф. Клепиков — независимый социалист".

Чем занимались указанные отделы конспиративного штаба, ясно из их названий. Остановимся лишь несколько на работе террористического отдела. Савинков повествует[6]: "Был такой момент, когда я, помню, был в полном отчаянии, когда я не знал, откуда взять средства, и в это время без моей просьбы, — я не обращался к ним, — ко мне явились чехи, и эти чехи мне передали сразу довольно большую сумму — 200 тысяч керенских денег. Их передал мне Клецандо от имени Масарика «и говорил, что они хотели бы, чтобы эти деньги, по возможности, были употреблены на террористическую борьбу, не указывая персонально на кого… Предполагались (Союзом. — В. В.) покушения на Ленина и Троцкого в 1918 году. Делалось очень мало. Пытались организовать наблюдение по старому способу. Но нужно сказать, что они (очевидно, члены Союза. — В. В.) ни Ленина, ни Троцкого никогда не видели. Из этого толку вышло мало. И не потому, что мы не хотели, а потому, что мы не сумели и не смогли. Одно лицо мне рассказывало о том, как живет Ленин, где живет Ленин, но дальше этого дело не пошло. К делу Каплан наш Союз не имел никакого отношения…».

Одновременно с этой подготовительной организационной работой Союз устраивает и находит ряд своих агентов в советских учреждениях.

Савинков сообщает[7]: «…Наши члены служили в германском посольстве, Совете народных комиссаров, Чрезвычайной комиссии, в большевистском штабе и т. д., и мы имели ежедневно сводку из этих учреждений».

Как выяснили допросы арестованных (летом 1918 года) членов Союза и взятые у них документы, член Союза защиты родины и свободы анархист Бирзе (кличка) стаял во главе красной разведки, в военном контроле. Другой член Союза Веденников (народный социалист) устроился даже начальником московской продовольственной милиции и как таковой снабжал Союз оружием и документами. Ряд членов Союза пробрались на командные посты в Красную армию и т. д. и т. д.

Средства, на которые существовал и работал Союз, получались от союзников. Денежную историю Союза Савинков описывает так[8]: «Организация началась в сущности из ничего». Я приехал в Москву, и со мною в кармане было каких-нибудь 500—700 рублей керенскими деньгами… Средств никаких не было. Средства я добывал тем, что я сам лично бегал по Москве и находил — где тысячу, где пятьсот, где 2 тысячи керенских денег. Вот какой был первоначальный бюджет. «Организация росла, росла гораздо быстрее, чем я ожидал, чем я мог надеяться, и, конечно, этих денежных средств ни в какой мере не хватало». (В это время Масарик прислал ему 200 тысяч керенских, которых упоминалось выше.) "Вот они-то и спасли организацию. Они дали ей возможность развиваться и придти в такое положение, когда она своей численностью и организованностью заинтересовала французов. «Не я пошел искать французов, а они меня разыскали и начали свою помощь: сначала дали 20 — 40 тысяч, потом эта цифра возрастала. Больше денег ниоткуда не поступало: частные пожертвования были мелки, не более 2 — 3 тысяч. От чехов денег больше не получали.

„Персонально из Союза вел переговоры с французами главным образом Деренталь. Я лично видел раза 2, может быть 3 — 4 раза, Гренара и Лаверна… Французы давали деньги мне, в мое распоряжение… Французский чиновник обыкновенно приносил деньги туда, куда я указывал, и вручал лично мне. Сначала суммы не определялись, просто говорилось, что не можем вести дело, потому что нечем существовать, и были поступления сорок тысяч, сто тысяч и т. д…. Организация развивалась довольно быстро, и ее развитие требовало все большего и большего количества средств. Французы знали все ее развитие. Следили очень внимательно за ее ростом и поддерживали ее, присылая с ее ростом и более значительные суммы… А потом, когда речь шла о восстании (Ярославль, Рыбинск и другие), то специально на восстание французы дали, если не ошибаюсь, 2 миллиона сразу“.

С правыми эсерами Союз работал в полном контакте. „Не договариваясь практически, мы были более или менее осведомлены о том, что делается друг у друга… Борис Моисеенко был представителем для нас от с.-р., и все переговоры я вел с ним“, — говорит Савинков[9].

К концу мая Союз так вырос, что его размеры не позволяли уже оставаться в подпольи. Савинков первоначально думал о выступлении в Москве. Выступление было назначено на 1 — 2 июня, и к этому времени велись подготовления. В одном из приказов центрального штаба к начальствующим лицам Союза предписывалось: „Озаботиться изучением Москвы в смысле точного знания, в каких домах находятся учреждения, силы и оклады противника, выяснить, по каким дорогам легче и возможней стянуть в Москву войска и какая форма группового передвижения наиболее применима: группа рабочих, грузчиков, артистов, мешечников, сколько дней езды к месту назначения, иметь ли при себе провиант и на сколько дней…“. Однако выступление в Москве по неизвестным причинам было отменено и решено было эвакуировать часть организации в Казань. Белогвардейские источники говорят о причинах эвакуации следующее: захватить Совет народных комиссаров и важнейшие стратегические пункты в Москве было тогда нетрудно, но продержаться невозможно, во-первых, ввиду значительности советских отрядов и, во-вторых, ввиду невозможности прокормить население столицы, так как транспорт был разрушен. Новая власть скоро бы потерпела крах. Оставление организации в бездельи грозило ей распадом, и штаб разработал и принял план захвата Казани. Савинков говорит[10], что „отдал распоряжение об эвакуации части членов организации в Казань, которая была еще в ваших (большевистских. — В. В.) руках, на тот предмет, чтобы при приближении чехов поднять там восстание“.

Были намечены воинские части для эвакуации, посланы квартирьеры в Казань. Всего предполагалось переправить 500—700 человек. Едущим на разведку квартирьерам выдавали при поездке 400 рублей и на наем помещения 2000 рублей; кроме того он получал 400 рублей на семью, 150 рублей — подъемных и обмундировочных — 100 рублей, пользовался квартирным довольствием.

Была составлена особая инструкция, которой должен был руководствоваться каждый эвакуировавшийся член Союза. В ней между прочим говорилось: „Важным условием является внешний вид передвигающегося. Не должно быть никаких внешних признаков офицера (бриджи, галифе, френчи)… Все должны быть одеты возможно проще и даже неряшливо. Никаких политических разговоров не вести. По прибытии на место соблюдать строгую конспирацию и продолжать разыгрывать прежнюю роль (крючник, артист, мешочник)“.

В разгар эвакуации, в ночь на 30 мая, Всероссийской чрезвычайной комиссией был арестован явочный штаб Союза в Москве и через него до 100 членов Союза. Там же были захвачены план эвакуации в Казань и документы о существовании Союза и подготовлении выступления в Казани. Благодаря показаниям некоторых арестованных Всероссийской чрезвычайной комиссии удалось проникнуть в казанскую организацию, и весь казанский штаб был целиком заарестован, в том числе и генерал Попов. Однако разгромить организацию не удалось. Савинков пишет[11]: „Перхуров, Дикгоф-Деренталь, доктор Григорьев и полковник Бреде были целы, это дало возможность продолжать дело“. Только с подавлением поднятого Союзом защиты родины и свободы восстания в Ярославле Союз получил сокрушительный удар и перестал существовать, а большинство его членов перекочевало к чехословакам.


Союз и восстания на Волге

[12]

Союз защиты родины и свободы, являясь самой крупной подпольной офицерской организацией, поднял в начале июля ряд крупнейших восстаний по приказу союзников. Савинков о союзном плане восстаний рассказывает: "Я первоначально думал о выступлении в Москве… Может быть, именно на этом плане я бы окончательно и остановился, если бы французы, в лице консула Гренара и военного атташе генерала Лаверна, которые действовали от имени французского посла Нуланса, не заявили мне о том, что… будет высажен англо-французский десант со значительными силами в Архангельске.

"Они мне заявили, что будет свергнута ваша власть… Для этого нужно, мол, сделать вооруженное выступление по такому плану: занять верхнюю Волгу, англо-французский десант поддержит восставших, и эта верхняя Волга будет базой для движения на Москву. Вот каков был план… Десант в Архангельске, восстание на верхней Волге, Муром — только потому, что там в это время была Ставка, а потом уже с верхнего течения Волги — дальше на Москву… Я говорил и о Вологде, но там у нас было очень мало сил… И французы нам говорили, что с Вологдой они сами справятся… Предполагалось: Рыбинск, Ярославль, Кострома, Муром… «Я, обдумав этот план… готов был забраковать его… мне не казалось, что у нас есть достаточно сил… я себе говорил, что разумнее перевести организацию, хотя бы частично, в Казань и поднять там восстание при приближении чехов. Но через Гренара мне была прислана телеграмма Нуланса из Вологды, в которой он категорически подтверждал, что десант высадится между 5 и 10 июля, и категорически меня просил начать восстание на верхней Волге именно в эти дни, а не в какие-либо другие, ибо иначе может случиться так, что „десант высадится, а вы еще не выступили“. Вот эта-то телеграмма и заставила меня выступить»[13]. Савинков изображает причину выступления как результат лойяльных переговоров с французами, стесняясь, видимо, признать факт, что он и его организация были просто содержанками французов и поэтому всецело от них зависели. Более верную картину взаимоотношений Союза с союзниками, а также причину восстаний, поднятых Союзом, рисует в своих показаниях Маршан[14]. Он говорит: «Когда .Нуланс приехал (в конце мая или в начале июня) в Москву, он вел переговоры с рядом политических деятелей, между прочим через Гокье с Савинковым. Последний просил увеличить ему кредит, и Нуланс через Гокье сказал: „Передайте ему, что пока он не докажет наконец, что он, по крайней мере, имеет где-нибудь людей, способных итти на бой, я ему больше ни одного су не дам“. Савинков настаивал на ускорении высадки союзных войск в Архангельске, а французское посольство подталкивало на активные действия антисоветские организации обещанием союзнической вооруженной поддержки. Белые организации, которые, очевидно, чувствовали свою слабость, наоборот, хотели выиграть время и ждали высадки союзников. Нуланс требовал, чтобы Савинков начинал. Для союзников нужен был предлог — „народное восстание“. Тогда Савинков, видя что нет возможности получать дальше кредиты, через Гокье передал Нулансу, что он может поднять восстания Ярославле и других городах. Все это я передаю со слов Гокье». Говоря далее о восстании, Савинков жалуется, что союзники в это время десанта не сделали. «Они нас совершенно обманули. Мне очень трудно допустить, чтобы Нуланс — посол — не знал, будет ли десант .в Архангельске или нет, и я не знаю закулисной стороны, но мне думается, что здесь со стороны французов было скорее сознательное введение меня в заблуждение, чем что-нибудь иное. Я думаю, что Нулансу и французскому правительству по разным соображениям, может быть, нужно было иметь право сказать, что против вас ведется вооруженная борьба, сослаться в этом отношении на какой-либо действительно-выдающийся факт».

Указывая дальше на то, что время выступления, на котором настаивали союзники, совпадает с лево-эсеровским выступлением в Москве, Савинков делает предположение, что «французы знали о том, что левые эсеры будут выступать, о чем мы, повторяю, не знали, потому что мы имели контакт с правыми эсерами, а с левыми эсерами мы контакта не имели. И французы, зная, что левые эсеры будут выступать в Москве, наши силы перебросили сознательно на верхнюю Волгу, старясь приурочить время выступления нашего и их приблизительно к одному и тому же моменту» [15].

Во всяком случае Союз защиты родины и свободы согласился поднять восстание, и «специально на восстание французы дали, если не ошибаюсь, два миллиона сразу», — говорит Савинков. Торг состоялся, и после этого надо было получить санкцию на предполагавшееся восстание от «Национального центра», политически возглавлявшего Союз. Но так как последний был также на содержании у союзников, то здесь разногласий не получилось. Савинков показывает: "Я просил Национальный комитет рассмотреть это дело и высказать свое мнение: взять ответственность или не брать. Национальный комитет выдвинул из своих рядов так называемую военную комиссию, которую я допустил на заседания нашего штаба и члены которой присутствовали при всех моих предварительных распоряжениях и были совершенно в курсе всех планов. Эти лица доложили «Национальному центру» о том, что они знали, и «Национальный центр» взял на себя ответственность за Ярославль и сказал: да, в этих условиях начинайте восстание.

«Я уехал в Ярославль поднимать восстание не по личной своей воле, а с санкции „Национального центра“. Когда же это дело окончилось неудачей, „Национальный центр“ отказался от той санкции, которую он дал. Я явился, таким образом, политическим козлом отпущения… Да, я подготовил. Да, я организовал. Да, я лично участвовал. Но политическая санкция была не моя, а коллегии лиц, которая в то время, быть может, претендовала на руководство судьбами России в будущем». Непосредственно об организации восстания Савинков сообщает [16]: «Я назначил доктора Григорьева начальником Муромского отряда, полковника Перхурова — начальником Ярославского отряда и полковника Бреде — в Рыбинск. Так как в Рыбинске имелись артиллерийские склады, а Ярославль был без артиллерии, то ясно было, что для того, чтобы удержать Ярославль до прихода десанта, нужно было не только взять Рыбинск, но и укрепиться в нем. Поэтому главное мое внимание было обращено на Рыбинск. Нужно вам сказать, что в Ярославле, Рыбинске и Костроме у нас были свои организации, довольно многочисленные, приблизительно в 300—400 человек каждая… Однако я считал, что этого недостаточно. Поэтому я довольно значительные силы московской организации распределил таким образом: часть я эвакуировал в Казань… часть я направил в Ярославль и часть — в Рыбинск». Сам Савинков поехал поднимать восстание в Рыбинок. По дороге совместно с Дикгоф-Деренталем он заехал в Ярославль и там вместе с полковником Перхуровым разработал план восстания в Ярославле.


Ярославское восстание

[17]

Предварительно восстания в Ярославле местное отделение Союза провело работу по насыщению советского аппарата своими членами.

Так членами Союза были: местный помощник начальника артиллерийского склада, комиссар милиции прапорщик Фалалеев, который подобрал соответствующий персонал в милиции, командир советского конного отряда, начальник команды мотоциклистов — бывший юнкер Ермаков, инспектор уголовной сыскной милиции Греков, командир авто-пулеметной роты Супонин и ряд других ответственных работников местного советского аппарата.

Ярославль принадлежал к тем городам, где среди оборонческих партий первую скрипку играли меньшевики. И городская дума и земство находились здесь в руках меньшевиков. Председателем местного Комитета меньшевиков был Иван Тимофеевич Савинов, товарищем председателя — Богданов-Хорошев и секретарем — Пастухов. Таким образом ближайшими и наиболее активными помощниками Союза здесь явились местные меньшевики и их лидеры. Председатель меньшевистского Комитета И. Т. Савинов не раз участвовал на заседаниях Союза по поводу предстоящего выступления. Богданов-Хорошев, который на суде Военно-революционного трибунала всячески стремился выгородить себя и местную группу, как непричастных к восстанию, все же проговорился и рассказал о похождениях председателя меньшевистского Комитета так[18]:

«4 июля вечером, в 5 часов у нас было обычное собрание Комитета партии… На собрании Комитета председатель нашего Комитета И. Т. Савинов говорит буквально следующее: „Товарищи, я должен вам дать сообщение внеочередное и весьма важное. Я только что был на собрании группы лиц, которые предполагают выступить в Ярославле против местного Ярославского коммунистического совета… Я был приглашен с.р. Локтевым“. С.-р. Локтев были связующим звеном между с.-р. Комитетом и Комитетом меньшевиков для информации… На мой вопрос, кто был на этом совещании, он указал, что был будто бы Борис Савинков, затем полковник, фамилии он не сообщил (очевидно, Перхуров. — В. В.), потом к.-д. Кижнер, член управы, гласный Ярославской думы… Резолюция (по поводу этого сообщения меньшевистского Комитета. — В. В.) была вынесена такого содержания: „Выслушав доклад тов. Ивана Тимофеевича Савинова о готовящемся в Ярославле выступлении, Комитет Российской социал-демократической рабочей партии меньшевиков, согласно программе и тактике партии и, кажется, директивам Центрального комитета, отказывается от какого бы то ни было активного участия в этом выступлении, сохраняя за собой нейтралитет“. Потом… было добавлено: „оставляя за собой свободу действий“. При чем сейчас же было решено организовать рабочие дружины для охраны города, порядка и безопасности и поручить И. Т. Савинову, как председателю Комитета, отправиться вновь на это совещание и выяснить точно характер этой группы».

Таковы показания Богданова, который не смог скрыть на суде факт предварительного сговора Союза с местными меньшевиками. Перхуров же, глава восстания, прямо говорит[19]: «После возвращения обратно в Ярославль (перед восстанием. — В. В.) ко мне пришел… Савинов, который сказал, что можно рассчитывать совершенно свободно на 2 000 человек рабочих, дело только за оружием».

О плане восстания Перхуров показывает: «План действий был таков: в первую голову захватить артиллерийский склад, снабдить рабочих оружием и патронами, для чего к назначенному часу они должны доставить к складу вагоны, пополнить недостающее вооружение в самом Ярославле, переслать оружие для вооружения крестьян на местах. Из числа легких орудий, имевшихся на складе, можно было рассчитывать использовать после захвата только 2, 3 зарядных ящика ввиду недостатка людей и лошадей. Лошадей предложено было взять из ассенизационного обоза, расположенного вблизи артсклада. К этому времени на сборный пункт к артскладу должна была прибыть авторота с броневиком и автомобилями, вооруженными пулеметами, для получения недостающих патронов и пулеметов. После этого все должны были двинуться в город к помещениям, занятым войсковыми частями, войти в них, пользуясь предрассветным сном и небрежным охранением, по возможности без шума и предложить сдать оружие».

Само выступление, начавшееся 6 июля в 2 часа утра, Перхуров в своем показании на суде рисует следующим образом:

«Я в назначенные часы отправился на сборный пункт и сидел в канаве между артиллерийским складом и кладбищем, делая подсчет. Прибыл полковник Лебедев, он всем уведомления разослал, но винтовки приказал не приносить, так что мы оказались фактически с голыми руками. Затем постепенно приходили люди, не помню, сколько собралось, но оказалось больше того количества, которое я назначил как минимальное. Затем мы поджидали автомобиля из дивизиона. Он не прибывал. Я решил брать артиллерийские склады. У нас всего оружия было только 12 револьверов. С этим оружием мы решили брать склад. Пошли и взяли его без одного выстрела и без всякого сопротивления. Отсутствие дисциплины, за которую мы ратовали, в этом отношении дало свои результаты. Часовые с нами разговаривали, мы сказали им, -это мы, и предложили сдать оружие и отходить в сторону. Нас было Человек 108—110. Караул был человек 40, даже более — человек 50. Вошли в склад, стали разбирать оружие… Бросились к обозу. Мы могли запрячь только два орудия. На большее количество лошадей рассчитывать не было возможности. Когда людей выстроили, поставили у склада свой караул для наблюдения за всеми подходами к нему. Времени, назначенного для выхода броневого автомобиля, прошло много больше. Тогда я обратился к собранным людям с таким заявлением: высказал им сомнения, которые одолевали меня относительно броневого дивизиона, и предложил им на выбор, что они хотят, итти ли захватывать Ярославль или отправиться в Рыбинск, к чему я лично был склонен, потому что там наша организация более сильна. Все заявили: „Пойдем брать Ярославль“. Я распределил людей по назначению и сам с оставшимися 30 человеками отправился в город. В самый интересный момент появился броневой дивизион… При входе в город с левой стороны тянулись заборы, и тут показались скачущие всадники человек 40 — 50. Я расставил цепь… предложил им сдать оружие и присоединиться к нам или итти по домам. Часть их присоединилась сейчас же. Все оружие было сдано, до карманных револьверов включительно. Это оказалась конная милиция… Разослав отряды к намеченным пунктам, я с резервом, который составлял 30 человек, штабом и двумя орудиями пришел в центр города — в гимназию… Когда пришли в Корсунскую гимназию, там оказалось, нас ждут с донесением, что занят дом Лопатина, и город находится в наших руках».

Рабочие, на которых, согласно обещанию Савинова, рассчитывал Перхуров, не выступили ему на поддержку. Напрасно расточал перед ними свои ораторские таланты товарищ председателя меньшевистского Комитета Богданов. Митинг железнодорожников, на который он прибыл в первый же день восстания непосредственно из штаба Перхурова и по поручению своего Комитета, выслушал его, но на призывы не откликнулся. В своих показаниях Богданов скромно говорит, что не знает точно цифры рабочих, записавшихся по его призыву в дружины. По другим источникам цифра эта была немного более ста человек. Но, видимо, и они не дошли до штаба Перхурова, ибо последний в своих показаниях сообщает: «К вечеру того дня первого дня восстания. — В. В.) запись добровольцев достигла 6 000 человек, несмотря на то, что из рабочих в первый день переворота прибыло только несколько десятков человек». Да и те, как видно из дальнейших показаний Богданова, тотчас вернулись обратно.

1-й советский полк, обещавший Перхурову сначала нейтралитет, выступил, однако, на стороне красных. И лишь броневой дивизион под влиянием своих белогвардейских начальников перешел на сторону Перхурова.

Красные, в первый момент застигнутые врасплох, быстро оправились и отбили у Перхурова в первое же утро восстания назад артиллерийский склад, получив в свои руки таким образом 6 орудий и боевые припасы. У белых в руках остался лишь маленький ярославский арсенал. Кроме того, красные укрепились на вокзале, в предместьях его и в западной окраине города с автомобильными и инженерными складами. От белых, которые заняли всю центральную часть города, их отделяла Волга. Начались бои.

