Владимирова Вера/Год службы "социалистов" капиталистам/Вокруг Учредительного собрания

Год службы социалистов капиталистам.
Очерки по истории контрреволюции в 1918 году

автор Вера Владимирова

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОКРУГ УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ

Содержание

Саботаж

Помимо провокации внутри советских органов, помимо открытой вооруженной борьбы и тайных заговоров, советская власть с первых же шагов своей деятельности столкнулась с организованным саботажем со стороны чиновничества. Самодержавие создавало свой государственный управленческий аппарат десятилетиями. В него оно отбирало самые монархические и самые лакейские элементы из так называемой «интеллигенции». Естественно, что последние выступили ярыми сторонниками буржуазно-монархического государства и злейшими врагами советской власти.

Управление страной во всех областях: продовольственный аппарат, больничная и медицинская помощь, финансовая организация и банки, школьная сеть, почтово-телеграфная сеть, железные и водные дороги и проч., и проч., — все это обслуживалось чиновничеством, верхушка которого была махрово-черносотенной. И все они почти повсеместно отказались признать советский переворот. Они бросали тотчас работу, как только к ним в учреждение приходил назначенный большевиками комиссар. Выбросить сразу за борт эту враждебную плеяду было невозможно, так как тогда приостановилась бы вся экономическая и государственная жизнь страны. Заменить их своими, преданными советской власти чиновниками; было не под силу: рабочий класс не смог бы сразу выдвинуть нужные кадры. Поэтому советской власти пришлось вести упорную длительную борьбу с саботажем, взрывать его в каждом отдельном учреждении особыми мерами, набирая сочувствующих перевороту мелких чиновников, или выдвигать их из рабочих и заменять ими враждебные элементы, пока укрепившееся положение советской власти к концу гражданской войны не произвело политический перелом в мировозрении основной массы чиновничества.

Трудность борьбы усугублялась тем, что саботажники первые два месяца забастовки были хорошо обеспечены материально, так как они получали от буржуазии из саботажного фонда жалованье. Политическим центром забастовавших саботажников был сначала Комитет спасения родины и революции. 8 ноября началась забастовка служащих министерства труда. В ближайшую неделю к ней примкнули служащие министерства торговли и промышленности, министерства народного просвещения, министерства земледелия, министерства иностранных дел, государственного контроля, министерства финансов, министерства внутренних дел, министерства путей сообщения, управления государственных сберегательных касс, управления по делам мелкого кредита, ленинградской сберегательной кассы, главного управления по делам местного хозяйства, почтово-телеграфные чиновники и другие.

Руководили забастовками в большинстве случаев администрация и высшие чины. За ними шли их ближайшие помощники и средняя часть служащих. Энтузиазм уменьшался сто мере уменьшения чина. И в большинстве учреждений все сторожа и курьеры остались на местах и первыми пришли на помощь явившимся туда советским комиссарам. В некоторых учреждениях осталась на местах и часть мелких служащих. Забастовавшие служащие государственных учреждений выделили из своего состава стачечный центр под названием «Союз союзов». 18 ноября последний опубликовал следующее воззвавие[1]:

"Союз союзов служащих государственных учреждений Петрограда считает своим долгом широко оповестить население о своем решении приостановить занятия во всех государственных учреждениях… Большевики, опираясь на грубую силу штыков, объявили себя верховной властью… Теперь большевики стремятся овладеть всеми материальными средствами и всеми частями государственного управления. «Мы, служащие государственных учреждений, действуем в тесной связи со Всероссийским комитетом спасения родины и революции. Поэтому… мы… обращаем свой горячий призыв ко всем партиям, организациям и учреждениям, стоящим за необходимость спасения государственного начала в управлении. Мы зовем всех присоединиться к нашей тяжелой решительной борьбе за установление общепризнанной власти»…