Перхуров выпустил приказ No 1, где заявлял, что «он вступил в командование вооруженными силами и во временное управление гражданской частью в Ярославском районе… на основании полномочий, данных ему главнокомандующим северной добровольческой армии, находящейся под верховным главнокомандованием генерала Алексеева». В следующем приказе он мобилизовал всех офицеров, угрожая неявившимся наказанием по условиям военного времени. Участникам восстания Перхуров платил по 100 рублей в день.

В постановлении, опубликованном за подписью Перхурова от 13 июля 1918 года[20], уничтожались не только все декреты советской власти, но и все постановления правительства Керенского о губернских и уездных комиссарах, о земельных комитетах, о милиции и проч. Власть в губерниях и уездах передавалась старому земству, а в деревнях — волостным старшинам. Судебная власть передавалась старому окружному суду и мировым судьям.

Кроме того, Перхуров организовал гражданское управление, во главе которого поставил (председателя местного Комитета меньшевиков — И. Савинова. Его Перхуров возвел в чин «заместителя, помощника главноначальствующего по гражданской части, члена управления». «Главноначальствующим» Перхуров величал себя. В гражданском управлении работали в качестве членов еще к.-д. Кижнер, помещик Черносвитов и меньшевик Дюшенен. Последнего Перхуров тотчас восстановил в чине губернского комиссара, который он занимал при Керенском.

Савинов и Перхуров опубликовали за своими подписями лживый и крикливый листок[21]. В нем они писали, что переворот произошел по всему Поволжью, что Москва окружена тесным кольцом восставших. Обещали полную свободу частному капиталу и, обрушиваясь ругательствами на советскую власть, призывали население записываться в добровольческую армию. Видимо, наборщики отказывались печатать это воззвание, так как в своих показаниях Богданов рассказывает, как ему было специально поручено снести это воззвание в земскую типографию и уговорить рабочих его напечатать, что он и исполнил, употребив весь свой меньшевистский авторитет. Затем Перхуров приказом организовал городскую управу, куда назначил в качестве городского головы инженера-меньшевика Абрамова, меньшевика Мешковского, к.-д. Соболева, к.-д. Горелова, купца Каюкова и др. Кадетско-меньшевистская управа, в свою очередь, также обратилась с воззванием к населению, где в «православном» стиле писала[22]: «Уже 9-й день ведет свою героическую борьбу с наседающим на него со всех сторон противником Ярославский отряд северной добровольческой армии… нужно верить, что бог спасет нашу родину… Бог поможет нам и Ярославлю с его святынями, и от него пойдут здоровье и сила в тело нашей несчастной родины. Да здравствует всенародно,. законно избранное Учредительное собрание! Ярославский отряд северной добровольческой армии и городская управа. 15 июля 1918 года». Однако господин «бог» не помог ярославским меньшевикам и кадетам, не помог и крестный ход, который устроило местное духовенство по городу с молебствиями о даровании побед белой гвардии. На третий день красные отряды настолько сорганизовались, что начали артиллерийский обстрел той части города, где засели белые. Поднялись пожары. 2 орудия, которые белые успели захватить из артиллерийского склада, были у них скоро подбиты. Пострадала и гимназия, где первоначально пристроился белый штаб, который вследствие этого был перенесен в здание государственного банка.

Между тем в первое же утро восстания белая свора стала расправляться с местными коммунистами, советскими работниками и рабочими. Выяснивши из документов, найденных в Совете, адреса активных работников, белые начали обход квартир и расправу тут же на месте. Председатель городского исполкома, тов. Закгейм был убит у себя на квартире; и труп его в течение нескольких дней валялся на улице и подвергался издевательствам. Тотчас после ареста был расстрелян председатель губернского исполкома и военный комиссар округа Нахимсон. Труп его возили по городу на извозчике, потешая местную буржуазию.

Всего было тотчас по перевороте арестовано свыше 200 человек. Из них 109 человек были посажены на баржу с дровами, залитую на дне водой. С субботы 6 июля и до 18-го — 12 дней — им не давали никакой пищи. Два раза за это время им приносили, на баржу по 2 хлеба на 109 человек, при чем приносившие этот хлеб милиционер и какая-то «барышня», под видом сестры милосердия, ломали этот хлеб на кусочки и как собакам бросали с лодки на баржу.

Когда начался обстрел города артиллерией, белогвардейцы переводили баржу в места, наиболее подвергающиеся обстрелу. Благодаря этому было убито трое и несколько ранено. Наконец, пленники улучили момент, когда патруль куда-то скрылся, и, оборвав веревки и снявшись с якоря, пустили баржу по течению. В них начали стрелять отчаянно и белые и красные. В конце концов им удалось сообщить красным, что это свои, и они пристали к их берегу. (Дня за 2 до побега из среды пленников были вызваны по списку 22 человека ответственных работников и с ругательствами и пинками отправлены на расстрел. Так показывала белая контрреволюция свое звериное лицо, зная, что только путем зверств и устрашения она может удержать свое господство.

Между тем на помощь ярославским отрядам Красной армии и Красной гвардии спешили подкрепления из Москвы, Костромы, Рыбинска и Вологды. Бои продолжались 16 дней. В городе от артиллерийского обстрела начался Сильный пожар, быстро охвативший целые кварталы.

20 июля красное командование издало следующий приказ:

«Чрезвычайный штаб ярославского фронта объявляет населению города Ярославля: Всем, кому дорога жизнь, предлагается в течение 24 часов со дня объявления сего оставить город и выйти к Американскому мосту. Оставшиеся после указанного срока в городе будут считаться сторонниками мятежников. По истечении 24 часов пощады никому не будет, по городу будет открыт самый беспощадный ураганный артиллерийский огонь из тяжелых орудий, а также химическими снарядами. Все оставшиеся погибнут под развалинами города вместе с мятежниками, предателями и врагами революции, рабочих и беднейших крестьян». Центральная часть города быстро опустела от жителей, вместе с ними побежали и переодетые офицера, составлявшие главную массу армии белых. Красные войска начали быстрое продвижение в город. Увидав, что дело плохо, Перхуров с 50 офицерами еще ранее бежал на пароходе под предлогом вылазки[23]. Небольшая часть «головки», не смогшая распылиться, вошла в связь с германскими военнопленными офицерами и с их помощью решила прибегнуть к следующей уловке. Генерал Карпов, командовавший белыми после бегства Перхурова, вооружил военнопленных немцев и «сдался им в плен», с условием, что они переправят белых офицеров в Германию и тем спасут от заслуженной кары со стороны советской власти. Классовая солидарность с русскими дворянскими сынками оказалась сильнее империалистической вражды, и немецкие офицеры согласились на предложенный маскарад.

Группа, сдавшаяся в «плен», состояла из 57 офицеров.

Немецкие военнопленные офицеры заперли их под своим караулом в театре, и навстречу красным войскам лейтенант Балк, командовавший .военнопленными, выпустил следующее воззвание: «Допущенная на основании Брестского договора правительством Русской федеративной республики и уполномоченная тем же правительством германская комиссия No 4 в Ярославле имеет честь оповестить следующее: 1) штаб Ярославского отряда северной добровольческой армии объявил 8-го сего июля германской комиссии No 4, что добровольческая армия находится с Германской империей в состоянии войны. Так как военные операции не привели к желательным результатам, и дабы избегнуть дальнейших разрушительных бедствий, Ярославский отряд северной добровольческой армии 21 июля 1918 года предложил германской комиссии No 4 сдаться ей и выдать свое оружие. Германская комиссия No 4 приняла предложение. 2) Комиссия передает штаб в качестве военнопленных Германской империи своему непосредственному начальству в Москве, где дано будет все дальнейшее. Германская комиссия No 4 располагает сильной боевой частью, образованной из вооруженных военнопленных, и займет для поддержания спокойствия в городе Ярославле до получения решения из Москвы положение вооруженного нейтралитета. Для соблюдения порядка и восстановления нормального течения жизни комиссия окажет по возможности мирному населению должную поддержку.

Да займутся обыватели многострадального города вновь своими делами и заживут с полной надеждой на лучшее будущее! Ярославль, 21 июля. Председатель германской комиссии No 4 лейтенант Балк».

Однако перемена «ориентации» не спасла белых повстанцев. 21 июля красные взяли Ярославль. Балку был предъявлен ультиматум немедленно выдать белых. И вслед за этим отряд военнопленных был разоружен.

Восстание белой гвардии стоило рабочим и жителям Ярославля колоссальных жертв убитыми и ранеными. Кроме того оно принесло и другие бедствия. От города, прежде богатого историческими памятниками, почти ничего не осталось. Выгорела вся сплошь деревянная часть города, вся торговая часть; погибло все, кроме куска центра и привокзальной части города. Убытки, причиненные пожаром, по неполным данным оценивались в несколько десятков миллионов рублей. Тысячи семейств трудящейся бедноты вынуждены были ютиться в землянках под досчатыми навесами. Виновники этих бедствий — агенты Антанты и Союз защиты родины и свободы — смогли поднять восстания, лишь пользуясь той мягкостью, которую проявлял победивший рабочий класс к своим врагам.

Ярославское восстание явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения. И «Правда о нем писала[24]: "В Ярославле убиты восставшими белогвардейцами Доброхотов… Закгейм… Нахимсон… Убиты самые стойкие, испытанные борцы пролетарской армии… Контрреволюция метит в самое сердце пролетариата, она поражает его мозг… Когда в ее руки попадают вожди пролетариата, — их истребляют без всякой пощады, без всяких колебаний… Когда мы победили в октябрьские дни восставших белогвардейцев, мы великодушно отпускали тысячи юнкеров и офицеров на все четыре стороны, как только стихала острота непосредственных боевых столкновений. Мы судили Пуришкевича и его соучастников по офицерско-юнкерским мятежам, и Пуришкевич остался цел и невредим. Он даже на свободе сейчас. Я не сомневаюсь, что этот гад где-нибудь вынырнет еще на гребне белогвардейской волны и заплатит за наше великодушие кровавой расправой. Краснов, тоже помилованный великодушными победителями, платит сейчас свинцом всем, кто в его лапы попадает…

"Буржуазия через своих агентов пытается размягчить наши сердца криками о смертной казни. Пусть заливаются попы ханженскими елейными речами… Товарищи ярославцы! мы ждем от вас ответа: сколько сотен гадов и паразитов истребили вы за эти три драгоценные жизни наших друзей? Поп, офицер, банкир, фабрикант, монах, купеческий сынок — все равно. Ни ряса, ни мундир, ни диплом не могут им быть защитой. Никакой пощады белогвардейцам! Помните, что сказал V Всероссийский съезд советов: «Массовым террором против буржуазии должна ответить советская Россия на все преступления врагов народа». 10 или 11 июля была расстреляна в Москве первая группа заговорщиков в 18 человек. В нее вошли арестованные 30 мая члены Союза защиты родины и свободы. Среди них были: 1) Сидиров-Аваев (командир штаба 2-го полка Союза защиты родины и свободы; у него найден план организации Союза, 7 000 руб. денег, пароль для казанской организации; служил в Москве в продовольственной милиции); 2) Парфенов-Покровский, Б. Е. (был в Москве начальником продовольственной милиции); им был украден шифр Московского военного комиссариата и т. д.); 3) Душан (или Душак), Иван Егорович (командир 2-го батальона 2-го полка Союза); 4) Белоусов (состоял начальником разведки и шпионажа при штабе; при обыске у него найден список всех телефонов и проводов советских учреждений, список армейских и других военных частей, сведения о передвижении этих частей, еженедельные сводки расположения советских воинских частей и проч.); 5) генерал Попов, Иван Иванович (арестован в Казани; при обыске найден склад оружия, около 50 винтовок, и список белогвардейцев); 6) Розенфельд-Розанов, Л. И. (был командирован Союзом в Казань для приискания квартир); 7) Виленкин, А. В.; 8) Ольгин (Герцен), В. А.; 9) Коленко, В. А.; 10) Львовский, А. С.; 11) Флеров, Г. Е.; 12) Рубис, К. П.; 13) Никитин, Н. И.; 14) Жданов, С. А. и др. Кроме того после подавления ярославского восстания был впервые применен массовый террор к его участникам и руководителям.

Восстание в Рыбинске

Разгром белогвардейского восстания в Ярославле в некоторой степени был обусловлен неудачным выступлением Союза в Рыбинске, где были большие запасы боевого снаряжения и артиллерии. Туда, как в главное место восстания, приехал сам Савинков. Тайная офицерская организация насчитывала здесь до 400 человек офицеров, а большевистский гарнизон был немногочисленным, так как Красная армия отправилась на чешский фронт. По плану Союза Перхуров, захватив Ярославль, должен был там держаться до подвоза артиллерии из Рыбинска.

О восстании в Рыбинске Савинков сообщает[25]: «Из Ярославля я с Дикгоф-Деренталем проехал в Рыбинск, где застали полковника Бреде. 7 июля мы узнали, что Ярославль в руках полковника Перхурова, в ночь на 8-е я приказал выступить в Рыбинске. Наш штаб был в квартире одного торговца на окраине; жил я у другого торговца. В 1 час ночи раздался первый выстрел; в 2 часа бой в сущности был проигран… Мы были преданы. Большевики узнали наши сборные пункты».

Планы заговорщиков открыл большевикам один из членов местной организации. Пришедшие ночью к артиллерийским складам отряды попали в засаду, — часть складов была захвачена, но воспользоваться ими не удалюсь. Понеся большие потери, белые к утру ушли за город. Штаб их с Савинковым во главе бежал в деревню и скрывался некоторое время у рекомендованного им рыбинской организацией купца, сын которого состоял в Союзе и был ранен во время боя.

Известить Перхурова о неудаче в Рыбинске Савинков не смог. Но он бросил все уцелевшие силы в тыл красных, которые осаждали Ярославль. По его словам, они взорвали пароход, шедший с большевистскими войсками по Волге, взорвали поезд со снарядами, направлявшийся в Ярославль, и испортили в нескольких местах железнодорожный путь между Ярославлем и Бологое. Так кончилось выступление в Рыбинске. Отделение Союза в Костроме, которое должно было выступить, не выступило совсем.

Восстание в Муроме

Союз защиты родины и свободы существовал в Муроме с мая месяца. Он поднял восстание, согласно распоряжению от московского штаба, вечером 8 июля. Целый ряд членов Союза служил в местных советских учреждениях[26] и облегчил ему захват города. Почти одновременно были захвачены оружие в караульной роте, арсенал, одно трехдюймовое орудие, военный комиссариат, местный Совет, вокзалы и т. д. К ночи Муром был занят восставшими, и начались аресты коммунистов и советских работников.

9 июля было единственным днем господства белых; Во главе штаба восставших стояли Д. С. Григорьев[27], который именовал себя в воззваниях: «временно исполняющий обязанности уполномоченного правительства, представитель центрального штаба при восточном отряде», и Н. Сахаров, называвший себя «командиром восточного отряда северной добровольческой армии». Эти два чина успели выпустить за своими подписями 4 воззвания[28]. Первое называлось: «Приказ No 1». В нем сообщалось, что войсками северной добровольческой армии командует бывший военный министр Б. В. Савинков, а верховное командование принадлежит генералу Алексееву. Следующее воззвание призывало старые городские и земские думы возобновить свою деятельность, отменяло хлебную монополию и объявляло свободную продажу хлеба. Третье воззвание к рабочим и крестьянам было опубликовано от имени Союза защиты родины и свободы, оно восхваляло подвиги чехословаков, говоря: «чехословаки — истинные республиканцы и служат тому же святому делу, что и мы», обрушивалось бранью на Совет народных комиссаров и призывало к его свержению. И четвертое воззвание являлось извлечением из устава «северной добровольческой армии»: оно восстанавливало чины, погоны, обязательную молитву и т. п.

По захвате города штаб тотчас мобилизовал всех офицеров и чехословаков, а также призвал добровольцев из населения. Сборным пунктам было помещение бывшего воинского начальника. Здесь записывались добровольцы, давались им белые повязки и оружие, а также сулилось рядовым по 300 рублей в месяц, а за время боев — по 30 рублей в день.

Духовенство, местная буржуазия и интеллигенция всеми мерами помогали восставшим. 9 июля днем в соборе было отслужено торжественное молебствие по случаю «освобождения города от большевиков».

Местные купцы бесплатно снабжали штаб продуктами, а епископ Митрофан Муромский, личный и семейный друг Сахарова, передал ему большой пакет денег, собранный местными богатеями, и свое благословление. Учителя среднеучебных заведений ловили на улице гимназистов и реалистов и уговаривали их записываться в белую гвардию. А местная группа правых эсеров записалась туда целиком. Рабочие массы после первых же приказов белогвардейцев заняли по отношению их резко враждебную позицию, несмотря на то, что белые пытались их подкупить и послали им грузовики с хлебом и мукою, расхищенными ими из местного продовольственного городского склада[29].

С восстанием Муром справился собственными силами. Местные коммунисты, рабочие железнодорожных мастерских и заводов, а также крестьяне окрестных сел и деревень, сорганизовавшись, прогнали белых из города к утру 10 июля. Преследуя их, они еще два раза их разбили, и остатки белых отрядов пешим порядком ушли в Казань.

Обвинительный акт Чрезвычайной комиссии говорил по поводу выступления:

«Выступление в Муроме произошло в тот момент, когда советская власть, бросив на фронт в бой с чехословаками за хлеб для голодающих и пролетарских центров почти все свои вооруженные силы, не имела под рукой войск, чтобы сразу же рассеять мятежников. И когда редеющие от потерь отряды рабочих и крестьян, почти лишенные командного состава, истекая кровью, протянули к бывшим офицерам руку, ища помощи, последние ответили гнусным предательским ударом в спину».

В ответ за то деятельное участие, которое принимала муромская буржуазия в восстании, местный Совет наложил на нее контрибуцию в 10 миллионов рублей, предложив ей уплатить деньги в 7-дневный срок.

Лево-эсеровское выступление

Заключение Брестского мира, а главное чрезвычайно тяжелое положение, которое переживало советское правительство в тот момент (оккупация Украины, наступление на Ленинград немцев, голод и т. д.), опять бросили левых эсеров в панику и в резкую оппозицию к Совету народных комиссаров.

Подчиняясь давлению буржуазных классов общества, которые подняли ужасный шум в своей и оборонческой прессе по поводу заключения Брестского мир, левые эсеры выступили также его решительными противниками. Ратуя за «революционную» войну с немцами, они рассчитывали заслужить признательность Антанты и русской буржуазии, т.-е. прекратить или ослабить гражданскую войну, раскаты которой приводили их в трепет. Это был решительный разрыв с авангардом пролетариата — с коммунистической партией, решительный поворот к буржуазной реставрации.

В знак протеста против заключения мира левые эсеры демонстративно выходят из Совнаркома, начинают кампанию срыва Бреста (срыва, о котором открыто мечтают в своей прессе буржуазия и оборонцы), и травлю большевистской партии. В то же время левые эсеры продолжали всеми мерами бороться против каждого решительного шага советской власти. В знак протеста по поводу казни адмирала Щастного[30] они отзывают своих представителей из Революционного трибунала, протестуют против исключения правых эсеров и меньшевиков из советов и т. д. Их усилия сорвать Брестский мир и вовлечь Россию в войну с Германией становятся в конце мая и в июне все настойчивей. Они не только указывают на исключительно тяжелые условия Брест-литовского договора, которые не скрывала советская власть, но начинают измышлять и распространять чудовищные слухи и подозрения, способные возбуждающим образом подействовать на народное воображение.

Их признанный вождь Спиридонова берет на себя в этом лжепускательстве главную роль. На открытом заседании крестьянской секции Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 30 июня М. А. Спиридонова выступила с речью, где заявила, что советская власть отправила недавно 36 вагонов хлеба для германцев, что немцы ультимативно потребовали у нас посылки в Германию на 2 миллиарда мануфактуры, и спешная реквизиция товаров, которую сейчас проводит советская власть, идет для этих целей. Не удовлетворившись этой сенсацией, она добавила, что немцы требуют с нас 300 миллиардов золотом и тогда только соглашаются разрешить советской власти провести на деле закон о социализации земли. Спиридонова совершенно сознательно пускала лживый слух, чтоб вызвать панику. В этом она сама в сущности созналась в тот же день на заседании съезда левых эсеров. В своем докладе, говоря о выходе левых эсеров из Совета народных комиссаров, она нашла это ошибочным шагом, доказывая, что если бы они не уходили оттуда, то[31] «могли бы узнавать все не так, как сейчас, пользуясь сенсационными слухами[32], тогда бы мы все знали».

Однако сенсация, которую Спиридонова поспешила пустить в оборот, носила определенно провокаторский характер. И «Правда» писала, что названные сообщения Спиридоновой настолько нелепы и лживы, что газета делает публично запрос Спиридоновой: говорила ли она это? Ответа, конечно, не последовало, и «Правда» 6 июля сделала следующее заявление в своей передовице: «Ритуальная легенда о 300 миллиардах золотом есть гнусная, бесчестная ложь, неслыханная грязная клевета, которую распространяет Спиридонова, также как и о мануфактуре. Советская власть привлекает Спиридонову за клевету».

Как относилась партия большевиков к брестским обязательствам, партия левых эсеров великолепно знала. На заседаниях III съезда левых. эсеров[33] Спиридонова сама докладывала[34]: «На III съезде советов… при своих частных разговорах с Лениным я ставила ему категорический вопрос, в какой степени он мыслит уступки по отношению к германскому империализму, и можно ли допустить хотя бы какие-либо отступления в нашем внутреннем процессе социалистических реформ. Тогда он обозвал всю партию и товарища Камкова в частности дураками за то, что мы допускаем, что Россия будет исполнять так или иначе договор, — что мы будем осуществлять его только внешне, что все существо его глубоко реакционное, направленное против советской власти, против русской революции, не может быть выполняемо»..