В ответ на объявленную забастовку Комитет опасения родины и революции, на своем заседании 20 ноября вынес следующее постановление[2]: «Заслушав доклад Союза союзов служащих государственных учреждений о ходе забастовки в государственных учреждениях, Комитет спасения родины и революции постановил приветствовать служащих в их мужественной борьбе… и заявить, что: 1) все бастующие служащие считаются состоящими на государственной службе, 2) передача дел в руки захватчиков (большевиков. — В. В.) или подача прошений об отставке является недопустимой, 3) вопрос о штрейкбрехерах будет рассмотрен Союзом союзов и будет представлен на рассмотрение новой власти, когда она будет сформирована».

Картина саботажа развивалась во всех правительственных учреждениях. Так, администрация телефонной сети оставила свои посты и устроила ряд умышленных повреждений. Забастовали и служащие ленинградской городской управы.

Что же касается банков, то фактически банками владели вплоть до конца ноября их правления и администрация. Они производили те выдачи, которые находили нужными сделать на расходы по саботажу, и… отказывались дать что-нибудь Совету народных комиссаров. Два раза представители Совета народных комиссаров пытались получить из государственного банка деньги для расходов первого рабоче-крестьянского правительства и оба раза получали от служащих банка отказ и угрозу в противном случае объявить забастовку. Только 30 ноября из государственного банка была произведена первая выдача 5 миллионов рублей в счет кратковременного аванса Совету народных комиссаров[3]. В ответ на эту «принудительную» выдачу все чиновники государственного банка объявили забастовку. К забастовке отказались примкнуть лишь мелкие служащие. Одновременно объявили забастовку служащие всех кредитных учреждений. И центральное управление всероссийского союза служащих кредитных учреждений для поддержки бастующих образовало центральный стачечный комитет. В него вошли: Теслер, Коробков, Кемплер, Рошаль, Данилевич и др. Этот центр представлял собою коалицию всех групп, начиная от меньшевиков и кончая кадетами.

С 30 ноября советская власть постепенно начинает овладевать аппаратом банков [4], и 4 января «Правда» писала, что «работа государственного банка почти налажена: поступило 650 новых служащих, из состава старых вернулось 400 человек». Однако забастовка служащих частных и государственного банков продолжалась до конца "марта.

Злейшая ненависть к советской власти охватила всю буржуазную интеллигенцию. 1 — 6 декабря в Москве состоялось всероссийское совещание руководителей продовольственного дела, которое «выразило недоверие ставленникам большевиков, признало Временное правительство и Совет республики единственными органами верховной власти и постановило продолжать работать, пока Комитет спасения родины и революции не признает необходимым прекратить работу служащих министерства продовольствия». Выбран был для руководства дальнейшей деятельностью Всероссийский совет продовольственных съездов из 10 человек, действующий до соответствующего решения Учредительного собрания.

К саботажу чиновничества всех видов примкнуло также и учительство. Воспитывавшее умы юношества в духе самодержавия, закона Божия и буржуазной собственности учительство так же, как и чиновники, тщательно «отбиралось» при поступлении на службу. Даже для работы на должности народного учителя требовалась «политическая благонадежность», т.-е. благоприятный политический отзыв от жандармов. Естественно, что верхний слой учительства, наиболее хорошо оплачиваемый, не за страх, а за совесть, был предан буржуазно-самодержавному обществу. И 19 декабря Всероссийский учительский союз обратился с воззванием «Ко всем учительским организациям», где писал:

«…Борьба должна вестись путем устного и печатного слова, путем открытого непризнания и неподчинения власти комиссаров и в крайнем случае — путем политической забастовки в согласии с тактикой других общественных организаций, стоящих на платформе: Долой народных комиссаров! Вся власть Учредительному собранию».