Какими мотивами руководился Центральный комитет партии социалистов-революционеров, желая сорвать Брест, видно опять-таки из доклада об этом Спиридоновой. Она говорила[35]: «Мы против войны и к войне народа не зовем… Мы зовем к тому, чтобы мирный договор… был разорван… В ответ будут репрессии по отношению к нам, и германские империалисты пришлют карательные экспедиции, — это наше спасение[36]. Карательные экспедиции в Украине создали восстание. Никакими лозунгами, никакими митингами мы не в состоянии поднять крестьянство, сейчас скашивающее хлеб, на отпор. И только тогда, когда карательными экспедициями будет покрыта вся Россия… будет создан стимул, заставляющий народ сопротивляться!».

Безнадежность и безобразнейший цинизм были, таким образом, теми мотивами, которые толкали левых эсеров на срыв Бреста. Они не сомневались, что крестьянство воевать не хочет, что крестьянство за Брестский мир. Только сорвав его искусственно, бросив на крестьян германские карательные экспедиции, думали они поднять крестьянскую массу на борьбу. Залить кровью и огнем русские деревни и вызвать этим партизанскую войну против немцев, — таков был план вождя левых эсеров Спиридоновой. План, очевидно рассчитанный на то, что если невооруженных, распыленных крестьян немцы «усмирят», то верхушка партии левых эсеров всегда успеет уехать за границу. Думая поднять крестьян против немцев, левые эсеры мечтали попутно легко расправиться и с партией большевиков.

В своей речи Спиридонова тогда же призывала: «Мы должны с уверенностью сказать, что нам удастся победить партию большевиков и заставить ее подчиниться нашей воле. Но для этого надо развить с огромной интенсивностью всю нашу работу, захватывать аппараты власти на местах».

Вопрос об убийстве Мирбаха и вооруженном выступлении был решен на заседании Центрального комитета партии левых эсеров 24 июня. Протокол заседания гласил[37]: «Центральный комитет левых эсеров интернационалистов… полагает, что необходимо в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Центральный комитет партии считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма». Одновременно с этим Центральный комитет партии постановил организовать для проведения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы трудовое крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддерживали партию в этом выступлении…

«Кроме этого постановлено подготовить к настоящей тактике партии все местные организации, призывая их к решительным действиям против настоящей политики Совета народных комиссаров.

„Что касается формы осуществления настоящей линии поведения в первый момент, то постановлено, что осуществление террора должно произойти по сигналу из Москвы. Сигналом таким может быть террористический акт, хотя это может быть заменено и другой формой. Для учета и распределения всех партийных сил при проведении этого плана Центральный комитет партии организует бюро из трех лиц: Спиридоновой, Голубовского и Майорова“.

Затем в протоколе говорилось, что партия левых эсеров ведет борьбу не против партии большевиков, а против ее политики; „однако“ ввиду того, что со стороны большевиков возможны агрессивные действия против нашей партии, постановлено: в таком случае прибегнуть в вооруженной обороне занятых позиций»…

Лица, на которых должен был обрушиться лево-эсеровский террор" были: граф Мирбах — германский посол в России, германский консул в Ленинграде и фельдмаршал Эйхгорн в Киеве. Стоял вопрос и об убийстве кайзера Вильгельма, но[38] «запрошенные об этом германские революционные социалисты дали отрицательный ответ».

Подготовка и мобилизация военных сил для предстоящего выступления начались тотчас после упомянутого решения лево-эсеровского Центрального комитета. В Ярославль из Москвы от имени крестьянской секции Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета был послан эсер Петров к начальнику ярославского гарнизона с предписанием (помеченным 1 июля) выдать 40 пулеметов с соответствующим. запасом лент, 1 000 винтовок со 100000 патронов к ним, 4 легких и одну гаубичную батарею, 10 000 ручных гранат. Характерно, что это разбазаривание ярославской Красной армии приурочивается как раз к готовящемуся выступлению там белых.

4 июля из Ленинграда в Москву в распоряжение главного штаба боевой охраны левых эсеров был командирован отряд дружины в 80 человек под начальством Терентьева[39]. 3 июля в Витебск посылается Петр Овсянкин для отправки оттуда в Москву 400 человек лево-эсеровских дружинников и т. д.

В самой Москве левые эсеры также приводят в боевую готовность свои немногочисленные силы. Так, сорганизованный после 2 июля левым эсером Орешкиным отряд особого назначения начинает усиленно запасать довольствие и обмундирование, предоставив ведомость, в три раза превышающую их настоящую численность (человек 200). Отряд при Всероссийской чрезвычайной комиссии, которым командовал левый эсер Попов, приводится им тоже в боевую готовность. 30 июня Попов требует снабжения довольствием отряда, указав также численность его в 1 000 человек, тогда как на самом деле там было только 600. Отношением от 2 июля он же срочно затребовал санитарные носилки, лубки и ряд медицинских принадлежностей в большом количестве, очевидно, предвидя возможность боевых «операций».

Приведенные отдельные штрихи из боевой подготовки левых эсеров к выступлению не являются исчерпывающей картиной, так как они написаны на основании случайных документов, которые попали во Всероссийскую чрезвычайную комиссию. Однако из них достаточно ясно видно, что Центральный комитет левых эсеров сразу приурочивал выступление к 5 — б июля. Был ли этот срок ими согласован. с союзниками, которые настаивали на обязательном выступлении савинковской организации в эти же дни, является исторически темным местом. Мы имеем по этому поводу пока лишь одно показание Савинкова, который говорит[40]: «Мне известно из французских источников, от того же Гокье и Гренара, что левые эсеры тоже получили помощь от французов… я вспомнил разговор, который я имел, кажется, с Гренаром. И Гренар мне говорил о том, что убийство Мирбаха было сделано через левых эсеров при известном участии французов. Он мне не говорил о том, что они дали денег левым эсерам, но если память мне не изменяет, то именно в таком контексте он касался убийства Мирбаха».

Срыв Бреста был санкционирован III съездом левых эсеров. Это видно из письма Спиридоновой IV всероссийскому съезду[41] левых эсеров. В нем она говорила: "Акт над Мирбахом — детище всей партии, постановление ее 3-го съезда о расторжении Брестского договора.

Об этом же упоминал и Карелин в своем докладе об июльском выступлении. Он подтверждал, что в резолюции III съезда левых эсеров было[42] «ясно сказано о срыве Бреста, правда, в условиях конспирации этого нельзя было яснее сказать». 4 июля открылся V съезд советов, который принес левым эсерам большое разочарование. Рассчитывая на свое большинство, они хотели поставить съезд перед совершившимся фактом срыва Бреста, свержения большевистской партии и тем увлечь за собой колеблющихся. Но они жестоко просчитались: из 1 132 делегатов с решающими голосами 745 принадлежали к партии большевиков и лишь 352 — к левым эсерам.

Видя, что съезд не пойдет на срыв Бреста, Камков, обращаясь к дипломатической ложе, где сидели германские представители, начал кричать, что «они (солдаты) не будут молчаливыми свидетелями того как рукой германского разбойника, рукой палачей, которые сюда явились, рукой тех мерзавцев, грабителей, разбойников»… (Шум не дал Камкову докончить.) При помощи заборной ругани «герой» Камков хотел спровоцировать срыв Бреста, в то время как два другие «героя» подготовляли свое покушение, использовав для этого аппарат Всероссийской чрезвычайной комиссии, куда их доверчиво пустила советская республика. Еще в 1917 году, после своего вступления в Совет народных комиссаров, левые эсеры потребовали ультимативно, чтобы товарищем председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии был назначен член их партии Александрович. Советская власть открыла им возможность там работать. Таким образом в аппарат ответственнейшего органа пролетарской диктатуры был допущен ряд лево-эсеровских работников. К июлю там, кроме Александровича, Блюмкина, Андреева, работали левые эсеры: Попов, Емельянов и др. Пользуясь своим положением, товарищ председателя ВЧК Александрович захватил в аппарате и передал на организацию восстания своему Центральному комитету 500 000 рублей.

Убийство Мирбаха было поручено совершить Я. Г. Блюмкину. В аппарат ВЧК он поступил в первых числах июня. Он был на должности заведующего немецким шпионажем, т.-е. стоял во главе отделения по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною его деятельностью. «В моем отделе, — говорит тов. Лацис в своих показаниях[43], — я Блюмкину не давал ходу. Единственное делю, на котором он сидел, это — дело Мирбаха австрийского… (один из дальних родственников Мирбаха-посла. — В. В.). После первых жалоб на него со стороны его сотрудников я решил его от работы удалить. За неделю до 6 июля Блюмкин уже у меня в отделе не числился… и был оставлен без определенных занятии. Блюмкин дней за десять до покушения хвастался, что у него на руках полный план особняка Мирбаха… Блюмкин набирал служащих сам… Он особенно настаивал на устройстве фотографии при его отделении и рекомендовал своего фотографа Андреева. Андреев за неделю до покушения тоже покинул работу, заявив, что Центральный комитет эсеров командирует его на другую работу».

Вот эти два лица и явились исполнителями воли своего Центрального комитета. Около 2 часов дня 6 июля Блюмкин и Андреев явились в германское посольство с

поддельным удостоверением от Всероссийской чрезвычайной комиссии в том, что ему, Якову Блюмкину, члену Всероссийской чрезвычайной комиссии, и представителю Революционного трибунала Николаю Андрееву поручено переговорить с германским послом «по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к господину послу». Подписи председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии Дзержинского и секретаря Ксенофонтова были подделаны, а печать приложил Александрович, член Центрального комитета партии левых эсеров и заместитель тов. Дзержинского во Всероссийской чрезвычайной комиссии.

Как предлог для переговоров Блюмкин захватил с собой переписку по делу некоего Роберта Мирбаха, якобы родственника германского посла.

После настоятельных просьб Блюмкина о личном свидании граф Мирбах согласился их принять в присутствии советников посольства Ритцлера и Мюллера. Все пятеро уселись в приемной, и, разложив имеющиеся при нем документы, Блюмкин начал говорить о деле Роберта Мирбаха, якобы скомпрометированного в деле о шпионаже в пользу Германии. Мирбах сказал, что вся эта история его очень мало интересует. Тогда Блюмкин заявил: «Видимо, графу Мирбаху интересно, какие меры будут приняты с нашей стороны?» — и выстрелил в Мирбаха, но промахнулся. Мирбах бросился в другую комнату, за ним последовал Блюмкин и здесь бросил бомбу, которая, разорвавшись" убила Мирбаха. Между тем Андреев стрелял в присевших за кресло Ритцлера и Мюллера. Когда раздался оглушительный взрыв бомбы, Блюмкин и Андреев в поднявшейся суматохе выскочили в окно, при чем Блюмкин, выскакивая, сломал себе ногу, и кроме того он был ранен в ногу ниже бедра пулей, посланной ему вдогонку из посольства. На автомобиле оба «героя» умчались в штаб.

Вслед за убийством Мирбаха началось вооруженное выступление левых эсеров. Центром восстания был вооруженный отряд Всероссийской чрезвычайной комиссии, во главе которого стоял левый эсер Попов. О формировании отряда тов. Лацис сообщает[44], что все большевистские элементы оттуда удалялись. В штаб Попова не допускались даже более революционно настроенные эсеры. «О новом составе штаба я ничего не знал. О присутствии черноморских матросов я тоже не знал. Накануне я был уведомлен, что в отряде Попова ведется им же противосоветская агитация… Содержание отряда шло на счет интендантства. Отряд находился в распоряжении президиума, но фактически им ведал и распоряжался Александрович».

Тов. Дзержинский говорит[45]: «Большинство мятежников, это — деморализованные черноморские матросы[46] и бывшие разоруженные анархисты. Попов вместе с Александровичем от Комиссии навербовал и принял этих людей в наш отряд, скрыв перед нами численность его. Отряд наш ранее состоял из красноармейцев финнов. Большинство их ушло на чехословацкий фронт; многих выгнал Попов». Выступление начал штаб отряда Попова, арестовав в первую очередь председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии тов. Дзержинского. Арест произошел так. Тов. Дзержинский, узнав об убийстве Мирбаха, немедленно отправился в штаб Попова, чтобы выяснить на месте виновника убийства. Здесь он потребовал выдачи Блюмкина. О дальнейшем он сам рассказывает так[47]: "В сопровождении трех товарищей, с которыми я приехал, я начал обходить помещение. В это время в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов подошли ко мне члены Центрального комитета, левые с.-р. Прошьян и Карелин, сказали мне, что я напрасно ищу Блюмкина, и заявили при этом, что Блюмкин убил графа Мирбаха по распоряжению Центрального комитета партии с.-р. В ответ на это заявление я объявил Прошьяна и Карелина арестованными, сказав присутствовавшему при этом начальнику отряда Попову, что если он, как подчиненный, мне не подчинится и не выдаст их, то я моментально пущу ему пулю в лоб, как изменнику.

«Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются моему приказанию, но вместо того, чтобы пойти в мой автомобиль, они пошли в соседнюю комнату, где заседал Центральный комитет, и вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского и начальника их боевой дружины Фишмана и других. Меня окружили со всех сторон матросы; вышел Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и сказал, позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя Чрезвычайной комиссии, отрядом которого они состоят. Матросы заколебались. Тогда Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, и при помощи Прошьяна, который схватил меня за руки, обезоружил.

После того, когда отняли от нас оружие, Черпанов и Саблин с триумфом сказали: Вы стоите перед совершившимся фактом: Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна. Мы власти не хотим, пусть будет и здесь так, как на Украине: мы уйдем в подполье. Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха. Пусть Германия займет Россию до Волги. Муравьев идет к нам в Москву[48], латыши 1-го стрелкового полка с нами, — делегаты уже были; с нами Покровские казармы, с нами весь отряд Винглинского, с нами авиационные части; вот приехали делегаты от прибывших из Воронежа 2 000 донских казаков; Замоскворечье все за нами. Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами».

«Когда я стал указывать, что они выполняют желания и планы английских и французских банкиров, являются предателями и изменниками революции, тогда вышла из другой комнаты Спиридонова и, чтобы поддержать настроение матросов, обратилась к ним с речью, что большевики — изменники революции, так как они лакействуют перед Мирбахом и выполняют его волю. Однако, видя нерешительность матросов, Спиридонова и другие в комнате рядом устроили митинг. На этом же митинге Попов добавил, что теперь не придется воевать с чехо — словаками[49]. С другой стороны, их каптенармус выдавал им по две пары сапог, консервы, баранки, и сахар».

На место арестованного тов. Дзержинского был назначен тов. Лацис, однако последний успел только отдать ряд распоряжений, как тоже был арестован в самом помещении Всероссийской чрезвычайной комиссии, где караул состоял из поповцев. Тов. Лацис о своем аресте сообщает[50]: "Часов в 6 или в начале седьмого ко мне забегает тов. Вороницкий с сообщением, что в коридоре наши комиссары арестованы караулом. Я поспешил туда, чтобы выяснить дело, которое мне показалось недоразумением, ибо я предполагал, что караул успел уже смениться и поэтому наши самокатчики не могли всерьез арестовать наших комиссаров. Но в коридоре меня остановил матрос Жаров с револьвером в руках и скомандовал: «Руки. вверх». Имевшийся с ним отряд солдат медлил меня арестовывать и осторожно обыскивал карманы. Жаров скомандовал следовать за ним, спросив предварительно мою фамилию. Узнав, что я Лацис, он сказал: «Его-то мне и надо», и торопил меня и караул уходить. Но я был без шляпы и попросив разрешения сходить за ней. Это. мне было как будто разрешено. Я воспользовался моментом, когда арестовали еще одного из наших, комиссаров и забежал в комнату президиума, где по прямому проводу сообщил в Кремль, что меня сейчас арестовали и уводят, куда — не знаю.

"Нас повели в штаб Попова. С нами шел Емельянов[51]. На все мои вопросы о причине, об источнике распоряжения — я встречал молчание. По дороге, у Покрова, их караулом были вырыты окопы,, и караул пропускал по бульвару только под строгим контролем. В штабе меня встретил Попов, и… последовало заявление Попова, что я по постановлению Центрального комитета левых с.-р. арестован. Начались горячие упреки, что мы заступаемся за мерзавцев Мирбахов и арестовываем товарищей, которые нас избавили от этого мерзавца.. Матросы пришли в разоренное состояние и заговорили о моем расстреле.

"Тогда подошел бритый и бледный Александрович и унял разгоряченных матросов словами: «Убивать не надо, отправьте дальше».

«Меня повели по коридору. Из боковой двери выглядывал Трутовский и молчал. Меня ввели в комнату Попова, где уже сидели тт. Дзержинский, Трепалов и другие. Их охранял караул из матросов-черноморцев, вооруженных с ног до головы. Матросы были в новых ботинках, и у каждого еще имелась новая пара сапог. Из разговоров явствовало, что из цейхгауза раздают всем солдатам по 2 пары сапог и усиленную порцию хлеба и консервов. Матросы закусывали баранками. В нашу комнату часто заглядывал Прошьян и Попов. Попов распространялся о том, что полки в Москве за ними, что и фронт Муравьева за них[52] и что из Воронежа приехали 2 тысячи казаков. Скоро нас повели в другое помещение, куда потом стали вводить новых арестованных, между которыми я узнал Венглинского и т. Смидовича». Чрезвычайно интересным в показаниях тт. Дзержинского и Лациса, данных на другой день после лево-эсеровского восстания, является то, что оба они в разное время слышали от Саблина, Черепанова и Попова о том, что Муравьев выступает совместно с ними и что «с чехами воевать не придется». Показания эти, данные до выступления Муравьева, с достоверностью свидетельствуют о том, что Муравьев[53] действовал в полной согласованности и по приказанию лево-эсеровского Центрального комитета. Кроме тт. Дзержинского и Лациса в тот же вечер лево-эсеровский штаб успел нахватать на улице еще целый ряд крупных работников-коммунистов. Всего ими было арестовано 27 человек, в том числе председатель Московского совета тов. Смидович. Укрепившись в небольшой части Москвы, левые эсеры предприняли захват правительственных учреждений. Так, отряд поповцев, человек в 40, явился около 8 часов вечера (6 июля) на телеграф и его занял. Во главе отряда стоял Прошьян. Подойдя к столу, он ударил по нему рукой м громко заявил: «Мы убили Мирбаха; Совет народных комиссаров арестован!». После этого им были арестованы комиссар московского телеграфного узла тов. Маслов и еще два большевика и отправлены в штаб Попова. Телефонную станцию левым эсерам захватить не удалось. Явившаяся сюда группа левых эсеров начала искать телефоны для выключения, но в это время охрану из поповского отряда сменили латыши, верные советской власти, и левым эсерам пришлось ретироваться.

Заняв телеграф, Центральный комитет партии левых эсеров 6 июля в 3 часа ночи разослал по всей России следующие две телеграммы. Первая — «К сведению телеграфистов и телефонистов. Всякие депеши за подписью Ленина, Троцкого и Свердлова, а равно и депеши, направляемые контрреволюционерами, партиями правых с.-р. и с.-д. (меньшевиков), ненавистников советской власти, и белогвардейцев, кадетов и монархистов, провоцирующих левых с.-р., задерживать, признавая их вредными для советской власти вообще и правящей в настоящее время партии[54] левых с.-р. в частности».

И другая, разосланная всем советам: «По постановлению Центрального комитета партии левых с.-р. убит летучим боевым отрядом представитель германского империализма граф Мирбах. Агенты германского .империализма (так левые эсеры изволили величать большевиков. — В. В.) и контрреволюционеры пытаются вести агитацию на фабриках и заводах и в воинских частях. Все эти попытки встречаются единодушным негодованием рабочих и красноармейцев, горячо приветствующих решительные действия защитницы интересов трудящихся, партии левых с.-р. Центральный комитет партии левых с.-р. призывает всех трудящихся встать грудью на защиту советов и социалистической революции… Да здравствует восстание против империалистов! Да здравствует власть советов!».

Тогда же ночью ими был послан по телеграфу «Бюллетень» No 1; здесь, объясняя убийство Мирбаха, они указывают, что Мирбах пытался. вооружить контрреволюционеров в Москве и провинции, вводил своих шпионов в советские учреждения и прочее.

7 июля левые эсеры выпустили два воззвания. Первое — ко всем рабочим и красноармейцам. В звонких фразах сообщают они в нем об убийстве Мирбаха, упрекают большевиков в том, что, «испугавшись возможных последствий, они исполняют приказы германских палачей», и призывали рабочих и красноармейцев «вперед к свержению германского империализма». Во втором воззвании — к железнодорожникам они стараются повлиять на последних при помощи «ложных слухов». Они пишут, что «большая часть советских войск с нами», и зовут железнодорожников не пропускать к Москве по железной дороге военных отрядов, вызванных Советом народных комиссаров.

Кроме сознательной лжи, которую распускали по всей советской России левые эсеры о свержении Совета народных комиссаров и о том, что красные войска и рабочие их поддерживают, их воззвания и телеграммы были проникнуты клеветой другого, особого сорта. Во всех воззваниях они умышленно смешивают в одну кучу Мирбаха и его окружение с коммунистическими отрядами из военнопленных, которые разрешила формировать советская власть. В обращении к железнодорожникам они писали: «У нас есть сведения, что против нас вооружаются германские военнопленные во всей Московской области». В бюллетене писалось: «Боевым штабом левых эсеров арестованы вооруженные германские военнопленные, при допросе показавшие, что вооружение происходит в Кремле, по приказанию Ленина, большевиком Белокунь» и т. д. Левые эсеры не могли не знать, что в интернациональные отряды военнопленных принимались лишь сочувствующие коммунистам и по рекомендации двух членов организации.

Тут сознательная ложь о том, что вооружают всех военнопленных, идет рядом, со стремлением оклеветать немецко-австрийских интернационалистов, которые, записываясь в коммунистические отряды, шли бороться и умирать на белогвардейские фронты, защищая первую в мире социалистическую республику. Стремление же советской власти подавить их бунт левые эсеры в прокламации определяли как защиту «большевистским правительством советов германского империализма». «Фразеология» эта имела много общего с фразеологией правых эсеров и меньшевиков, которые, поднимая белогвардейские восстания против власти пролетариата, заявляли, что они открывают «восточный фронт против немцев».

Кроме того, подняв восстание в центре советской России, окруженном кольцом белых фронтов и восстаний, партия левых эсеров не имела мужества это открыто признать. И, посылая одной рукой по всей России призывы к восстанию и заявления о захвате им власти, Центральный комитет левых эсеров одновременно выносит «на всякий случай» постановление, которое гласит:

«Центральный комитет партии левых с.-р. категорически заявляет, что ни к какому, захвату власти он не стремился, а произвел убийство Мирбаха исключительно в целях прекратить дальнейшее завоевание трудовой России германским капитализмом. Партия коммунистов большевиков будет играть в руку контрреволюции, если будет направлять против защищающего советский строй Центрального комитета партии левых с.-р. части советских войск, — свои обманутые части, направленные для отомщения за Мирбаха. Центральный комитет партии левых с.-р.».

И рядом с этим «официальным» заявлением Центрального комитета лево-эсеровская фракция Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, несомненно руководимая этим же Центральным комитетом, 15 июля выносит резолюцию, которая, протестуя против арестов и подавления июльского восстания, кончается призывом: «Да здравствуют террор и восстание!» [55].

Восставшие левые эсеры представляли незначительную группу в пролетарской Москве. Численность всех вооруженных отрядов и отдельных членов партии, участвовавших в восстании, не превышала 1000 человек. Ни рабочие, ни красноармейцы, ни даже их собственные партийные районы их не поддержали.

Узнав о выступлении, Совет народных комиссаров послал во все районные советы предложение быть наготове, мобилизовать партработников и призвать массы рабочих немедленно подавить восстание. Коммунистическая фракция V съезда советов разбилась на группы по 40 — 50 человек и рассыпалась по районам. Военная ликвидация мятежа была поручена тт. Подвойскому и Муралову. О ней тов. Подвойский сообщает следующее[56]: "К организации операции мы приступили в 5 часов (вечера. — В. В.} 6 июля. Немедленно приказали: 1) всем районным военным комиссариатам быть наготове, всем вооруженным силам выставить заставы в разных местах и занять мосты; 2) стянуть войска из лагерей. После этого приступили к выяснению состояния и количества наших сил и сил противника и их расположения. Для разработки общего плана операции был приглашен начальник латышской дивизии тов. Вацетис, был выработан общий план сосредоточения наших сил. Численность их к 4 часам утра достигала: 720 штыков, 12 орудий З-дюймовых, 4 броневика, команда конных разведчиков в 72 человека и пулеметная команда в 40 человек. Эти силы предположено было стянуть к району боевых действий к 2 часам ночи, но к этому времени ни одна группа не была на указанном месте, и срок боя перенесен на утро. В течение ночи было точно установлено, что главные силы эсеров были в районе Трехсвятительского переулка, имея впереди на большом расстоянии отдельные заставы с пулеметами; подступы к ним со стороны Покровской площади были заграждены окопами. Орудия их были наведены в разных направлениях подступов к штабу, а одно орудие — на Кремль. Общие силы противника составляли: от 6 до 8 орудий, 4 броневика, кавалерийский отряд в 80 человек, стрелков до 1 800 штыков[57] при 48 пулеметах и при большом количестве ручных бомб и других взрывчатых веществ.

"Около 6 часов началось частичное наступление наших отрядов на разных участках всего фронта, оно имело целью выяснить группировки противника. По выяснении мы подвезли скрытно на 200 шагов орудия. Предложили сдаться, но поповцы прислали своих парламентеров, которые заявили, что будут сражаться до последнего. Тогда было отдано распоряжение раздавить мятежников артиллерийским огнем. Обстрел начался в 11 Ѕ часов дня; был разгромлен штаб Попова, а затем еще 2 дома. «С.-р. обратились в бегство. Сначала бросились на Курский вокзал, но там встретили отпор со стороны поставленной нами конницы. Бросив артиллерию, они отправились на станцию Москва 2-я и стали погружаться, захватив состав, но латышские стрелки, посланные на 2 грузовиках, захватили путь. Тогда они бросились утекать по Владимирскому шоссе к г. Богородску. Здесь по шоссе и окрестностям 8 июля было взято 400 человек пленных, рядовых членов партии; из главарей был арестован только один Александрович в Пресненском районом совете, там же арестован весь районный комитет с.-р., у которых было отобрано 250 винтовок и множество бомб»…

В заключительной части доклада тт. Подвойский и Муралов говорят, что трудность мобилизации военных сил против левых эсеров обгонялась между прочим «отсылкой в тот же день в Ярославль некоторых частей для подавления мятежа, а накануне — в Тамбов, тоже для той же цели, не говоря уже о большом отливе наиболее подготовленных воинских сил на чехословацкий фронт».

О том, что делалось в штабе Попова утром 7 июля, можно судить по докладу тов. Дзержинского, сидевшего там арестованным. Он пишет: "Для, того, чтобы поднять бодрость духа, давали им (матросам. — В. В.) водку, и почти все были выпивши. Сам Попов на глазах у всех и в присутствии одного из наших товарищей выпил стакан спирту. Насколько были выливши, свидетельствует то, что у них разорвалась бомба и 2 смертельно ранила. Вооружение их было: 3 броневика и 3 пушки мортирные; роздали три тысячи бомб.

"Днем стали обстреливать чердаки всех незанятых домов, всех пытавшихся уйти из их патруля расстреливали на месте. Так, например, из 3 разведчиков, посланных в Кремль, расстреляли одного. По рассказам спасшихся, от этой беспорядочной стрельбы пострадала масса посторонних лиц. Надо сказать, что… солдаты из отряда Венглинского и обслуживавшие две маленьких пушки были всецело на нашей стороне, но были терроризированы подавляющим большинством черноморцев. Сами черноморцы, хотя среди них раздавались угрожающие голоса, что следует расправиться с нами и с советской властью без церемонии, не могли с нами поступать вызывающе, опасаясь остальных своих товарищей. Они уже чувствовали безнадежность своего положения.

"Вечером прибежал к нам Саблин и растерянный Попов… Попов сказал: фракция левых эсеров, а с нею и Спиридонова арестованы. Он грозил снести пол Кремля, пол-театра и пол-Лубянки.

"Настроение отряда становилось все более подавленным. Когда загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, весь Центральный комитет продефилировал перед нашими окошками бегством (уже в штатском платье, раньше они были в военном). «Подлые трусы и изменники убегают!», бросили мы им вдогонку. «С каждым новым выстрелом оставалось все меньше матросов на дворе, так как после разрушения здания штаба снаряды стали попадать в дом, в котором нас поместили. Мы сорганизовали из сочувствующих нам солдат-финнов и других охрану себе и перешли с ними в (автомобильную. — В. В.) мастерскую. Переходя, мы обратились к собравшимся там солдатам со словами: как не стыдно им поддерживать изменников революции. Тогда выскочил Саблин и, ругаясь, стал угрожать им, приказывая занять свои посты. Солдаты в мастерской передали нам оружие и бомбы. После разрушения дома, где мы помещались, эсеры взяли лошадей и пушки без замков, вынутых сочувствующими нам солдатами, и увезли, при чем заявили, что пошли к Курскому вокзалу. В числе арестованных были члены германского и датского посольств, вывесившие белые флаги».

Легко понять, какое ликование вызвало восстание левых эсеров и у московской буржуазии и их прихвостней. Несмотря на его кратковременность, кое-где в помощь левым эсерам успели зашевелиться притаившиеся черносотенцы. Это показывает между прочим доклад члена военного комиссариата Рогожско-Симюновского района[58]. Там говорится: «Около 12 часов дня и ранее 7 июля небольшие группы взбунтовавшихся эсеровских частей бродили по Рогожско-Симоновскому району, обезоруживали отдельных попадавшихся им красноармейцев, издеваясь над последними и над жидовской, как они говорили, красной звездой красноармейца. Кричали рабочим о том, что пришел конец большевистской власти и т. д. Когда были высланы сильные советские патрули, эти банды сразу исчезли: их не удалось поймать». Вызвав несколько десятков раненых и убитых, мятеж левых эсеров был ликвидирован к 2 часам дня. В 4 часа дня 7 июля было вывешено уже следующее объявление от Совета народных комиссаров:

«Контрреволюционное восстание левых с.-р. в Москве ликвидировано.

Лево-эсеровские отряды один за другим обратились в самое постыдное бегство. Отдано распоряжение об аресте и разоружении всех лево-эсеровских отрядов и прежде всего — об аресте всех членов Центрального комитета партии левых с.-р. Оказывающих вооруженное сопротивление при аресте расстреливать. Арестовано несколько сот участников контрреволюционного мятежа, в том числе видный член партии левых с.-р. Александрович, занимавший пост товарища председателя в Комиссии по борьбе с контрреволюцией и действующий так, как действовал провокатор Азеф»…

9 июля собрался вновь V съезд советов, заседания которого были прерваны лево-эсеровским мятежом. Заслушав доклад о событиях, съезд принял следующую резолюцию: "Убийство германского посла явилось тем более позорным преступлением, что организаторы и исполнители этого дела использовали свое положение в качестве советской партии и бесчестно злоупотребили своими официальными постами для того, чтобы путем предательского удара из-за угла сорвать твердую и непреклонную волю советской власти — обеспечить для рабочих и крестьян России оплаченный столь дорогой ценой мир.

"Убийство германского посла явилось составной частью заговора, направленного на то, чтобы путем вооруженного восстания передать власть из рук рабочих и крестьянских советов в руки авантюристической партии, которая стремится во что бы то ни стало вовлечь Россию в войну, действуя в этом отношении заодно с русской контрреволюционной буржуазией и с англо-французскими империалистами, наступающими в настоящий момент на советскую республику с мурманского севера. "Всероссийский съезд целиком и полностью одобряет энергичную политику Совета народных комиссаров, направленную на ликвидацию преступной и безумной авантюры левых с.-р., и требует суровой кары для преступников, с оружием в руках посягнувших на советскую власть и поставивших страну перед непосредственной опасностью новой войны.

"В отношении партии левых с.-р. Всероссийский съезд заявляет, что поскольку те или иные части этой -партии солидаризуются с попыткой вовлечения России в войну путем убийства Мирбаха и восстания против советской власти, — этим организациям не может быть места в советах рабочих и крестьянских депутатов. «Торжественно подтверждая, что главной задачей советской власти в области внешней политики остается попрежнему обеспечение мира для истощенной страны, Всероссийский съезд заявляет, что в случае иноземного нашествия, с чьей бы стороны оно ни исходило, обязанностью всех рабочих и крестьян и всех честных граждан вообще явится беззаветная защита советского отечества против империалистов».

Для расследования дела об убийстве Мирбаха и об организации мятежа Совет народных комиссаров назначил комиссию из товарищей: П. И. Стучки, Я. С. Шейнкмана и В. 3. Кингисеппа.

Советская власть отнеслась мягко к виновникам мятежа, и из них было расстреляно Всероссийской чрезвычайной комиссией только 13 человек, арестованных 7 июля. Выписка из журнала заседаний 7 июля 1918 года Всероссийской чрезвычайной комиссии кратко гласила:

«Слушали: О мятежниках из отряда Попова. Постановили: Смертный приговор Всероссийской чрезвычайной комиссии, утвержденный Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом, о 1) А. А. Филонове, 2) Ф. Н. Кабанове, 3) С. Н. Тысине, 4) М. Д. Кострюке, 5) И. А. Кузине, б) И. С. Буркине, 7) М. С. Загорине, 8) А. Д. Лопухине, 9) Владимире Немцеве, 10) А. Е. Жарове, 11) Н. В. Воробьеве, 12) А. И. Юшманове и 13) Александровиче — привести в исполнение».

Арестован был также ряд членов Центрального комитета и активных участников восстания партии левых эсеров. Приговор суда, бывшего над ними 5 месяцев спустя после восстания, гласил: "Именем Российской советской федеративной социалистической республики Революционный трибунал при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете советов в заседании своем от 27 ноября 1918 года, заслушав и рассмотрев дело М. А. Спиридоновой, Саблина, Попова, Прошьяна, Камкова, Карелина, Трутовского, Магеровского, Голубовского, Черепанова, Блюмкина, Андреева, Майорова и Фишмана по обвинению их в контрреволюционном заговоре Центрального комитета партии левых с.-р. против советской власти и революции, — признал предъявленные им обвинения в заключении Обвинительной коллегии при .Революционном трибунале Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета доказанными и постановил:

"Попова объявить врагом трудящихся, стоящим вне закона и, как такового, при поимке и установлении личности расстрелять. Прошьяна, Камкова, Карелина, Трутовского, Магеровского, Голубовского, Черепанова, Блюмкина, Андреева, Майорова, Фишмана — заключить в тюрьму, с применением принудительных работ, на три года.

«Спиридоновой и Саблину, принимая во внимание их особые прежние заслуги перед революцией, смягчить меру наказания и заключить в тюрьму сроком на один год». Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 29 ноября 1918 года постановил Спиридонову и Саблина амнистировать. Вслед за Москвой по приказу лево-эсеровского Центрального комитета выступил против Совета народных комиссаров главнокомандующий красными войсками на чешском фронте левый эсер Муравьев[59]. Муравьев хотел сначала ехать поднимать восстание на фронт, но от тов. Ленина имелась телеграмма не отпускать его туда. Тогда он двинул преданные ему части войск из Казани в Симбирск, думая здесь сделать базу для военных действий против Москвы.

Еще до его личного приезда, 10 июля утром в Симбирск стали прибывать воинские отряды в полном вооружении. Без ведома местного Совета они заняли почту, телеграф и другие правительственные учреждения. На улицах были расставлены броневики и устроены пулеметные заставы. Здание Совета оцепили вооруженные отряды, при чем на крышу и окна Совета были наведены орудия, стоявшие в полной боевой готовности. К Совету подкатил также и броневик.

В этот же день в Симбирск приехал и сам Муравьев, захвативший из Казани деньги, предназначенные на нужды чехословацкого фронта. Здесь он дал телеграмму за No 2882 по всему внутреннему фронту от Самары до Владивостока всем командующим частей, действующих против чехословаков. В ней говорилось: «повернуть эшелоны, движущиеся на восток, и перейти в наступление к Волге». Маршрут нового наступления он указывал: «Вятка — Саратов — Балашов — Москва».

Тут же он послал телеграммы в германское посольство, тов. Ленину, в Киев и другие центры, которыми объявлял войну Германии. По «всем советам» он разослал приказ: разогнать советы, стоящие за Брестский мир. Чехословакам Муравьев отправил мирную телеграмму с предложением двинуться против немцев. В Симбирске Муравьев арестовал прибывших к нему большевиков, членов местного Революционного комитета, после опроса об их партийной принадлежности, и издал приказ о немедленном освобождении из тюрьмы арестованных контрреволюционеров. Все они были освобождены. Затем, собрав войска, Муравьев сказал солдатам, что Германии объявлена война, а гражданская война прекращена, что он действует в союзе с чехословаками, и выражал уверенность, что с ним вместе пойдут левые эсеры, максималисты и анархисты, то же повторил и броневому дивизиону. Прибывшие с Муравьевым войска не знали, зачем они пришли, и, выслушав его сообщение, послали своих представителей в Совет и в местные войсковые части, для выяснения положения. Партия коммунистов и латышские красные части, верные большевикам, разослали своих делегатов по прибывшим частям, призывая остаться верными советской власти. В то время, как Муравьев требовал в Совете одобрения своим предательским начинаниям, туда явились представителе от его же отрядов и заявили о своей верности советской власти. Все это взволновало Муравьева, он растерялся и вышел из большого зала Совета. Здесь была устроена ему засада: его окружила группа делегатов от красных войск и потребовала, чтобы он сдался. Он понял, что игра проиграна, и начал стрелять в разные стороны.

Часть солдат ответила стрельбой. Неизвестно, сам ли застрелил себя Муравьев, или он был убит солдатами, но когда стрельба прекратилась, его нашли на полу окровавленным и мертвым. Немедленно был арестован и весь его штаб. Ни одна часть не выступила на поддержку предательских призывов Муравьева, ни один красноармеец не поддержал измену на чешском фронте; однако легко представить, какую сумятицу и вред принесла красному фронту измена его главнокомандующего.

И несмотря на то, что еще до выступления Муравьева ряд членов лево-эсеровского Центрального комитета в дни мятежа хвастались всеми «подвигами», которые тогда Муравьев лишь собирался совершить (см. вышеприведенные показания. тт. Дзержинского и Лациса), совет партии левых эсеров[60] со свойственной ему лживостью заявил[61], что Муравьев членом партии левых эсеров не состоял и что «выступление его совет партии рассматривает как акт контрреволюционный». Вслед за подавлением мятежа левых эсеров в Ленинграде были разоружены левые эсеры и в Ленинграде, при чем, когда разоружили их «боевую дружину», красноармейцы были встречены пулеметным огнем и ручными гранатами. Всего было убито 10 человек и ранено 40 В некоторых городах (Орша) разоружение сопровождалось иногда временным захватом власти в городе левыми эсерами и разгоном совета.

Идеологически еще ранее, к V съезду советов, партия левых эсеров уже потеряла почти совсем свое влияние на большинство мелкой буржуазии. Сравнительно значительное число ее делегатов на V съезде советов объяснялось, во-первых, тем, что на нем целиком участвовала вся крестьянская часть Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, где, по признанию Спиридоновой, большевики дали левым эсерам в 2 — 3 раза больше мест, чем те могли требовать по составу январского крестьянского съезда, а затем политической отсталостью периферии.

В городах влияние левых эсеров совершенно пало. Так, при перевыборах в Московский совет в начале апреля большевики получили 386 мест, левые эсеры — 27, меньшевики — 42, правые эсеры — 12. А из 544 переизбранных в июне делегатов в Ленинградский совет 436 мест получили коммунисты и лишь 51 — левые эсеры. Так же катастрофически падало число членов партии левых эсеров в других городах. На III их съезде[62], по докладу ленинградской организации в последней было лишь 4 500 человек, это — вместо 40 тысяч, о которых говорилось на их съезде в декабре (см. часть II, главу «Левые эсеры»). А боевая организация их насчитывала там едва 200 штыков. Аналогичная картина была и в других промышленных центрах.

Деревня уже в январе определила свое место по отношению к левым эсерам, послав на III съезд огромное большинство большевиков.

И чем яростней нападают на Совет народных комиссаров и партию большевиков левые эсеры после Бреста, тем сильнее тают их ряды и скорее отходят от них крестьянство и мелкая буржуазия городов, уже экономически заинтересованные в победе Октября, уже тесно спаянные с пролетариатом. Видя свое политическое банкротство и отход масс, верхушка партии левых эсеров и ее партийный аппарат делают резкий поворот вправо, стремясь найти новую опору своего существования в лице средней буржуазии. Начинается ставка на деревенского кулака.

В противовес политике партии большевиков, которая, проводя продовольственную диктатуру, расслояла деревню, опираясь на бедняка и нейтрализуя середняка, партия левых эсеров со всей истеричностью и бешенством, на которые она была способна, накидывается на эту продовольственную политику и берет под свою защиту деревенского кулака. 5 июля на V съезде советов Спиридонова заявляла: «В вопросе о крестьянстве мы готовы дать бой. Мы будем бороться на местах, и комитеты деревенской бедноты места себе не будут иметь!». Ее сподвижник Камков не менее энергично тогда же говорил: «Съезды этих комитетов (деревенской бедноты. — В. В.), бывшие в Костроме и Уфе, мы справедливо называем съездами деревенских лодырей, ибо кроме лодырей никто туда не пошел. Мы открыто заявляем, что не только наши отряды (продовольственные. — В. В.), но и ваши комитеты бедноты мы выбросим за шиворот вон!». Таким образом поднимающееся против советской власти повсеместно кулачество получило своих новых идеологов в лице левых эсеров. Июльская авантюра окончательно разгромила партию левых эсеров, как таковую. Громадное количество ее членов после этого ушло из партии и заявило о своем желании вступить в коммунистическую партию. И прежде всего отход начался с низов.

Как относились рядовые эсеры к июльской авантюре Центрального комитета партии левых эсеров, видно из письма Ал. Устинова в «Знамени Труда» от 21 ноября 1918 года, где он пишет «о случае с левым с.-р., тов. В., который на одном уездном съезде, состоявшем в большинстве своем из с.-р. крестьян, в резолюции о текущем моменте предложил включить пункт об освобождении Марии Спиридоновой. При голосовании за этот пункт поднялась одна лишь рука внесшего предложение. Говоривший усматривал в этом оценку крестьянством июльских событий и антибольшевистской тактики партии левых с.-р.».

Заявления о выходе из партии левых эсеров и о желании вступить в партию большевиков подавали целые собрания рабочих, газета Пестрела заявлениями отдельных членов. Такие же известия шли из провинции. С другой стороны, отдельные местные организации пытаются. объединиться, выступая против политики верхов. Так, Саратовский комитет партии левых эсеров 9 июля созывает на 20 июля в Саратове всероссийскую конференцию левых эсеров под лозунгами: единый фронт с большевиками и поворот от «национального оборончества и индивидуального террора к массовой классовой борьбе».