Директиву эту учителя, видимо, начали ретиво проводить в жизнь, так как уже 27 декабря «Правда» писала: «Руководимые кадетами, и оборонцами педагоги уже давно ведут в школах черносотенную агитацию, не стыдясь в классах детям проповедовать о „большевиках“ в духе худших черносотенных листков». А 2 января тов. Луначарский писал в «Правде»: «Учителя объявили забастовку незадолго до рождественских каникул. И получают за это плату из фонда эксплоататоров».

Даже врачи, которые по самому роду своей работы, казалось бы, далеко стоят от политической борьбы, и те обрушились на Октябрьский переворот. И «Правда» от 22 декабря сообщала: «Все врачебные организации не подчиняются власти советов и в случае вмешательства решили устроить всеобщую забастовку».

Таким образом против восставших рабочих и крестьян поднялась вся чиновничья и интеллигентская Россия.

Первое время буржуазия выплачивала бастующим чиновникам жалованье. Так, от виднейшего члена кадетской партии Кутлера было получено для уплаты бастующим банковским служащим в первый раз 540 000 рублей для распределения между 9 банками и во второй раз — 480000 рублей. Саботажники получали также поддержку от таких крупных фирм, как: торговый дом Ив. Стахеева и К° в Москве, табачная фабрика Богданова, от Геймана, Менделевича, Оркина и др. Взносы делали Кавказский банк, Тульский поземельный банк, Московский народный банк и пр. Кроме этих частных взносов в стачечный фонд деньги давал и Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет 1-го созыва. Последний отказался передать Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету 2-го созыва деньги, имевшиеся у него, несмотря на то, что последние составились исключительно из добровольных взносов провинциальных и районных советов для нужд советской власти.

Из документов, которые были найдены, видно, что общая сумма их равнялась 250 000 рублей и сверх того — процентные бумаги. Из этих-то денег Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет 1-го созыва и поддерживал забастовавших саботажников. Кроме того, пользуясь тем, что они стояли сами у денежного ящика, саботажники выписывали с текущих счетов различных учреждений деньги и направляли их в стачечный фонд. По данным Чрезвычайной комиссии этот фонд в Ленинграде равнялся около 2 миллионов рублей[5]. Данные эти, конечно, не полны: суммы из государственных денег, затраченные буржуазией на саботаж чиновников, были значительно больше.

Забастовавших чиновников поддерживала также и французская миссия через различные банки, пайщиками которых являлась французская буржуазия (Русско-Азиатский банк и другие) [6].

Когда Комитет опасения родины и революции был ликвидирован, и на место его эсеры создали Союз защиты Учредительного собрания, забастовавшие чиновники сделали его своим центром и целью своей забастовки выставили, требование передачи «всей власти Учредительному собранию»[7].

Как же реагировала советская власть на эту «буржуазную забастовку»? 20 ноября Военно-революционный комитет опубликовал первое воззвание, где писал: «Богатые классы оказывают сопротивление новому советскому правительству рабочих, солдат и крестьян. Их сторонники останавливают работу государственных и городских служащих, призывают прекращать службу в банках, пытаются прервать железнодорожное и почтово-телеграфное сообщение и прочее. Мы предостерегаем их: они играют с огнем… первыми тяготу созданного ими положения почувствуют они сами. Богатые классы и их прислужники будут лишены права получать продукты, все запасы, имеющиеся у них, будут реквизированы. Имущество главных виновников будет конфисковано».

23 ноября было опубликовано второе объявление от Военно-революционного комитета, которое гласило:

«На фронте голод, верхи чиновничества саботируют… контрреволюционные чиновники являются самыми бесчестными преступниками по отношению к голодающим и умирающим братьям на фронте. Военно-революционный комитет делает этим преступникам последнее предупреждение. В случае малейшего сопротивлении или противодействия с их стороны по отношению их будут приняты меры, суровость которых будет отвечать размерам совершаемого ими преступления».

И наконец, 8 декабря было опубликовано последнее объявление:

«Военно-революционный комитет объявляет всех саботажников-чиновников врагами народа, их имена будут опубликованы, и они объявляются под общественным бойкотом».