Объединившись с группой виднейших работников, вышедших из партии левых эсеров, Саратовская группа созывает съезд своих сторонников. В газете «Воля Труда», No 1, за подписью А. Калегаева, А. Биценко, А. Устинова, М. Доброхотова, В. Безель и других появляется объявление, что они созывают на 25 сентября всероссийский съезд партии левых эсеров из членов ее, разделяющих следующие положения: «1) Недопустимость насильственного срыва Брестского мира; 2) недопустимость террористических актов на советской территории от имени советской партии; 3) недопустимость активной борьбы с правящей партией коммунистов в целях насильственного захвата власти; 4) недопустимость всей той политики, которая затемняет в массах классовый характер революции, идущей через гражданскую войну к социализму». Съезд объявил себя «партией революционного коммунизма». Одновременно в Москве формируется другая группа левых эсеров, вышедших из своей партии, и на своем организационном собрании 18 августа 1918 года объявляет себя партией «народников-коммунистов».

Обе новоявленные партии имели ничтожный политический вес, и большинство членов их, одни ранее, другие позднее, вошли в коммунистическую партию; образование их явилось лишь характерным моментом распада партии левых эсеров.

Вместе с отходом ряда белее революционно настроенных интеллигентных работников и массы рядовых членов оставшаяся часть партии левых эсеров, стоящая на позиции Спиридоновой, становится все агрессивней. Она уже не довольствуется террором по отношению к представителям германского империализма: она угрожает террором и партии большевиков. 4 августа 1-й совет партии левых эсеров принял резолюцию, где[63], что «Мирбах убит по постановлению Центрального комитета партии, согласно директивам, полученным Центральным комитетом на партийном съезде»… Дальше резолюция заявляла, что исключением из советов фракции левых эсеров советы разгромлены, требовала «истинных советов» и указывала, что левые эсеры политике большевиков дадут отпор «всеми средствами». А на расстрелы членов партии левых эсеров «будут считать возможным ответить на расстрелы террором».

Местные организации довольно своеобразно «углубляли» политику своего Центрального комитета. Витебская организация, например, занялась организацией убийств германских военнопленных на западной границе, с целью таким путем вызвать новые поводы к войне с Германией. В то же время конференция Юго-западной области левых эсеров выносит резолюцию (19 — 20 августа), где выставляет требование к советской власти: прекратить преследования по отношению к левым эсерам и говорит, что отказ в этом «принудит партию в широком размере применять террор не только по отношению к империалистам, но и к их пособникам в лице большевистской партии».

Лево-эсеровские организации центра советской России, стоящие на платформе Центрального комитета, ушли почти целиком в подполье, оставив лишь для видимости легальными свои городские комитеты. Подполье нужно им было, чтоб вести организацию восстаний против советской власти. Все свои помыслы они обращают на кулацкие восстания которые, начиная с июля, кольцом горят вокруг Москвы. На заседании Московского областного совета партии левых эсеров 2 ноября 1918 года делегаты от Тверской, Владимирской, Калужской, Рязанской, Тульской, Костромской и Ярославской губерний, выявляя картину работы левых эсеров в области, указывали[64], что «работа руководится лозунгами: „долой комиссародержавие“ и „долой чрезвычайки“.

На декабрьском 2-м совете партии левых эсеров докладчики с мест указывали, что все надежды организации[65] „были направлены на (кулацкие. — В. В.) восстания крестьян. К с.-р. крестьяне обращались за директивами“.

Тогда же по докладу Спиридоновой была принята резолюция, которая говорила по поводу кулацких восстаний[66]: „Крестьянство смело объявило против насильников святой бунт[67], крестьянство дерзко восстало по всей республике“ и т. д. Резолюция по текущему моменту, принятая тогда же, обрушиваясь бранью на большевиков, требовала упразднения: Совнаркома, смертной казни, чрезвычайных комиссий, упразднения системы реквизиции и перевыборов советов. Таким образом Центральный комитет партии левых эсеров и шедшие за ним группы перешли твердо на контрреволюционные позиции, сомкнув общий фронт с белогвардейщиной, правыми эсерами и меньшевиками. В городе им не на кого было больше опираться, так как ни офицерство, ни буржуазная интеллигенция не могли бы простить им октябрьские грехи и прошлое вхождение в Совет народных комиссаров и ВЧК. Поэтому тут они таяли численно и были бессильны. Один только раз, и притом последний, смогли они вызвать нечто вроде бунта среди дезорганизованной части матросов в Ленинграде. Это было в октябре 1918 года.

Пользуясь мобилизацией, объявленной среди моряков, левые эсеры развили усиленную работу среди только что мобилизованных матросов 2-го Балтийского экипажа. 13 октября на митинге экипажа численностью около 1 500 человек была после докладов и агитации принята резолюция левых эсеров, которая гласила: „…Мы требуем немедленного разрыва позорного для революционного народа Брестского договора“ и т. д. Кроме того, вместо комиссара большевика митинг избрал своим комиссаром левого эсера Шанина.

Окрыленные победой, левые эсеры послали свою делегацию с митинга на заседавшую в тот день 14-ю ленинградскую конференцию левых эсеров; там была оглашена принятая матросами резолюция и сделан соответственный доклад. Конференция, в свою очередь, пришла в большое ликование от полученных сообщений и послала митингу следующее письмо:

„14-я ленинградская конференция партии левых с.-р., заслушав доклад о настроениях моряков 2-го Балтийского экипажа, шлет свой горячий привет авангарду революционных борцов — военным морякам. Товарищи матросы… вы всегда были поистине красой и гордостью революции… Вы знаете хорошо, что власть советов подменена диктатурой чиновников-комисаров… Сплотившись в мощную организованную силу, вы должны властной рукой положить всему этому конец… Организуйтесь, товарищи… Борцы, готовьтесь к бою!“.

Получив это письмо, митинг 2-го Балтийского экипажа отправился по набережной с целью присоединить к себе матросов с кораблей и по дороге избил главного комиссара Балтийского флота тов. Флеровского. Однако попытка присоединить матросов с кораблей не удалась, и толпа вернулась в свои казармы. В это время появилась группа красноармейцев в 30 человек с пулеметом на грузовике, и выступление было ликвидировано. Участники его частью попрятались, частью разбежались, частью сдали оружие.

Между тем избранный митингом новый комиссар — левый эсер Шанин — успел уже отпечатать 2 приказа. Приказ No 1 гласил: „При сем объявляю по вверенному мне экипажу мобилизованых моряков 2-го Балтийского флотского экипажа, что на должность комиссара мобилизованных моряков выбран т. Шанин, помощником его по хозяйственной части — т. Хлебников… Все издаваемые приказы старыми комиссарами считать недействительными с 12 часов дня 14 октября и более от них исходящих приказов и циркуляров не признавать. Комиссар Шанин“. В приказе No 2 говорилось: „Предлагаю поставленной охране у 2-го Балтийского флотского экипажа безразрешения новой власти никого со двора, как автомобилей и лошадей, не пропускать. Комиссар Шанин“.

Хотя само выступление показало полное нежелание даже сагитированных левыми эсерами матросов серьезно бороться за их призывы, однако это было в то время, когда советская власть вела отчаянную борьбу, окруженная кольцом белогвардейских фронтов, и допускать подобные шутки в одной из своих столиц она не могла. Поэтому в ответ на лево-эсеровскую попытку поднять матросов на восстание Ленинградская чрезвычайная комиссия расстреляла 11 вожаков выступления.

Кулацкие восстания

Вооруженные выступления противников советской власти не ограничивались городами. Размах Октябрьской революции был так .велик, что гражданская война быстро перекинулась в деревню. Аграрная революция шла полным ходом. Выгнав к лету 1918 года помещиков и разрушив их гнезда, крестьянская революция в деревне переходит в следующую фазу. Начинается резкое расслоение деревни. Беднота поднимается против кулачества. Огромный толчок в этом направлении дала продовольственная политика советской власти. Разруха, принявшая в последние месяцы керенщины катастрофический характер, была усилена после Октября саботажем продовольственного, кооперативного и транспортного аппаратов. Положение стало угрожающим к весне 1918 года, когда хлебные источники — Украина, Дон, Кубань и Сибирь — были захвачены белогвардейцами. Обе столицы, десятки уездов неземледельческой России жестоко голодали. Были моменты (в апреле-мае), когда в столицах выдавали хлеба по 1/8 фунта в день. Голод грозил полным распылением промышленных центров. Только решительные революционные меры могли спасти положение, и советской властью было решено собрать для общего пользования все хлебные и продовольственные излишки не только в городе, но и в деревне.

15 мая Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет издал декрет, где говорилось, что беднота и город голодают, а деревенская буржуазия — кулачество — ждет повышения хлебных цен и не везет хлеб в ссыпные пункты. „Ни один пуд хлеба не должен оставаться на руках держателей, за исключением количества, необходимого для обсеменения полей и на продовольствие его семьи до нового урожая…“. Декрет подтверждал незыблемость хлебной монополии и твердых цен и в то же время обязывал каждого владельца хлеба сдать весь излишек. Те, кто не сдадут хлеба или будут курить самогонку, объявлялись врагами народа, заключались в тюрьму на срок „не менее 10 лет“ с конфискацией всего имущества. Для проведения декрета в жизнь советское правительство призывало всех трудящихся и неимущих крестьян объединяться в комитеты деревенской бедноты „для беспощадной борьбы с кулаками“.

Кроме того в деревню были брошены для сбора хлеба и попутно для помощи в организации комитетам деревенской бедноты сотни пролетарских отрядов. Насколько борьба с голодом велась серьезно, видно из доклада тов. Свидерского. На заседании Московского совета в конце июля он докладывал, что с 23 мая было собрано в продовольственные отряды 10140 человек, из которых в разных губерниях (Тамбовской, Воронежской, Пензенской, Черниговской, Саратовской, Симбирской, Орловской и др.) работало 8 000 человек. Всего отряды успели реквизировать и ссыпать 2045215 пудов.

Больше всего и прежде всего продовольственная разверстка и реквизиция излишков легли на деревенское кулачество и подняли его из политической спячки. Кулачество и явилось тем материалом, который использовали антисоветские партии в качестве застрельщиков крестьянских волнений летом и осенью 1918 года.

Разгар кулацких восстаний, которые кольцом горели тогда вокруг Москвы, приходится на лето.

По сводкам Наркомвнудела[68], в июле было всего 26 крестьянских восстаний. Из них в 9 местах были вполне точно установлены руководство и агитация со стороны правых партий: кадетов, духовенства, правых эсеров, меньшевиков и левых эсеров. В 8 местах движением руководили местные кулаки, и связь их с той или иной антисоветской партией осталась невыясненной, организаторы остальных восстаний точно не установлены.

За август кулацкие восстания были уже в 47 местах. Из них во главе 14 восстаний стояли всякого рода белогвардейцы, 18 — возглавлялись местными богатеями, а остальные — неизвестно.

Общее число восстаний за сентябрь было 35; из них во главе 12 были белогвардейцы (начиная с попов и кончая левыми эсэрами), 13 восстаний организовали кулаки, и остальные — не выяснено.

В октябре всего было 7 восстаний, в ноябре — 24 и т. д.

Лозунги кулацких восстаний имели самый разнообразный характер. Самые распространенные, это — „долой комитеты бедноты и советскую власть, долой коммунистов“. Многие восстания начинались еврейскими погромами. А были места, где во главе движения стояли агенты добровольческой армии и на знамени восставших значилась: или „да здравствует генерал Алексеев“ или „да здравствует партия народной свободы“. Найденные документы и приказы показывали, что восстания в ряде губерний были организованы по общему плану при содействии англо-французской миссии и имели целью отрезать Москву от всей остальной советской России.

Во многих местах при подавлении восстаний находили не только листки и воззвания антисоветских партий, но также большие партии оружия. И везде правые эсеры выступали совместным фронтом с монархическим генералитетом и офицерством.

Бело-эсеровский террор (покушение на тов. Ленина, убийство тт. Урицкого и Володарского)

Из предыдущего мы видели, что партия правых эсеров превратилась в продажную группу авантюристов при международной буржуазии.

На деньги Антанты она работала, ее директивы исполняла беспрекословно и… старалась прикрыть свою истинную физиономию всем, чем только можно. Прикрывалась героическим знаменем борцов „Народной Воли“ — не верили. Прикрывалась „демократизмом“ — не верили: солдаты и рабочие предпочитали свою пролетарскую власть. Прикрывалась мелкобуржуазным патриотизмом и с пеной у рта кричала о немецком засильи, — а потихоньку брала деньги и работала в контакте с германскими шпионскими организациями. А в общем лгала, лгала и лгала, рассчитывая скрыть таким образом свою работу на пользу буржуазии. Союзный дипломатический корпус понимал, что произвести непосредственно монархический переворот было в тот момент немыслимо, и поэтому пускал партию эсеров вперед. Она должна была сгруппировать вокруг себя все, что еще было возможно из отсталых и усталых групп мелкой и средней буржуазии и своим знаменем прикрыть хищные вожделения буржуазных собственников. И партия эсеров, в лице своих руководящих центров, старалась не за страх, а за совесть. Именно из этой задачи, которую возложила на нее буржуазная контрреволюция, вытекала чрезвычайная лживость и запутанность, которую проводил в своей тактике эсеровский Центральный комитет. Постоянное публичное отрицание своих собственных действий и постановлений являлось основной чертой его политики. Подняв юнкерское восстание в Ленинграде, он на другой же день после его подавления от него отрекся. Ведя свою работу на деньги союзников, он лицемерно заявлял устами Чернова в своей газете „Революционная Россия“, что „получение денег от союзников являлось бы политическим самоубийством для партии“. Даже от своих ответственных работников эсеровский Центральный комитет скрывает источники своего существования. Так, член Московского бюро Центрального комитета Ратнер рассказывает[69]: „На мои сомнения и попытки узнать от моих сотоварищей по Центральному комитету сущность взаимоотношений партии с союзниками мне отвечали, что я могу быть вполне спокойным за чистоту партийных риз и что никакого политического контакта и никакой финансовой связи у Центрального комитета с союзниками быть не может“.

А между тем средства на издание эсеровских газет Центральный комитет заимствовал из 2-миллионного фонда, полученного Брешко-Брешковской от американской буржуазии» (см. часть II, гл. «Печать»). Мы видели, что Илья Минор по поручению Донского ходил в миссию и получал от союзников деньги «на работу» военной организации эсеров в Москве (см. часть III, гл. «Работа военных организаций „Союза возрождения“ и эсеров в Ленинграде и Москве»). В своих показаниях о работе военной комиссии в Ленинграде ее руководитель Семенов говорить, что когда Гоц предложил военной комиссии войти в контакт с военной комиссией «Союза возрождения», то одновременно он предложил выработать смету, «так как „Союз возрождения“ будет финансировать военную комиссию с.-р.». Игнатьев, получая деньги от «Союза возрождения», делил их поровну с эсеровской военной комиссией (см. там же). А в происхождении денег «Союза возрождения» разногласий нет: все единогласно показывают, что он существовал на деньги союзников. Непосредственно на деньги союзников существовала фракция эсеров Учредительного собрания, и члены ее получали от них солидное содержание, по 500 рублей в месяц, пока не перекочевали в Самару, и т. д. и т. п.

Чтобы замаскировать свое существование на деньги международного империализма, Центральный комитет партии эсеров принял соответственную «гибкую» мотивировку. Игнатьев о ней рассказывает[70]: Вопрос о возможности пользоваться иностранными деньгами и вообще помощью союзников обсуждался с принципиальной стороны в ответственных политических кругах и в центральных партийных комитетах, и было признано допустимым для членов партии[71] принимать участие в пользовании иностранными силами и деньгами в процессе борьбы с советской властью". Так же «гибко» разрешил Центральный комитет партии эсеров вопрос о совместной работе с партией к.-д. в «Союзе возрождения». Даже ряд членов эсеровского Центрального комитета участвовал в этом центре контрреволюции, поднявшем совместно с союзниками чешское восстание, а Центральный комитет как будто ничего не знал. Он разрешил «персонально» вступать в эту организацию членам своей партии, а сам оставался с незапятнанными ризами. И когда летом 1918 года «Союз возрождения» объединился с монархическим «Национальным центром», Центральный комитет партии эсеров опять был как будто «ни при чем».

Таким образом, если принято считать, что «лицемерие есть первая дань добродетели», то здесь оно было лишь необходимым прикрытием предательства. Особенно ярко выявились это лицемерие, лживость и трусость вождей в вопросе о терроре. Несмотря на то, что Центральный комитет создал при себе боевую группу специально для убийства вождей пролетарской революции, и несмотря на то, что по указаниям и под непосредственным руководством Центрального комитета группа делала целый ряд покушений и в том числе убила тов. Володарского и тяжело ранила тов. Ленина, — каждый раз на следующий день после события в печати появлялось торжественное заверение Центрального комитета эсеров о полной непричастности партии к покушению и убийству.

Работая ряд лет как грязная фашистская шайка, которая по приказу и на деньги союзного капитала стремилась обезглавить русский пролетариат, убивая его вождей, партия эсеров еще раз имела сомнительную смелость заявить 5 декабря 1920 года[72], что «партия с.-р. в своей борьбе с диктатурой коммунистической партии никогда не прибегала к террору».

Вопрос о терроре был поднят Гоцем и Черновым еще на IV съезде партии эсеров. Выступление двух виднейших вождей, членов Центрального комитета партии эсеров, было равнозначаще официальному заявлению партии о необходимости террористической борьбы против советской власти. Естественно, что это вызвало стремление среди известных кругов эсеров претворить директиву в дело. К таковой попытке надо отнести первое покушение на тов. Ленина, которое, видимо, организовал эсер Онипко (см. часть III, главу «Первое покушение на В. И. Ленина и на тов. Урицкого»).

Затем сам Центральный комитет начал подумывать о создании боевой группы для террора. Выделить ее предполагали из рабочих боевых дружин, созданных в декабре и имевших во всем Ленинграде 50 — 60 человек. Организатор дружин Кононов, стоявший во главе этого дела с февраля 1918 года до начала апреля, говорит[73], что «от членов военной комиссии и от членов Центрального комитета я знал, что боевая дружина будет заниматься таким же делом, которым она занималась во время царизма, а именно: террористическими актами».

Однако прежде чем была создана центральная боевая группа. Ленинградский губернский комитет по личной инициативе решил организовать взрыв поезда, в котором переезжал из Ленинграда в Москву Совнарком [74].

Коноплева, тогда член Ленинградского губернского комитета, говорит[75], что на одном из его заседаний в ее присутствии был поднят вопрос об организации террористических актов против Совета народных комиссаров. На заседании присутствовали при обсуждении вопроса: Брюлов, Шаскольский, Эстрин, Коноплева и 2 представителя от уездов. План состоял в том, чтобы устроить крушение поезда Совнаркома. Он был принят всеми против Коноплевой. Свое голосование против последняя объясняла неконспиративным характером постановки вопроса. Проведение предприятия в жизнь было поручено члену Ленинградского губкома партии эсеров Эстрину.

О его хлопотах Семенов рассказывает[76]: «Перед отъездом Совета народных комиссаров в Москву ко мне пришел Эстрин и просил 2 пуда пироксилина для какого-то важного боевого предприятия, которое делается с ведома Центрального комитета партии социалистов-революционеров, в частности — Донского и Гоца. Я ему отказал».

Предполагаемый план взрыва поезда Совнаркома был тотчас же доложен Центральному комитету партии социалистов-революционеров, и члены его, Гоц и Рабинович, познакомились с организатором взрыва Эстриным. Центральный комитет медлил дать свое разрешение на это дело. О причинах заминки Коноплева рассказывает[77], что в одной из бесед своих с Рабиновичем, с которым она познакомила Эстрина, Рабинович сообщил ей, что Эстрину не было дано окончательного ответа на вопрос о попытке взрыва поезда Совнаркома, ибо на Эстрина не надеялись как на боевика. Рабинович рассказывал Коноплевой, что они с Гоцем решили испытать Эстрина и однажды предложили ему отправиться на митинг и стрелять в Троцкого, который должен был там выступать. Эстрин отказался, что заставило Гоца и Рабиновича прекратить с ним вообще переговоры на эту тему.

Об этом же покушении мы имеем и ряд других показаний, которые его подтверждают: таковы показания Н. Иванова, члена Центрального комитета партии социалистов-революционеров, и воспоминания боевика Тесленко, опубликованные в заграничной прессе. Н. Иванов, рассказывая об этом покушении, добавляет, что «эта попытка не получила осуществления ввиду недостаточной подготовленности дела и преждевременного отъезда Совнаркома». А Тесленко хвастался, что именно для этого дела он достал и привез 6 пудов динамита.

Почти одновременно с этим покушением была начата подготовка второго покушения на В. И. Ленина, которое велось уже не только с ведома, но и под руководством эсеровского Центрального комитета. Главная роль в этом покушении должна была принадлежать члену военной комиссии эсерке Коноплевой. Она сама рассказывает о нем следующее: "В половине февраля по старому стилю я обратилась к представителю Центрального комитета в военной комиссии Б. Н. Рабиновичу с предложением организовать дело покушения на Ленина, беря на себя роль исполнительницы… В то время в Ленинграде было несколько членов Центрального комитета, остальные члены Центрального комитета и бюро Центрального комитета находились в Москве[78]. Рабинович говорил с видными членами партии и ответил мне, что к этому отношение положительное и Гоц хочет со мной поговорить. И я и Гоц сходились на том, что акт должен носить индивидуальный характер, так как в противном случае партии пришлось бы перейти на нелегальное положение. Все это было до отъезда Совнаркома в Москву. Решено было для этой работы привлечь еще кого-нибудь. Рабиновичем были приглашены Ефимов и Елена Иванова. Вскоре Иванова отошла от боевой организации: остались я, Ефимов и Рабинович, как руководитель[79]. Мы начали слежку за Лениным, а я проходила практический курс стрельбы из револьвера.

"В это время Совнарком переехал в Москву, туда же поехал Рабинович, чтоб получить разрешение на террор в Московском бюро Центрального комитета. Последнее согласилось и для руководства этой работой выдвинуло члена Центрального комитета В. Н. Рихтера. Он должен был собрать нужные сведения, наладить слежку, чтобы к нашему приезду все было готово. На дорогу я получила от Рабиновича деньги в размере 1 000 рублей, а Ефимов — личный адрес Рихтера. Рабинович отдал для террористического акта свой собственный браунинг и предложил мне отравить пули, говоря, что яд я могу получить для этого у Рихтера.

«Мы приехали в Москву в 20-х числах марта. Рихтер отправил нас на найденные квартиры. В смысле слежки он ничего не сделал, а дал для этого в помощь какого-то своего знакомого, офицерского типа, который по разговорам произвел на меня впечатление белогвардейца, и я от него отказалась. Рихтер достал яд кураре. Прошло 2 недели.. Числа 10 апреля к нам на квартиру пришел Гоц и настаивал на ликвидации группы, так как политический момент — ратификация Брестского мира — был упущен. После этого мы дело ликвидировали».

Допрошенный по этому делу сотоварищ Коноплевой Ефимов показал[80]: в марте 1918 года «Рабинович предложил мне поехать в Москву. Он указал мне, что поездка имеет целью террористический акт… Рабинович сказал, что подробные инструкции я получу в Москве от члена Центрального комитета Рихтера… Вместе со мной поехала как руководительница дела, Коноплева. Мы заехали в Москве к Рихтеру, на его квартиру, который должен был приготовить для меня и Коноплевой комнаты. От Рихтера я узнал о плане покушения на Ленина и о том, что моя роль в этом деле должна была сводиться к слежке за Лениным. Коноплева должна была быть исполнительницей покушения. В разговоре с Рихтером я выяснил, что план покушения исходит от Центрального комитета партии с.-р.». При очной ставке с Коноплевой Ефимов дополнил: «Рабинович передал мне, что Центральный комитет партии с.-р. дал свою санкцию на совершение террористических актов против Ленина и Троцкого. Я согласился на принятие участия выделе покушения исключительно ввиду решения Центрального комитета о применении террора».

Из других показаний Ефимова и Коноплевой видно, что по вопросу об этом готовящемся покушении на Ленина они в разное время говорили с четырьмя членами Центрального комитета: Гоцем, Рихтером Тимофеевым и Веденяпиным. Итак, покушение не удалось, и Коноплева вернулась в Ленинград и снова пошла работать в военную организацию.

В это время инициатива дальнейших покушений переходит к Семенову, который только что произвел удачный налет на деньги советского продовольственного губернского комитета, захватив больше миллиона[81]. Семенов решил заняться террористической работой, организовав для этого соответственную группу. О своих переговорах по этому поводу с Центральным комитетом он сообщает следующее[82]: «Об организации боевой группы для террора я сделал предложение Донскому 13 или 14 мая, он был очень рад и на следующий день устроил мне свидание с Гоцем последний был тоже рад и сказал, что большинство Центрального комитета стоит на точке зрения необходимости террора и что первые удары надо направить на Володарского и Зиновьева».

Получив таким образом санкцию Центрального комитета, Семенов начал организовывать «центральный боевой отряд», задачей которого было убийство вождей пролетарской революции. Сначала в него вошли сподвижники Семенова по эксам, затем еще кое-кто, и в окончательном виде отряд состоял из Семенова, Федорова (Козлова), Сергеева, Е. Ивановой, Коноплевой, Зеленкова и Усова. Из них Зеленков и Усов были отправлены в Москву для подготовки убийства тт. Ленина и Троцкого, руководство этой работой было поручено эсеру Гвозду.

Остальная компания деятельно принялась за свои подлые приготовления в Ленинграде. «Собрания группы происходили на моей квартире, — сообщает Коноплева. — Слежку за Зиновьевым и Володарским вели Семенов, Федоров и Елена Иванова. Исполнителями убийства Семенов назначил Сергеева и Козлова, которые начали усиленно практиковаться в лесу в револьверной стрельбе». «Место для выполнения акта, — говорит Семенов[83], — мы старались выбрать на окраине города, чтобы покушавшийся мог легко скрыться, и решили действовать револьверами. Коноплева передала мне яд „кураре“, оставшийся у нее от времени мартовского неудавшегося покушения на Ленина. Я хотел отравить пули ядом и сделал это на квартире Козлова».

Продолжая свои показания, Семенов говорит, что так как Зиновьев почти не выезжал из Смольного, а Володарский бывал часто на митингах, и так как по техническим соображениям его убить было легче, то решено было убить его первым. «Мы выбрали место на дороге из Ленинграда на Обуховский завод у часовни, на повороте дороги. Решили остановить там автомобиль Володарского, думая набросать для этого на дороге битого стекла или гвоздей и испортить этим шины, или бросить ручную бомбу перед автомобилем»[84].

«Когда подготовка к убийству Володарского была сделана, я заявил об этом Гоцу. Но последний предложил мне от имени Центральной комитета подождать короткое время. На другой день Сергеев, отправляясь посмотреть, как поедет в намеченном нами месте автомобиль Володарского, спросил меня: как быть, если представится удобный случай? Я ответил, что в таком случае надо действовать. В этот дань автомобиль Володарского по неизвестной причине остановился недалеко от Сергеева. Шофер начал что-то исправлять. Володарский вышел из автомобиля и пошел навстречу Сергееву. Кругом было пустынно. Сергеев выстрелил несколько раз на расстоянии 2 — 3 шагов, убил Володарского и бросился бежать. Сбежавшаяся на выстрел публика за ним погналась, но он бросил бомбу. От взрыва бегущие растерялись. Он перелез через забор и скрылся от преследования. Через 2 дня я его отправил в Москву».

По другим источникам убийство тов. Володарского рисуется так. В вечер убийства тов. Володарский поехал с двумя товарищами искать тов. Зиновьева на Обуховский завод. В машине нехватило бензина, она остановилась на Ивановской улице, и тов. Володарский вместе с двумя другими товарищами не успел сделать несколько шагов, как раздались 3 выстрела: одна пуля попала в сердце, и он был убит наповал. Это было в 8 часов вечера 20 июня.

Подлое убийство из-за угла сняло голову с одного из честнейших и мужественных борцов пролетариата, одно только появление которого на трибуне приводило в панику оборонческие сердца[85]. В день похорон за гробом вождя ленинградских рабочих тов. Володарского, несмотря на дождь и ненастье, шло 500 000 рабочих. Весь ленинградский пролетариат кипел чувством гнева против эсеровских убийц. А назавтра после убийства появилось официальное заявление Центрального комитета партии эсеров о том, что ни партия эсеров, ни одна из ее организаций не имеет никакого отношения к этому убийству. Ложь шла здесь рука об руку с предательством.

Дальнейшая работа эсеровских убийц велась следующим образом. Гоц и Рабинович, боясь, чтобы «боевая» группа не была разоблачена в Ленинграде, постарались скорее сплавить ее в Москву. Вместе с тем Семенов получил выговор за несвоевременное убийство. Коноплева об этом сообщает следующее: «Того же дня я встретила на Литейном в явке „Дела Народа“ Рабиновича, который выразил негодование на то что акт был произведен преждевременно, и передал приказание Семенову от имени Центрального комитета о немедленном выезде группы из Ленинграда»[86]. «Убийство было несвоевременным, ибо оно нанесло ущерб избирательной кампании эсеров на выборах в Ленинградский совет», — пояснил впоследствии эту «несвоевременность» Чернов[87].

Оставшаяся в Ленинграде Коноплева по поручению Семенова организовала слежку за Урицким. «Урицкий был намечен как жертва террористического покушения одновременно с Зиновьевым и Володарским.

Эти имена были указаны нам Гоцем от имени Центрального комитета», — говорит Коноплева[88]. Для подготовки покушения на Урицкого Коноплевой была «снята комната на 9-й линии Васильевского острова, против дома, где жил Урицкий. Я бывала в его квартире, так как хозяйкой ее была зубной врач». К ней она ходила лечить зубы. Помощником Коноплевой был Зейман. «В середине июля, — продолжает Коноплева, — мною была дана Семенову телеграмма, что покушение на Урицкого можно произвести, но в это время я была вызвана в Москву». Слежка за Урицким была передана Зейману, но он вскоре уехал, и слежка прекратилась.

Еще до приезда группы в Москву там велась работа оставленных ранее для этой цели Гвоздем и посланными к нему на помощь Условным и Зеленковым. Связь с членами Центрального комитета в Москве поддерживал Гвозд. Работа всех троих заключалась в ознакомлении с Москвой и в слежке за автомобилями ответственных работников комунистической партии. Усов говорит, что фактически их работа свелась к тому, что они бесцельно шатались с Зеленковым по Москве, пока это не надоело последнему, и он уехал в Ленинград. После убийства Володарского в Москву приехали: Семенов, Елена Иванова, Козлов и Сергеев, в конце июля туда же приехала и Коноплева. Но работа у приехавших не пошла, и собравшиеся решили было отправиться в Саратов на помощь чехам. О дальнейшем Семенов рассказывает так[89]: «В первых числах июля у нас в Москве состоялась собрание центрального боевого отряда, на котором было решено оставить только Усова в Москве для подготовительной работы по подготовке покушения на Ленина и Троцкого, весь же отряд перебросить в Саратов. Тимофеев это одобрил. Однако переброска была затруднительной, и я решил, что наш маленький отряд будет полезней здесь. Донской (в Саратове, куда приехал Семенов. — В. В.) это одобрил»[90]. «Вернувшись в Москву, я запросил у Гоца мнение Центрального комитета. Из беседы с ним (я был у него на даче под Москвой, по Казанской железной дороге) выяснилось, что Гоц стоял на той точке зрения, что политическая обстановка достаточно созрела и что убийство Троцкого и Ленина можно и следует осуществить немедленно. На вопрос об отношении в будущем к этому Центрального комитета Гоц ответил, что намеченные террористические акты имеют такое большое политическое значение, что Центральный комитет ни в коем случае не выступит после них с таким заявлением, с каким он выступил после убийства Володарского, но может быть, что Центральный комитет не сразу по тем или иным практическим соображениям, но, возможно, через некоторое короткое время открыто признает акт делом партии».

Беседовавшая после своего приезда и по тому же поводу с Гоцем Коноплева говорит[91], что Гоц ей сказал следующее: «Ситуация совершенно изменилась, идет открытая борьба с большевиками, существуют фронты, и теперь целесообразны и нужны террористические акты. Теперь уже можно террористическую борьбу вести от имени партии. Покушения на Ленина и Троцкого партия признает своим делом если не сейчас, то немного позднее». Незадолго до покушения на тов. Ленина Центральный комитет партии эсеров решил перебраться по ту сторону фронта, и Гоц, Тимофеев и Евгения Ратнер уехали в Сызрань. В Москве было создано Московское бюро Центрального комитета, которым руководил вызванный из Саратова Донской. На свидании с Каплан он тоже заявил, что Центральный комитет безусловно признает акт делом партии.

По показаниям участников центральной боевой группы в Москве в нее вошли: Семенов, Елена Иванова, Зубков, Зеленков, Усов, Козлов, Новиков, Королев, Киселев, Тимашевич, Рудаков, Пелевин и Карсавин. Затем Семенов от Дашевского узнал, что[92] «в Москве есть группа с.-р., которая подготовляет, покушение на Ленина. Руководительницей группы была Фаня Каплан. В ее группе были Пепеляев, с.-р., Груздиевский, присяжный поверенный, сочувствующий эсерам, с сильным белогвардейским оттенком, и Маруся, с.-р., лет 20. Я предложил лично Фане Каплан войти в мою группу, остальные, кроме Маруси, произвели на меня отрицательное впечатление». Таким образом произошло слияние, и в начале августа центральная группа пополнилась Ф. Каплан.

Центральный комитет партии социалистов-революционеров продолжал настаивать на скорейшем убийстве тт. Ленина и Троцкого. Семенов передал об этом членам боевой организации, и последние потребовали, чтобы Центральный комитет определенно заявил, что он не отречется от актов. Семенов снова отправился к Гоцу на дачу и предложил ему дать официальный ответ: «Гарантирует ли он от имени Центрального комитета, что Центральный комитет не отречется от акта? Год дал от имени партии честное слово, что Центральный комитет не заявит о непричастности партии и признает акт открыто немедленно или через некоторое время»[93].

После этого группа принялась за подготовку. «Следили за Лениным и Троцким я, Усов, Коноплева, Иванов и Королев — посменно. Выяснили, что Левин часто выезжает на митинги… Так как Ленина было легче убить технически, мы решили убить его при отъезде с митинга из револьвера», — сообщает Семенов. В качестве исполнителей были назначены: Каплан, Коноплева, Козлов и Усов[94]. (Назначая исполнителями Козлова и Усова, Семенов действовал согласно указаниям Центрального комитета. Усов рассказывает[95]: «Помню слова Ивановой о том, что Центральному комитету весьма желательно, чтобы исполнителем был обязательно рабочий».

Затем Семенов пишет[96]: «Мы разбили город на 4 части, и так как Ленин еженедельно выступал на митингах, то в каждой части районный исполнитель дежурил в условленном месте. На каждом крупном митинге присутствовал кто-нибудъ из боевиков и при приезде Ленина немедленно сообщал районному исполнителю, который и должен был явиться для выполнения акта… В первую неделю Ленин выступил на небольшом митинге, где не было нашего дежурства. На следующую неделю Усов, которому дежурный боевик сообщил о приезде Ленина на митинг, пришел туда, но покушения не сделал. Он был исключен из исполнителей».

Почему не стрелял Усов в тов. Ленина, он сам перед судом Революционного трибунала объяснил так[97]: «В пятницу, за неделю до покушения Каплан, я пришел в Александровский народный дом… Митинг был многолюдный: было около полуторы тысяч человек. Аудитория состояла преимущественно из рабочих. Через некоторое время явился т. Ленин, который был встречен громом аплодисментов и восторженными криками, и конечно, вырвать бога у полуторатысячной рабочей массы я не решился. Как бы ни было истолковано это, но факт тот, что я стрелять не стал»… Также не мог стрелять и, видимо, по тем же причинам и другой исполнитель — рабочий Козлов, который встретил тов. Ленина на митинге Хлебной бирже.

Гнусную решимость убить гениального вождя пролетарской революции нашла в себе лишь городская мещанка Фаня Ефимовна Каплан (Ройдман). Попав в 1906 году за взорвавшуюся у нее на квартире бомбу на каторгу в качестве анархистки, она перешла в тюрьме в партию эсеров. О своих политических симпатиях после Октябрьской революции она сообщает следующее[98]: «Октябрьская революция меня застала в Харькове… Этой революцией я была недовольна — встретила ее отрицательно. Я стояла за Учредительное собрание и сейчас стою за это. По течению эсеровской партии я больше примыкаю к Чернову… Самарское правительство принимаю всецело и стою за союз с союзниками против Германии». «Правда» после покушения на Ильича метко определяла Каплан, когда писала[99]: «Ленин гений мировой революции, сердцем мозг мирового великого движения пролетариата, — вождь, единственный на всей земле… И рядом, с Лениным — Каплан. Узколобая, фанатичная мещанка, которая, может быть, искренно считает, что Ленин погубил Россию, и не понимает, что ее рукой двигала мировая империалистическая контрреволюция, — англо-французская биржевая шваль».

Картина покушения Каплан на жизнь тов. Ленина рисуется в следующем виде[100]: «В день ранения Ленина дежурным боевиком был Новиков, Каплан дежурила на Серпуховской площади. Окончив говорить, Ленин направился к выходу. Каплан с Новиковым пошла за ним. Новиков нарочно споткнулся и застрял в двери, задерживая публику. Каплан выстрелила 3 раза и бросилась бежать». Пули были отравлены ядом кураре. В каждом револьвере было отравлено по 3 пули. Товарищ Ленин был ранен Каплан[101] 30 августа по выходе с рабочего митинга на заводе Михельсона в Замоскворецком районе, в 7 1/2 час. вечера. Одна пуля, войдя над левой лопаткой, проникла в грудную полость, повредила верхнюю долю легкого, вызвав кровоизлияние в плевру, и застряла в правой стороне шеи выше правой ключицы. Другая пуля проникла в левое плечо, раздробила кость, и застряла, под кожей левой плечевой области. Имелись налицо явления внутреннего кровотечения. Больной, несмотря на тяжкое состояние, был в полном сознании привезен в больницу, где ему была оказана первая помощь.

Известие о ранении тов. Ленина произвело потрясающее впечатление на всю рабочую Россию. Рабочие и крестьяне понимали, что гибель в тот момент тов. Ленина означала почти наверно гибель Октябрьского переворота. Первая в мире коммунистическая революция, на которую со всех сторон накинулся вооруженный мировой империализм, была окружена страшнейшими опасностями. Каждая ошибка в руководстве, которое несла на себе в этой борьбе коммунистическая партия, могла принести гибель всем завоеваниям. Поэтому потеря гениального вождя, который пользовался безграничным авторитетом и любовью всех коммунистов и всего рабочего класса, была незаменима.

Рабочие повсеместно выносили тысячи резолюций, где писали. «Пусть наконец слова о массовом терроре против контрреволюционной буржуазии, с.-р. и меньшевиков претворятся в дело!».

«Правда» на другой день после покушения писала: «Не на живот, а на смерть довели борьбу враги рабочей революции. На деньги союзного капитала работают правые с.-р. и прочая черная сволочь, чтобы задушить рабочих костлявой рукой голода, расстроить фронт и тыл революционной армии, снять головы с лучших вождей рабочего класса…

— Рабочие! настало время, когда или вы должны уничтожить буржуазию, или она уничтожит вас. Надо очистить города от буржуазной гнили. Надо взять всех господ буржуа на учет, как это сделали с гг. офицерами, и истребить всех опасных для дела революции. Стреляя в Ленина, эти негодяи стреляли в сердце пролетариата. Выстрелами ответим им и мы. Гимном рабочего класса отныне будет гимн ненависти и мести!».

А на другой день после ранения Ильича в газетах появилось заявление от Московского бюро Центрального Комитета о непричастности партии эсеров к покушению[102].

Одновременно с покушением на Ильича в Ленинграде 30 августа был убит барчонком-юнкером, «народным социалистом Кенигиссером» тов. Урицкий. Член Центрального комитета партии большевиков, тов. Урицкий был членом Военно-революционного комитета в дни Октября, был комиссаром над Учредительным собранием, комиссаром внутренних дел и в последнее время председателем Чрезвычайной комиссии Северной трудовой коммуны. «Самая трудная, самая неблагодарная работа в революции — разгребать кучи контрреволюционной грязи, чистить конюшни капиталистической реакции — лежала у него на плечах. Человек железной, несгибаемой воли, безграничного мужества и хладнокровия», — писала о нем «Правда».

Убийство тов. Урицкого произошло в 10 часов утра, в вестибюле Комиссариата внутренних дел. Незадолго до приезда тов. Урицкого туда вошел и сел молодой человек в кожаной тужурке и фуражке офицерского покроя, оставив свой велосипед на улице. Скоро подъехал на автомобиле тов. Урицкий и, войдя в вестибюль, пошел к подъемной машине. В это врея раздался выстрел. Пуля попала в затылок тов. Урицкому и вышла через правый глаз. Он был убит наповал. Стрелявший Кенигиссер помчался на велосипеде по Дворцовой площади. Но вызванные чины охраны его задержали[103].

Кенигиссер, как видно из предыдущего (см. главу о работе военной организации «Союза возрождения»), был офицер, проникнувший с провокационными целями в Красную армию. Он состоял в военной организации «Союза возрождения» и после слияния с ней эсеровской военной комиссии был нелегальным комендантом Выборгского района. Надо полагать, что он действовал по указанию «Союза возрождения».

Крупным шрифтом «Правда» печатала 31 августа следующее объявление: "Урицкий убит, Ленин ранен. Руками правых эсеров русские и союзные капиталисты хотят снять голову с рабочей революции. «Пролетариат ответит организованным массовым террором и удвоенными усилиями на фронте. Класс убийц — буржуазия — должен быть раздавлен! Да здравствует раненный вождь пролетариата!» На полтора месяца приковали тяжелые раны тов. Ленина к постели. Каждый день с мучительным беспокойством вся Россия читала бюллетени о его здоровьи. Не прекращался поток трогательных резолюций от десятков тысяч рабочих, выражавших глубокую любовь и надежду, что он поправится. «Ленин борется с болезнью. Он победит ее! Так хочет пролетариат, такова его воля, так он повелевает судьбе!», — писала «Правда», выражая общую мысль и страстное желание многомиллионных трудящихся масс. И Ленин поправился; 22 октября впервые после своего выздоровления тов. Ленин выступил с докладом о международном положении на соединенном заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, Московского совета и рабочих организаций. Гром аплодисментов и буря всеобщего ликования приветствовали его появление в зале заседаний.

А эсеровская шайка убийц продолжала свое грязное дело. И не успели еще замолкнуть выстрелы, ранившие тов. Ленина, как они деятельно принялись за подготовку нового предательского убийства из-за угла, подготовляя покушение на жизнь тов. Троцкого.