Но эти воззвания, клеймившие саботажников пролетарским презрением, мало их трогали до тех пор, пока они получали хорошие оклады от прежних своих (господ — банкиров. Тем более что в первые месяцы борьба с ними велась в мягких формах. Не было ни арестов[8], ни тем более расстрелов. Обычной формой борьбы являлся расчет без права получения пенсии.

Только тогда, когда советская власть овладела всеми банками и управленческим аппаратом, забастовки пошли на убыль.

8 февраля на общем собрании бастующих служащих ведомства путей сообщения была принята резолюция об обратном поступлении на службу. Прием зависел от Викжедора. 6 февраля общее собрание почтово-телеграфных служащих Ленинграда постановило ликвидировать забастовку. Служащие городских управлений и городские санитарные врачи прекратили забастовку 23 февраля. Забастовка банковских служащих продолжалась до 8 апреля. В общем саботажные забастовки, по докладу Кизеветтера на кадетской конференции, тянулись полгода. Совет народных комиссаров твердо держал линию: никаких переговоров с саботажниками не вести.

Но даже и тогда, когда чиновники частями и постепенно становились на работу, саботаж этим не кончился. Они или лодырничали или вели работу во вред советской власти. Так, были случаи, когда банковские чиновники выдавали и переводили деньги старым чиновникам царского режима, оставшимся не у власти, как то: земским начальникам, и прямым контрреволюционерам на контрреволюционные цели. Верхи железнодорожников гоняли продовольственные грузы из одного города в другой, не направляя их по назначению. Так, эшелон с продовольствием, отправленный из Саратова голодающему Ленинграду, сделал два конца туда и обратно и снова очутился в Саратове.

Продовольственные агенты вместо того, чтобы продовольствие доставлять на место, накапливали его в тех пунктах, куда может вскоре подобраться неприятель и завладеть грузом.

Продовольственная милиция вместо того, чтобы грузы охранять, сама поджигала товарные вокзалы, например Рязанский[9].

В Москве также после победы рабоче-крестьянской власти началась забастовка государственного банка. Кроме небольшой кучки служащих все забастовали. Однако уже 20 ноября большевики овладели банком и поставили свою охрану к золотому запасу, который исчислялся в 680 миллионов золотых рублей. Забастовали служащие городского самоуправления (канцелярские, врачи, учителя городских школ, инженеры, техники и проч.). Забастовка их длилась четыре месяца. Однако ни водопровод, ни канализация, ни трамвай, ни бойни, ни газовый завод ни на одну минуту не прекратили свою деятельность. Рабочие заняли места своих продажных начальников и с честью вышли из положения. Забастовало даже в комиссариатах (так были при Временном правительстве названы бывшие полицейские участки) большинство служащих, кроме милиционеров. Шел злостный саботаж в военной области, что особенно тяжело отзывалось на продовольствии и вещевом снабжении солдат фронта.

Такая же картина саботажных забастовок наблюдалась по всей провинции. В лице саботирующего чиновничьего аппарата рабоче-крестьянская республика встретила первого грозного врага на пути своего существования.


Печать

Октябрьский переворот дал возможность выйти легально газете Центрального Комитета большевиков под ее старым названием «Правда»; кроме того, уже 7 ноября Дан докладывал на экстренном заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 1-го созыва, что «в редакции „Известий“ поставлен караул, и Бонч-Бруевич цензурует материал для газеты». No 208 «Известий» от 9 ноября был уже большевистский и вышел от имени Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, 2-го созыва.

Однако газеты, стоявшие на позиции Октябрьского переворота, можно было сосчитать по пальцам: их было не более 4 — 5 в Ленинграде. Остальные десятки буржуазных и оборонческих газет открыли бешеную травлю против власти советов и большевиков. Не было такой лжи и клеветы, которую бы они не лили на головы рабочих и солдат. Даже для продажной и лживой буржуазной печати это было необычайное зрелище. Почти в каждом номере «Правды» солдаты и матросы опровергали ту или другую ложь, возведенную на них буржуазно-оборонческой прессой.