Слежка за тов. Троцким велась с начала августа: следили за его въездом в Кремль, в Военный комиссариат и другие военные учреждения. Слежка велась и в деревне Тарасовке, по Ярославской железной дороге, где жил на даче тов. Троцкий и где Коноплева поселилась под именем. Лидии Николаевны Потовой. Пелевин, по его указаниям, также вел слежку за тов. Троцким, ища дачу, где он жил. Дача Троцкого должна была находиться возле так называемой «Соломенной избушки», вблизи радио-телеграфа, — рассказывает[104] Пелевин. «Я отправился туда, — показывает он далее, — никакого радио-телеграфа не нашел и квартиры Троцкого не мог разыскать». Это происходило в конце июля и начале августа 1918 года. Однако попытки установить путем слежки регулярность выездов тов. Троцкого не дали никаких результатов, и у Семенова возник другой план[105]. «Я наметил, — говорит Семенов, — произвести крушение поезда Троцкого. Для этого была создана подрывная группа, в которую вошли: Зубков, Иванова, Томашевич, Рудаков и Карсавин. Группа прошла технический курс подрывного дела под руководством эсера под кличкой „Глеб“. Мы решили убить Троцкого, взорвав его поезд, этим мы рассчитывали убить также и сопровождавших Троцкого членов Реввоенсовета республики… Ожидался выезд Троцкого в Казань вместе с вновь назначенным командующим всеми вооруженными силами республики Вацетисом и другими видными работниками. В ночь выезда (с 5 на 6 сентября. — В. В.) у Томилина группа боевиков во главе с Ивановой и Зубковым все приготовила к взрыву, а Коноплева и Королев дежурили на Казанском вокзале и должны были стрелять в Троцкого, если поезд переведут на другую ветку».

Коноплева об этом покушении на тов. Троцкого показывает[106]: «В Москве на вокзале (в ночь с 5 на б сентября. — В. В.) дежурили я, в качестве исполнительницы террористического акта, и Королев, а несколько членов отряда с Ивановой, составлявшие подрывную группу, поехали по Казанской дороге, чтобы подготовить крушение поезда на станции Люберцы».

Соответственно с этим Зубков также показал[107], что действительно он, Усов и Елена Иванова выехали к станции Томилино для устройства крушения поезда, в котором должен был ехать Троцкий. Исполнительницей должна была быть Иванова, у которой была пироксилиновая шашка, Усов же и Зубков подавали сигналы при помощи электрических фонарей. «Мы продежурили, — говорит Зубков, — всю ночь безрезультатно: никакого поезда мимо не прошло».

Покушение не удалось, так как поезд тов. Троцкого выехал с Нижегородского вокзала.

Отказ Центрального комитета партии социалистов-революционеров от признания покушения на тов. Ленина делом партии, произвел деморализующее впечатление на центральную боевую группу, и в ней начались трения. В середине сентября на одном из ее заседаний произошел раскол. Рабочая часть грунты отказалась от дальнейшего участия в ней. Козлов, один из участников этой группы, показывает[108]. «После сентябрьского совещания мы все, рабочие, решили отправиться на фронт (чешский, против красных. — В. В.), но потом решили, что и этого, не можем, и разъехались по домам».

Другая, интеллигентская часть боевой группы решила продолжать убийства вождей Октябрьской революции. Численный состав оставшейся группы был совсем ничтожен: в нее входили Коноплева, Семенов, Ставская, Королев и «Маруся». «Донской, боясь, что все же группу припишут партии, — рассказывает Коноплева[109], — предложил нам какое-нибудь название вроде „масок“ или „мстителей“. Мы протестовали. Гоц (который прятался тогда в Пензе. — В. В.) тоже предложил работу продолжать, но чтобы не было видно абсолютно никакой связи с партией эсеров». Все это не придало энтузиазма оставшейся пятерке, и на этом фактически она и закончила свою работу.

Экспроприаторская работа партии социалистов-революционеров

[110]

Центральный комитет партии социалистов-революционеров, проявляя большую нечистоплотность в денежных делах, брал деньги от всех, кто только давал. Но в этой области он пошел еще гораздо дальше, не брезгуя и простым бандитизмом у частных лиц и экспроприацией денег, предназначенных советской властью на закупку продовольствия для голодающих рабочих Москвы и Ленинграда.

Положение Центрального комитета в материальном отношении было весьма плачевное. Буржуазия лишь косвенно, через свои подпольные организации (Филоненко, Иванов и др.), давала ему подачки. Более крупные суммы, даваемые союзниками, были недостаточны. Буржуазная интеллигенция, лишенная своих ответственных постов, не могла помочь им материально. А рабочие и солдаты не давали партии эсеров и меньшевикам ни гроша.

В такой атмосфере группа фанатически настроенных эсеров решила заняться «легкой» добычей денег для своего Центрального комитета. Во главе их опять стал Семенов[111].

История возникновения экспроприаторской группы была такова. В апреле месяце Семенов передал общее руководство, военной работой Лепперту, сам же решил заняться рабочими дружинами. Кононов был им устранен от руководства, и во главе эсеровских дружин, где по всему Ленинграду едва насчитывалось 50 человек, стал сам Семенов. Усов, один из районных начальников дружин, о дальнейшем говорит[112]: «В рабочих дружинах были экспроприаторские настроения, и когда Семенов сделался начальником дружины, он запретил даже говорить об эксах в отдельных районах, а для эксов выделил особую группу (приблизительно в апреле месяце), в нее вошли: Семенов, Елена Иванова, Зеленков, Сергеев, Гвозд и я». За санкцией предполагаемых эксов Семенов обратился к Центральному комитету партии эсеров. И Донской ему заявил от имени Центрального комитета, что последний признает экспроприации в данное время допустимыми, но производство их от имени партии считает неудобным, и если кто-нибудь из боевиков провалится на экспроприации, то должен фигурировать как уголовный преступник. Таким образом и здесь ризы Центрального комитета для рядовых членов партии эсеров и для всего общества оставались незапятнанными. Но Центральный комитет партии социалистов-революционеров не только санкционировал эксы, но и настойчиво требовал их скорейшего осуществления. Семенов показывает, что в одной из дальнейших бесед с ним Донской, указывая ему на пустоту партийной кассы, говорил, что он сам лично готов пойти на какую-нибудь экспроприацию. Член Центрального комитета Гоц, встретившись с Семеновым в редакции «Дела Народа», торопил его с экспроприациями, указывая на катастрофическое денежное положение партии. Третий член Центрального комитета Николай Иванов выразил также желание войти в боевой отряд и лично принимать участие в эксах. Совершение экспроприации в советских учреждениях Н. Иванов считал допустимым[113]; также он говорил,. что «с некоторыми оговорками я считал бы возможным и совершение частных экспроприаций. Мое предложение о вступлении в боевую организацию было отклонено Центральным комитетом».

Так при деятельной поддержке членов Центрального комитета начала работать экспроприаторская группа. Первый проект экса предполагался в театральной кассе одного из театров. Был предпринят ряд мер, но от этого проекта пришлось отказаться ввиду технических трудностей.

Второй проект предлагал обобрать кооператив на углу Пантелеймоновской и Моховой. Инициатива его исходила от члена Центрального комитета Донского, который случайно в разговоре с одним из служащих кооператива — эсером узнал, что скоро там будет сумма в 200 тысяч рублей. Донской предложил этому служащему сообщить о том, когда получатся в кооперативе деньги. Тот согласился. Семенов, Гвозд и другие собрались в ожидаемый день в клубе Лаврова, куда должен был притти служащий кооператива и сообщит, получены ли деньги. Но служащий струсил и не пришел: от проекта пришлось отказаться.

Первая удачная экспроприация была у частного торговца в Лесном. Ее производили: Гвозд, Колховский, Усов и еще один эсер. Они вошли под видом обыска и ограбили купца на 15 — 20 тысяч, которые Семенов по указанию Донского сдал члену Центрального комитета Ракову.

Вторая удачная экспроприация была в Комиссариате продовольствия. Артельщик Комиссариата — эсер, возивший деньги на закупку продовольствия для Ленинграда, сообщил семеновской группе, что в такой-то день он едет для закупки продовольствия в Саратов и везет с собой 1 миллион денег. Гвозд, Семенов, Усов, Сергеев, Тесленко и Зеленков сели в поезд и около станции «Буй» вошли в купе, где ехали артельщики с охраной, навели револьверы на стражу, отняли деньги у артельщика и, остановив поезд тормозом, скрылись. После экса Семенов, Гвозд и Тесленко поехали в Москву сдать деньги Центральному комитету. По показаниям Семенова, он явился в Москве на заседавший в то время совет партии и сообщил об эксе Донскому. Последний при Семенове подошел к Чернову и Зензинову и сообщил им об экспроприации денег. Деньги, по указанию Донского, Семенов сдал кассиру Центрального комитета Евгении Ратнер.

На процессе эсеров (в 1922 году) Донской сознался[114], что он санкционировал от имени Центрального комитета экс у артельщика в один миллион и что Центральный комитет его санкцию утвердил, и деньги были получены. А Усов, участник ограбления, рассказывает, что, когда он приехал вскоре в Москву и явился в Центральный комитет, Елена Иванова передала ему от имени Центрального комитета глубокую благодарность за ограбление[115].

Несмотря на голод в столицах и ужасные бедствия населения, эсеры стремились ограбить именно продовольственные деньги. В сентябре во время начавшегося распада эсеровской террористической группы экспроприаторская группа делает новую попытку экса в губернском продовольственном комитете. Предполагали захватить все суммы, лежавшие в несгораемом шкалу. Пелевин, член группы, указал Семенову уголовника, у которого можно было приобрести специальный аппарат с кислородом, чтобы расплавить замок несгораемого шкапа. Донской от имени Центрального комитета санкционировал предполагаемое ограбление и выдал для покупки аппарата 10 тысяч. Аппарат для расплавки был куплен. Охрана губпродкома была подкуплена. Начальник охраны сам привел Козлова и Зубкова к кассе, а Семенов, Королев, Зеленков, Усов, Коноплева и Иванова стояли вооруженные у входа. Козлов и Зубков расплавили замок на половину: больше не хватило в аппарате кислорода, пришлось «работу» бросить. Ограбление не удалось.

Вслед за этой неудачной попыткой группа решила сделать налет на какого-то торговца, у которого, по словам знакомого группе уголовника, было много денег. Налет был совершен (около Москвы по Рязано-Уральской железной дороге); купец умер от испуга. В налете участвовало 5 человек. Денег же у него было взято так мало, что Семенов даже не передал их в Центральный комитет, а оставил в группе.

Вслед за тем эсеровской группой было совершено удачное ограбление 9-го почтово-телеграфного отделения 4 октября, в 9 часов утра. В налете участвовали Семенов, Зубков, Усов, Зеленков и Королев. Протокол об ограблении гласит: «Вошло 4 неизвестных, скомандовали: „ложись“, обезоружили караульного, произвели выстрел, разнили одного посетителя. Угрожая револьвером, захватили ключи от кассы и отперли. Взяли деньги и ценности и скрылись. Ограбление продолжалось не более двух минут, и во время его грабители заперли дверь на крюк, а вышли, через другой ход».

Денег было взято, от 140 до 150 тысяч. По показаниям Пелевина ограбление было совершено по согласию с начальником отделения, который сообщил эсерам, когда в кассе скопились деньги. За свой «труд» он получил от эсеров 7 — 8 тысяч из взятых денег.

Далее был еще ряд проектов захвата денег: в Калужском губпродкомитете, в Главсахаре и др. Арест Семенова и Ивановой положил конец экспроприаторской группе, и работа по ограблению народных денег для нужд контрреволюции на этом кончилась.

Первые полгода после Октябрьской революции советская власть относилась мягко к пойманным участникам контрреволюционных заговоров. Взяв в свои руки политическую власть, пролетариат и его авангард — партия большевиков — повели самую сокрушительную борьбу с буржуазией и дворянством в экономической области. Через полгода русская буржуазия была почти уничтожена экономически, и железной метлой выметена дворянско-помещичья гниль. Однако в отношении к личности и жизни своих классовых врагов пролетариат проявлял исключительную гуманность и терпимость. Первые полгода, за ничтожным исключением, почти не было расстрелов, длительных арестов. Об этом свидетельствует ряд фактов и исторических показаний. Один -из вождей «Правого центра», монархист Гурко, пишет в своих воспоминаниях[116]: «На общем фоне истекшей зимы (1917—1918 г. — В. В.) припоминается, как все туже затягивалась накинутая на буржуазию большевистская петля… однако террора в точном смысле слова еще не было: массовые расстрелы начались лишь в августе… За исключением отдельных, особенно пугливых и нервных людей, ни население, ни даже высшие по общественному положению слои страха за свою жизнь не испытывали. Так, еще в июле месяце, по получении известия о… кончине государя и его семьи, была открыто отслужена заупокойная обедня в церкви Спиридония (в Москве), и на службе этой присутствовали все находившиеся в Москве остатки высшей бюрократии, придворных кругов и правых общественных организаций… Вернувшись в Москву (в июле. — В. В.), я сразу заметил ту резкую перемену, которая там произошла. Воздух был насыщен надвигавшимся и уже кое-где появившимся террором, толчок коему был дан лево-эсеровским выступлением». Тов. Лацис пишет[117]: «За первое полугодие существования чрезвычайных комиссий ими было расстреляно всего 22 человека»[118].

Тов. Троцкий на заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета б июня говорил: «До сих пор была только гражданская война. Советская власть еще не прибегала к террору французской революции. Мы заявляем всем контрреволюционерам: „Не смейте играть с голодом, ибо терпение советской власти, может кончиться!“.

Столь же мягкое отношение было и к арестуемым белогвардейцам. Их тотчас выпускали после ареста, продержав 2 — 3 дня, неделю, максимум месяц, два. И когда 30 апреля 1918 года на заседании. Московского совета тов. Крестинский (тогда нарком юстиции) докладывал о первомайской амнистии[119], то он указывал, что[120] „политических заключенных всего 38 человек[121]. Часть их принадлежит к контрреволюционерам, другие — черносотенцы и царские слуги, а также те, про которых не разберешь, где кончается в нем уголовное и где начинается политическое“. Даже правые эсеры возмутились мягкостью советской власти и стали упрекать большевиков в том, что они амнистируют сторонников бывшего императора. Тогда товарищ наркомюста Свидерский дал следующие интересные разъяснения». Во-первых, что Белецкий, Протопопов, Щегловитов и Хвостов под амнистию не подходят, так как им вменяется и взяточничество. А что Пуришкевич под амнистию подходит, так же как и Сухомлинов, ибо они подходят под пункт, что освобождаются те, кто к 1 мая достиг 50 лет.

А между тем выпущенные контрреволюционеры бежали на Дон, на Украину, организовывали, туда же переотправку сотен офицеров, организовывали десятки подпольных организаций в центре России.

И в то время как рабоче-крестьянская республика с величайшей гуманностью щадила жизнь своих злейших врагов, массовый белый террор свирепствовал на Украине, в Финляндии[122], Латвии и там, где проходила на Дону добровольческая армия. Десятки тысяч жизней наиболее передовых рабочих и крестьян падали жертвой беспощадной расправы с ними белых бандитов. «Правда»[123], сообщая о массовом белом терроре, писала: "Слуги реакции — не краснобаи. Они не развертывают перед публикой своих программ… Слуги реакции не стесняются ни идиотизмом своих «объяснений», ни глупостью своих «мотивов»: они — не краснобаи. Они проводят на деле свою политику окружения, обхвата Советской республики и, строго осуществляя задуманный военный план, на юге отрезают центральную Россию от Донской области и Кавказа, стремятся лишить ее хлеба, хлопка, угля и нефти, в то самое время как на севере они мобилизуют армии в Финляндии, грозя Петрограду, Мурману и Архангельску. Переодеваясь то в мундир финского белогвардейца, то в самостийный синий жупан, то бесцеремонно щеголяя наганом, империалистическая реакция зажимает в стальные клещи военного окружения ненавистный оплот социалистической революции, центр международного рабочего сопротивления капиталу… Этот путь буржуазной реставрации обильно обозначен кровью рабочих и крестьян, расстрелянных, повешенных, замученных ордой буржуазных завоевателей. Белый террор свирепствует на Украине и в Финляндии, в Белоруссии. и в Лифляндии… Сотнями расстреливают в Харькове и Екатеринославе, сотнями расстреливают в Николаеве и Выборге, зверствуют в Риге и Минске и сжигают, стирают с лица земли, расстреливают изо дня в день целые деревни в войне с крестьянством.

"Слуги реакций — не краснобаи. Они в массовых размерах, в истинно капиталистическом масштабе, стремятся физически истребить, физически уничтожить живые силы революции, расстреливая все, что есть лучшего, активного, сознательного в рабочей и крестьянской среде. Расстреляв в Харькове 600 человек большевиков и левых с.-р., расстреляв в Екатеринославе 400 человек рабочих, расстреливая по деревням крестьян-коммунистов и членов земельных комитетов, белый террор рассчитывает обескровить рабочую и крестьянскую революцию, дезорганизовать, деморализовать ее, чтобы утвердить прочно и надолго буржуазную палку над неспособной к сопротивлению, растерянной и послушной «серой скотиной»…

Восстание чехов в середине мая и захват ими Урала и Сибири поставили под страшную угрозу Советскую республику, лишив ее последней хлебной базы. В то же время оно ясно выявило ту активную роль, которую играли в этом перевороте правые эсеры и меньшевики, ибо везде после восстания чехи передавали власть им. Поэтому меньшевики и правые эсеры были объявлены врагами народа, и 14 июня Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет принял резолюцию об исключении правых эсеров и меньшевиков из всех советов, как партий контрреволюции. Зверства, которые производились на территории Самарской учредилки, кулацкие восстания, кольцом вспыхивавшие вокруг Москвы, возглавляемые белыми офицерами и эсерами, раскрытие организации Союза защиты родины и свободы, подготовлявшей восстание в Москве, и т. д. — показали советской власти, что только решительной борьбой с буржуазией и ее приспешниками можно спасти миллионы крестьян и рабочих от массового уничтожения и империалистического рабства. и с июля — августа 1918 г. начинаются первые раскаты красного террора.

Подрывная работа союзников и правых эсеров. Дело Локкарта

Вслед за выступлением чехов союзники, пользуясь неприкосновенностью своих посольств и консульств, окончательно распоясались. В Москве французская военная миссия вела вербовку подсобных отрядов на помощь чехословакам, и в Архангельск. В чайных, на Сухаревке, на улицах везде шел набор польских легионеров и чехословаков. Набор велся агентами миссии якобы с целью посылки на помощь Франции. Всякому, согласившемуся быть отправленным, давалось до 400 руб. подъемных. Партии набранных отправлялись ежедельно. ВЧК схватила одну такую партию, когда она направлялась в Вологду.

С другой стороны, союзные военные миссии подготовляют к концу августа план свержения Совета народных комиссаров при помощи подкупленных войск в Москве и план удушения Ленинграда голодом. Для последнего разрабатываются проекты взрывов путей, по которым шел подвоз хлеба к Ленинграду.

О подготовлениях Маршан сообщает[124]: "В конце августа 1918 года я был приглашен на заседание генерального американского консульства. Французский генеральный консул Гренар пригласил меня, чтобы познакомить с некоторыми лицами, которые будут оставлены в России, — я тоже оставлялся в России в качестве политического информатора. Здесь я, кроме американского генерального консула Пуля, увидел французского офицера военной миссии, Барбье и агента по экономическим вопросам Коломатиано, который впоследствии был арестован в Пензе как военный шпион. Здесь же были английский офицер лейтенант Рейли и Вертамон[125]. На этом собрании мне пришлось услышать совершенно для меня неожиданный план взятия Ленинграда измором (голодом), путем взрыва мостов на реке Званке[126] и на реке Волхове по большой магистрали Москва — Ленинград. Этим должен был руководить Вертамон. Французский генеральный консул мне сказал, что эти лица имеют военные задачи… На заседании Вертамон говорил: «Я недавно потребовал взорвать мост в районе станции Череповец, я тоже попробовал вызвать крушение поездов в районе Нижний Новгород — Арзамас. Но в этом районе мне трудно было работать с железнодорожниками, потому что они не хотят использовать аппарат, который я имею и который может устроить крушение первого попавшегося поезда, Они настаивают на том условии, что можно устраивать крушения только тех поездов, которые везут снаряжение и военные материалы» .

Подрывная работа союзных миссий не ограничивалась Ленинградом: она шла по многим местам через их агентов, и в этот период мы действительно имеем ряд крушений и ряд огромных взрывов складов огнестрельных припасов и т. п. Так, «Правда» 6 сентября сообщала: «В Воронеже грандиозные взрывы, больше 150 человек разорвано на куски. Разрушены склады, железнодорожная станция и т. п.». Такие же сообщения идут из других мест. Тов. Петерс, тогда один из руководителей ВЧК, пишет[127]: «Нам стало известно, что агенты иностранной миссии… не останавливаются перед поджогами и взрывами складов оружия. Мне помнится, что после грандиозного пожара на одном из вокзалов, когда сгорела масса продовольственных грузов, к нам стали поступать сведения, что это дело агентов французской миссии».

И конечно, в этой грязной шпионской работе не обходится без помощи правых эсеров. «У военной организации (при Центральном комитете партии с.-р. — В. В.) была специальная подрывная группа из 5 — б человек, целью которой был взрыв поездов, везших на фронт снаряды и прочее. По словам Донского и двух активных работников группы, они произвели крушение нескольких поездов, при чем однажды по ошибке — санитарного поезда, и взорвали несколько маленьких мостиков. Часть подрывных материалов они получали из французской миссии», — сообщает Семенов[128]. По показаниям работников подрывной группы она была основана в середине августа, после приезда из Саратова в Москву Донского и по его инициативе. Последний ведет общее руководство военной работой. Помощником его является Агапов. Непосредственно по указаниям этих лиц и работала группа подрывников. Во главе ее стоял Михаил Александрович Давыдов, бывший офицер, кроме него в группу входили: Глеб Васильевич Глебов, Штальберг, занимавшийся приготовлением взрывчатых веществ, Жидков, Кочетков, Зобов и Сергей Тимофеевич Гаврилов. Давыдов, бывший начальником подрывной группы, показывает[129], что от французской миссии они получили подрывной материал, при чем связь с военной миссией держалась через Анри Вертамона и Ренэ Мартена.