Иногда оборонческие газеты, поместив какую-нибудь гнусность, принуждены были сами помещать у себя письма в редакцию с ее опровержением. Так, «Дело Народа», «Воля Народа» и др. от 11 ноября писали, что красногвардейцы и матросы, заняв Зимний дворец, насиловали ударниц и издевались над юнкерами. От 18 ноября в этом же «Деле Народа» появляется письмо в редакцию от имени ударниц 1-го Ленинградского женского батальона, бывшего в Зимнем дворце, где они пишут: «Считаем своим гражданским долгом заявить, что ничего подобного не было, что все это ложь, и клевета».

На клевету, пущенную этими же газетами о том, что при занятии Зимнего дворца красногвардейцы и матросы ограбили его ценности, появилось письмо шести американских журналистов, бывших во время занятия дворца в его помещении. Они писали, что никаких насилий, — никакого разгрома и грабежа в Зимнем дворце не было, и выражали свое восхищение перед революционными матросами и солдатами. На распространяемые газетами слухи о насилиях, якобы творимых большевиками над арестованными членами Временного правительства и юнкерами в Петропавловской крепости, «Дело Народа» само было, принуждено себя опровергать, и в No 193 от 11 ноября было помещено письмо меньшевика Рывлина, который писал, что он посетил юнкеров, Маниковского и Пальчинского, и те говорили ему, что отношение к ним хорошее.

Тотчас после переворота началась газетная кампания о якобы чинимых насилиях и эксцессах в городе. Все эти слухи были вздорными. В первые недели переворота в городе царила образцовая дисциплина. «Матросы, солдаты, красногвардейцы поддерживали режим сурового революционного порядка»[10]. Комиссариаты доносили, что число краж сократилось в 6 раз.

Презрение, с которым обрушивались оборонческие и интернационалистические газеты на рабоче-крестьянское правительство, не имело границ. «Правда» от 15 ноября писала, что «Новая Жизнь» ведет политику разжигания злобы против большевиков и печатает на своих столбцах сведения, противоречащие одно другому. Приход большевиков к власти «Новая Жизнь» называла «авантюрой невежественных демагогов».

Советская власть не предприняла сразу решительных мер против этой «печати», и буржуазно-оборонческие газеты выходили свободно. Иногда только за чересчур наглые призывы и воззвания отдельные газеты закрывались, но они тотчас выходили вновь под другим названием, субсидируемые в значительной мере союзными империалистами.

Среди рабочих и солдатских кругов оборонческие газеты не встречали читателя. С распространением газет у оборонцев было туговато. На заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 1-го созыва от 30 ноября докладчик о газете «За Свободу», которую Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет выпускал для солдат, говорил[11]: «До настоящего времени газета печаталась в 12 тысячах экземпляров, из которых 5 тысяч доставляются Комитету спасения родины и революции, а остальные распространяются с трудом, так как некоторые артели отказываются ее брать».

На какие источники существовало большинство эсеровских и других газет, видно из следующего. 8 декабря в газете «Знамя Труда»[12], органе левых эсеров, появилось разоблачение личного секретаря Брешко-Брешковской Вл. Бакрылова. Последний приехал вместе с ней из ссылки, на поселении, где оба они находились до революции, и с тех пор неизменно находился при ней в качестве ее ближайшего помощника. Бакрылов писал, что на издание газеты «Воля Народа» Брешко-Брешковская вскоре по приезде получила из каких-то кругов 100 000 рублей с условием проводить в газете мысль, что все основные законы (о земле и проч.) должны быть проведены лишь Учредительным собранием. Следующей крупной суммой были 2 100 тысяч, полученные ею от американцев. Деньга эти были получены ею совместно с Керенским, и на них выходили: в Москве — «Земля и Воля», а в Ленинграде — «Воля Народа» и «Народная Правда». Газеты эти продолжали существовать в первые месяцы после Октября, ведя кампанию травли против советской власти. На эти же «иностранные» источники существовала и остальная противосоветская пресса.