При помощи Московского бюро Центрального комитета группа была связана с некоторыми железнодорожниками, которые помогали ей в ее грязной работе. Давыдов рассказывал[130] также о том, что Глебов и Жидков ездили в Каширу, где предполагали испортить путь и устроить крушение поезда со снаряжением, для Красной армии. Покушение не удалось вследствие опоздания подрывного материала.

О попытке подрывной группы овладеть вагонами со взрывчатым веществом, стоявшими на пути у станции Голицыно, показал Зубков, введенный Семеновым в подрывную группу. Зубков вместе с Королевым и Усовым ездили в Голицыно, вагонов не нашли и вернулись обратно. Давыдов и Усов показания Зубкова подтвердили[131]. Группа кончила свою деятельность в декабре 1918 года. Давыдов рассказывает[132], что его вызвали в Московское бюро Центрального комитета и здесь в присутствии Донского, Морозова и Артемьева ему заявили, что группа распускается за бездеятельностью. В конце августа военные миссии союзников подготовляли, как было выше сказано, в Москве переворот. Была создана в Москве военная организация из офицеров, которая должна была осуществить восстание. Она была ликвидирована ВЧК в конце августа. С 24 по 26 августа было арестовано более 100 человек, участников организации. Из отобранных документов и переписки и из допросов арестованных выяснилось, что организация существовала на деньги союзников. В план организации входило захватить в первую очередь ВЧК.

Арестованный по этому делу Исидор Маргулис сознался, что занимался главным образом вербовкой новых членов. У него найден план установки пулеметов; отмечено красными стрелками направление наступления: главное внимание было обращено на Кремль. Он состоял в московской белой гвардии, куда принимались лишь бывшие офицеры и буржуазная молодежь. Белая гвардия была разбита на десятки; 10 десятков составляли отряд, а последние — полки. Весьма сильное замешательство, по словам Маргулиса, у них вызвала стратегическая чистка буржуазных квартир в верхних этажах высоких домов, расположенных около советских учреждений. Выселение буржуа и занятие этих домов рабочими-коммунистами разрушило все их планы установок пулеметов. Также панику вызвала регистрация бывших офицеров, которые побежали в уездные города и деревни. В одном из найденных приказов организации указывалюсь, что надо быть готовым к выступлению в Москве. В средствах не нуждались: командир полка получал в месяц 1 200 рублей, командир отряда 900 рублей, командир десятка 600 рублей, рядовой 500 рублей. В задачи организации входило также: порча железнодорожных путей, взрывы мостов, поджог поездов с продовольствием и военными грузами, взрывы складов, крушения и т. д. Соответственно с этим десятки делились на 3 группы: 1) подрывники-поджигатели, 2) курьеры, 3) вступающие в советские учреждения.

Не ограничиваясь поддержкой этой белогвардейской организации, союзники начали искать связей с командирами Красной армии в Москве. Английский лейтенант Рейли, работавший в английской военной миссии в начале августа завел такую связь с командиром латышского полка т. Берзиным и стал убеждать его совершить переворот и свергнуть большевиков при помощи своей части. На подкуп солдат Рейли предлагал Берзину миллион рублей.

Берзин попросил несколько дней на размышление и сообщил об этих переговорах заместителю ВЧК тов. Петерсу. Последний порекомендовал Берзину согласиться на предложение Рейда, взять деньги и о всех переговорах сообщать в ВЧК. Так Берзин и поступил.

О дальнейших переговорах тов. Берзина непосредственно с Локкартом (начальник английской военной миссии) ВЧК в официальном объявлении сообщала[133]: "Первое свидание состоялось на частной квартире по Басманной ул., Хлебный переулок дом 19, квартира 24, 14 августа, в 12 1/2 часов дня. На свидании были обсуждены вопросы о возможности в ближайшем будущем организовать в Москве восстание против советской власти в связи с движением англичан на Мурмане. Тут же было условлено, по предложению г. Локкарта, что дальнейшие сношения с указанным командиром советской войсковой части будут вестись через лейтенанта английской службы Сиднея Рейли, принявшего конспиративные клички «Рейса» и «Константина». "Свидание с последним состоялось 17 августа, в 7 часов вечера, на Цветном бульваре. На этом свидании обсуждался вопрос о возможности направления в Вологду войсковых частей, которые бы смогли изменническим путем передать Вологду англичанам.

"Возможность переворота в Москве предполагалась через 2 — 3 недели, т.-е. приблизительно в десятых числах сентября. Англичане были озабочены, чтобы на том пленарном заседании Совета народных комиссаров, которое должно было быть арестованным, присутствовали Ленин и Троцкий.

"Предполагалось одновременно занять Государственный банк, центральную телефонную станцию и телеграф и ввести военную диктатуру с запрещением под страхом смертной казни каких бы то ни было собраний впредь до прибытия английской военной власти. Обсуждался также вопрос об устройстве с помощью представителей высшей духовной иерархии всенародных молебствий и церковных проповедей в защиту переворота. На этом свидании указанному командиру, согласно обещанию Локкарта, было передано 700000 рублей для организации предполагаемого восстания.

"22 августа состоялось новое свидание, на котором на ту же цель было передано еще 200 000 рублей, и разрабатывался план захвата кабинетов Ленина, Троцкого, Аралова и Высшего совета народного хозяйства, в целях захвата имеющихся там бумаг, при чем английский офицер (Рейли), ведший переговоры, имел главным образом в виду получение материала для оправдания новой войны России с Германией, которую предполагалось объявить немедленно после переворота. "28 августа командиру советской войсковой части было передано вновь 300 000 рублей и условлено о его поездке в Петроград для установления связи с петроградской английской руководящей военной группой и с группировавшимися вокруг нее русскими белогвардейцами.

"Петроградские переговоры состоялись 29 августа. На этом совещании обсуждался вопрос о связи с Нижним Новгородом и Тамбовом.

"Одновременно с изложенными совещаниями происходили совещания у дипломатических представителей различных «союзных» держав относительно мероприятий, которые могли бы обострить внутреннее положение России и ослабить тем самым борьбу советской власти с чехословаками и англо-французами.

"Как выяснилось из переговоров Берзина, ближайшая задача, выполняемая агентами союзников, которые рассыпаны по всем городам Советской России и проживают по подложным документам, это обострение продовольственных затруднений, в частности в Петрограде и Москве. Разрабатывались планы взрывов мостов и полотна железной дороги в целях задержки подвоза продовольствия, а также поджогов и взрыва продовольственных складов. Равным образом выяснилось, что у англо-французских заговорщиков широко разработана система шпионажа во всех комиссариатах, что подтвердилось последующими обысками, при которых найден был ряд секретных донесений с восточного фронта, а арестованные в связи с этим офицеры (капитан Фриде и другие) показали, что ими передавались в руки англо-французов секретные сведения о передвижении советских войск и вообще все тайные сведения о внутреннем положении России.

"Аресты и найденное при них установили точно наличие заговора дипломатических и военных представителей иностранных держав, направленного на организацию восстания в Москве и захват Совнаркома. Заговорщики действовали всевозможными методами, создав широко разбросанную конспиративную сеть по всей России, пользуясь подложными документами и тратя на подкуп агентов советской власти громадные суммы денег. Вся работа происходила под защитой и руководством английских дипломатических представителей.

«У ВЧК имеются удостоверения, собственноручно подписанные г. Локкартом, благодаря которым заговорщики должны были пользоваться защитой британской военной миссии в Москве. Нити всего заговора сходятся в руках британской миссии, при чем ближайшее прикосновение к этому делу имели французский генеральный консул Гренар, французский генерал Лаверн и ряд других французских и английских офицеров».

Деньги, переданные тов. Берзину на организацию восстания, были переданы им в ВЧК, а последняя (момент этот совпал с убийством тов. Урицкого и покушением на тов. Ленина), осведомившись о планах «союзных» посольств, решила арестовать Рейли, но он скрылся. Тогда 31 августа, в 5 часов вечера, был произведен арест всего английского посольства. При аресте в посольстве было оказано вооруженное сопротивление, в результате которого было 2 убитых и 2 раненых. Всего было арестовано до 40 человек.

На арест Локкарта английское правительство ответило арестом в Лондоне Литвинова. После переговоров Локкарт был обменен советским правительством на Литвинова и со служащими миссии уехал в Англию.

Революционный трибунал, разбиравший в ноябре — декабре 1918 г. дело Локкарта, приговорил его, Гренара, Рейли и Вертамона к расстрелу, если они будут обнаружены на территории Советской республики. Американский шпион Коломатиано и бывший полковник А. В. Фриде были приговорены к расстрелу в 24 часа и ряд других союзнических агентов — к тюрьмам на разные сроки.

Примечания

  1. Данные, приводимые в статье, сверены мною с документами, взятыми по делу Союза, с показаниями Савинкова и с показаниями арестованных офицеров. Статья совершенно верно рисует картину возникновения Союза. Она была помещена в «Отечественных Ведомостях», No 13, 1918 г
  2. Взятый у них при обыске
  3. Савинков, «Борьба с большевиками», изд. Русского политического комитета, Варшава, 1920 г
  4. Показания Савинкова на процессе
  5.  »Борьба с большевиками".
  6. Его показания на процессе.
  7. «Борьба с большевиками».
  8. См. его показания на процессе.
  9. См. показания на процессе.
  10. См. показания на процессе.
  11. „Борьба с большевиками“.
  12. Для этой главы мною, кроме документов, опубликованных в „Красной книге“ ВЧК, т. I, и газет, использованы следующие работы: Савинков», «Борьба с большевиками», издание Русского политического комитета, Варшава 1920 г., показания Савинкова на своем процессе и Маршана на процессе эсеров, статья Дикгоф-Деренталя в «Отечественных Ведомостях», Екатеринбург
  13. «Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного, суда СССР», полный отчет по стенограмме суда. Издание Литиздата НКИД, 1924 г
  14. Стенограммы процесса эсеров, заседание 26 июня
  15. Его показания на суде, стр. 62 — 63
  16. Его показания на суде, стр. 66 — 67.
  17. Эта глава написана на основании допросов арестованных и документов, опубликованных в «Красной книге» ВЧК, т. I; кроме того использованы: 1) «Правда»; 2) показания Перхурова и Богданова-Хорошева на суде, опубликованные в «Пролетарской Революции», No 10, 1923 г.; 3) статья Д. Мали-нина «У белых под пятой» и другие статьи и документы, опубликованные в книге «16 дней», материалы по истории ярославского белогвардейского мятежа (6 — 21 июля) 1918 г., изд. Ярославского губкома РКП, 1924 г.; 4) сборник «Из истории ярославского белогвардейского мятежа 6 — 22 июля 1918 г.», сборник 2-й, изд. Ярославского губкома РКП, 1922 г.
  18. Все взятое далее в кавычки является выдержкой из показаний товарища председателя Ярославского меньшевистского комитета Богданова-Хорошева. Показания его опубликованы в «Пролетарской Революции», No 10, 1923 г.
  19. См. показания Перхурова суду Революционного трибунала в 1922 году. Опубликовано в «Пролетарской Революции», No 10, 1923 г
  20. Полный текст см. «Красную книгу» Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, т. I.
  21. Полный его текст опубликован в книге «16 дней», в статье Д. Малинина «У белых под пятой».
  22. Полный текст воззвания опубликован в книге «16 дней», статья Д. Малинина.
  23. Он был пойман и расстрелян по суду Верховного трибунала лишь 22 июля 1922 года, после ряда лет борьбы с советской властью на фронтах.
  24.  »Правда", No 145 от 14 июля, статья Сосновского
  25. См. его брошюру «Борьба с большевиками».
  26. Таковы: начальник милиции — бывший штабс-капитан Кравченко, руководитель военной частью Муромского уездного комиссариата — поручик Блескунов; председатель местного союза инвалидов — бывший офицеры Мяздриков и ряд офицеров, служивших инструкторами в Красной армии
  27. Член плехановской группы «Единство», один из главных организаторов Союза защиты родины и свободы
  28. Опубликованы в «Красной книге» Всероссийской чрезвычайной комиссии, т. I.
  29. Всего ими было расхищено 900 пудов муки и захвачено в кассах 700 тысяч рублей.
  30. См. часть III, главу «Работа военной комиссии партии социалистов-революционеров после разгона Учредительного собрания в Ленинграде»
  31. Далее в кавычки взят текст стенограммы речи Спиридоновой. — Архив Центрального комитета левых эсеров
  32. Курсив мой
  33. Бывшего с 28 июня по 1 июля 1918 года
  34. Далее в кавычках — стенограмма
  35. Далее в кавычках — текст речи по стенограмме на III съезде левых-эсеров
  36. Курсив мой
  37. Опубликован в «Красной книге» ВЧК, т. I, стр. 129; выдержки из него в «Правде» от 18 июля
  38. Далее в кавычках — из статьи И. К. Каховской «Дело Эйхгорна»,. сборник «Пути революции».
  39. Отряд этот в количестве 45 человек действительно прибыл в Москву 7 июля, в 6^1 часов утра, но по пути с вокзала был задержан красным" войсками и арестован
  40. Показания на суде, стр. 62.
  41. Архив Центрального комитета партии левых эсеров. Письмо датировано 4 октября
  42. В кавычках — из стенограммы его доклада на IV съезде левых эсеров
  43. Опубликованы в „Красной книге“ ВЧК, т. I
  44. См. его показания. Опубликованы в «Красной книге» ВЧК, т. I
  45. См. его показания, опубликованные в «Красной книге» ВЧК, т. I.
  46. В другом месте показаний он рассказывает, что когда в Москву приехали черноморские матросы, как банда, то он (тов. Дзержинский) приказал Попову их разоружить. Последний же взял из них 150 человек в свой отряд
  47. Доклад тов. Дзержинского Совнаркому; полностью был опубликован тогда же в «Правде».
  48. Курсив мой
  49. Курсив мой
  50. См. его показания
  51. Левый эсер, член Всероссийской чрезвычайной комиссии
  52. Курсив мой
  53. О его выступлении см. ниже
  54. Курсив мой
  55. Лево-эсеровская фракция ВЦИКъа и V съезда советов, как известно, во время мятежа была арестована совместно со своей председательницей Спиридоновой и просидела все время съезда. Затем была выпущена, а Спиридонова продолжала сидеть до суда. Приведенная резолюция имеется в архиве Центрального комитета партии левых эсеров.
  56. Доклад опубликован в «Красной книге» ВЧК, т. I, стр. 180—185
  57. Я полагаю, что цифра несколько преувеличена
  58. Опубликован в «Красной книге» ВЧК, т. I.
  59. Авантюрист и в то же время человек, обладавший большой энергией, Муравьев был назначен на чешский фронт в качестве военного спеца
  60. Бывший с 23 по 30 сентября 1918 года
  61. Опубликовано в газете «Знамя Борьбы», No 1, Ленинград
  62. Съезд был с 29 июня по 1 июля 1918 года.
  63. Архив Центрального комитета партии левых эсеров.
  64. См. протоколы; — архив Центрального комитета партии левых эсеров
  65. В кавычках — из протокола заседания; — архив Центрального комитета партии левых эсеров
  66. См. протоколы — архив Центрального комитета партии левых эсеров
  67. Курсив мой
  68. Архив Наркомвнудела
  69. Показания на процессе эсеров
  70. См. его предварительные показания на следствии, т. I, л. д. 171
  71. Курсив мой
  72. См. прокламацию-протест, обращенный от имени Центрального комитета партии эсеров к Совету народных комиссаров
  73. См. его показания по процессу эсеров, т. I, л. 124
  74. Эвакуация Ленинграда была решена 22 февраля
  75. См. ее показания на процессе эсеров. Стенограммы суда от 14 июля 1922 г., т. IX.
  76. См. его показания там же.
  77. См. ее дополнительные показания.
  78. Приводимый текст — по предварительным показаниям, т. I, л. д. 67,. далее — по показаниям на процессе эсеров. Стенограммы суда, т. IX, заседание 14 июля 1922 г.
  79. В скобках вставлена фраза из показаний на следствии
  80. См. показания на предварительном следствии, т. I, л. д. 88 об.
  81. Об этом ниже
  82. См. показания на суде. Стенограммы, т. X, 20 июля.
  83. Его показания на следствии, т. I, л. д. 32 и 388.
  84. Далее по брошюре Семенова
  85. Во время его убийства Володарский был комиссаром печати, агитации и пропаганды при Ленинградской трудовой коммуне
  86. См. показания на следствии, т. I, л. д. 389
  87. «Голос России», No 901 от 25 февраля 1922 г., статья Чернова «Иудин поцелуй».
  88. Здесь и дальше цитирую из ее показаний на предварительном следствии, т. I, л. д. 22, 389, 36
  89. Стенограммы эсеровского процесса, заседание 35-е от 19 июля 1922 г.
  90. Далее показания Семенова на предварительном следствии, т. I, л. д. 36..
  91. Показания на предварительном следствии, т. I, л. д. 392
  92. В кавычках цитирую брошюру Семенова
  93. В кавычках показания Семенова на предварительном следствии, т. I, д. 36
  94. По показаниям Коноплевой, Козлова, Усова и Семенова
  95. См. его показания на следствии, т. I, л. д. 112
  96. См. его брошюру.
  97. Стенограммы процесса эсеров, заседание от 20 июня, т. IX, стр. 174
  98. См. протокол ее 5-го допроса от 31 августа 1918 г., 2 часа 25 минут утра. Дело Верховного трибунала Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, No 196, прил. iv, л. 9
  99. «Правда», No 186 от 1 сентября
  100. Далее в кавычках из брошюры Семенова.
  101. Каплан побежала и около Серпуховской площади была задержана тов Батулиным; по его просьбе рабочая молодежь и бывшие в толпе вооруженные красноармейцы и милиционеры образовали цепь, чтобы спасти ее от самосуда рабочих. 31 августа рано утром она была расстреляна.
  102. Заседавший вскоре после этого в Самаре пленум Центрального комитета партии эсеров, выслушав сообщение о покушении на тов. Ленина. без прений «принял сообщение к сведению». А. Буревой, видный эсер, в статье выразил по поводу покушения одобрение
  103. Он был расстрелян
  104. См. показания на предварительном следствии, т. I, л. д. 388.
  105. Далее в ковычках цитирую по его брошюре
  106. См. ее показания на предварительном следствии, т. I, л. д. 37, 39а.
  107. См. показания его на предварительном следствии, т. I, л. д. 138
  108. См. стенограммы суда от 20 июля, т. IX
  109. Там же
  110. Настоящая глава написана на основании показаний, данных участниками событий на предварительном следствии и на процессе
  111. Как известно, тот же самый Семенов взорвал изнутри партию эсеров, опубликовав в своей знаменитой брошюре в 1919 году всю картину ее гнусной работы. Вслед за ним начались разоблачения целого ряда других активных работников партии эсеров. Сейчас многие из них — члены ВКП.
  112. См. его показания на процессе
  113. См. его показания на предварительном следствии. Дело эсеров, т. I, л. д. 304.
  114. Стенограммы суда, заседание 20 июля
  115. Показания Усова на предварительном следствии т. I л. д. 31 и 107
  116. В. И. Гурко, «Из Петрограда через Москву, Париж и Лондон в Одессу», «Архив» Гессена, т. XV
  117. Лацис (Судрабс), «Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией», Гиз., 1921 г.
  118. Да и то большинство их были или уголовные бандиты, или бывшие провокатары
  119. Декрет о первомайской амнистии, п. 3, гласил: „От наказаний освобождаются все лица, осужденные за политические дела“.
  120. В кавычках цитирую по газетному отчету
  121. Курсив мой
  122. После занятия немцами и финлядской буржуазией Финляндии было расстреляно коло 20000 красных, число арестованных колебалось между 60 и 80 тысячами человек. Расстрелы сопровождались невероятными пытками и зверствами. Приехавшие тогда в Ленинград участники последних кровопролитных столкновений рисовали не поддающиеся описанию ужасы" которые буржуазия творила над своими пленниками. Такая же картина кровавых кошмаров происходила в Эстонии и Латвии: повсеместно разъезжали карательные экспедиции; в письмах ряда товарищей оттуда описывались пытки, которые применялись в рижском и других застенках (см. письмо тов. Эцеша, «Правда» от 16 июля, и письмо члена Рижского комитета с.-д. Латвии А. Г-ан, «Правда» от 22 мая, и др.).
  123. Статья «Политика окружения и белого террора», «Правда» от 15 мая
  124. См. его показания на суде правых эсеров 26 июня 1922 г. Тогда же, в конце августа 1918 года, Ренэ Маршан не выдержал и написал длинное письмо на имя Пуанкаре, указывая в нем на всю предательскую работу представителей иностранных миссий в России, наивно думая, что это делается без ведома Пуанкаре. Его письмо было случайно найдено при обыске, и подготовка взрывов стала известна Всероссийской чрезвычайной комиссии.
  125. Анри Вертамон — морской капитан, француз, служил при французской военной миссии.
  126. Разрушение этого моста тогда было равносильно обречению Ленинграда на полный голод.
  127. Петерс, «Воспоминания о работе в ВЧК в первый год революции», «Пролетарская Революция», No 10 (33), 1924 г.
  128. См. его брошюру
  129. Предварительные показания по процессу правых эсеров, т. I, л. д. 141
  130. Там же, т. I, л. д. 279, 152, 156
  131. См. предварительные показания по процессу правых эсеров, т. I, л. д. 138
  132. Там же, л. д. 142
  133. Официальное объявление ВЧК, «Правда» от 3 сентября, No 187