Игнатьев, член Центрального комитета партии народных социалистов, пишет[13], что вскоре после Октября «издание газеты становилось не по средствам. Народные социалисты должны были обратиться к В. Н. Чайковскому с просьбою раздобыть для издания газеты „Народное Слово“ денет из фонда, полученного бабушкой Брешко-Брешковокой из американского источника на культурно-просветительную работу против большевизма. Но и из этого источника получить удалось мало, так как социалисты-революционеры уже предупредили нас… На помощь пришли союзники… помощь велась довольно щедрою рукою, и кому только она не оказывалась! По всему фронту — справа налево!»

Ответственный работник французской миссии Маршан на процессе социалистов-революционеров показывал: «В консульстве был общеизвестен факт, что основание газеты „Единство“ еще при Керенском явилось результатом известных переговоров, в которых как раз принимал активное участие Шарль Дюма. Деньги давались на основание газеты, чтобы поддержать известную политическую программу». Другой ответственный работник французской миссии, Паскаль[14], рассказывает, что секретарь Альберта Тома[15], Пети субсидировал газету «Единство» из правительственных ресурсов. Пети сам говорил Паскалю, что он дает деньги и вместе с Плехановым издает газету.

О том, что буржуазные и оборонческие газеты субсидировались Антантой, советская власть знала. Так, «Правда» от 28 июня 1918 г. сообщала, что «Новая Жизнь» получила для газеты полмиллиона от банкира Груббе через Сибирский банк. А в начале июля в руки тов. Урицкого попал договор, заключенный между союзным торговым атташе Личем, в силу которого последний субсидировал газету «Эхо» (потом «Молва»). В первый раз Лич выдал издателю газеты 180000 рублей, второй раз добавил еще 35 000 рублей и т. д.

С середины ноября вся буржуазно-оборонческая печать вплоть до «Нового Времени», которое выходило теперь под новым названием «Наше Время»[16], прониклась вдруг необычайными симпатиями к Учредительному собранию. Она дружно повела вокруг него кампанию, требуя у советской власти передать власть Учредительному собранию и призывая народ с оружием в руках сплотиться вокруг него. Буржуазные газеты полагали, что большинство в Учредительном собрании не будет принадлежать большевикам.

«Новая Жизнь» даже умудрилась предъявить Совету народных комиссаров ультиматум[17]. Она требовала: 1) очистить Таврический дворец от большевиков, предоставив самим депутатам определить, при каком наличном числе имеется достаточный кворум для открытия Учредительного собрания, и 2) подчинить ленинградский гарнизон непосредственно власти Учредительного собрания.


Ликвидация Комитета спасения родины и революции. Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет 1-го созыва. Союз защиты Учредительного собрания

Между тем возглавлявший юнкерское восстание в Ленинграде Комитет опасения родины и революции продолжал после него существовать легально и выпускать свои воинственные воззвания. 17 и 19 ноября он напечатал[18] обращение ко всем, которое кончалось призывом:

«1) не признавать большевистского правительства и бороться с ним, 2) образовать местные комитеты спасения родины и революции, которые должны объединить все демократические силы для содействия Всероссийскому комитету спасения в его задачах и в этих целях войти в теснейшую связь друг с другом и с Всероссийским комитетом спасения».

23 ноября газета «Народное Слово», орган народных социалистов, помещает новое воззвание Комитета спасения родины и революции, где последний призывает служащих государственного банка отказать в выдаче средств правительству народных комиссаров, а всех граждан — к неподчинению и свержению советской власти. В ответ на последнее воззвание Совет народных комиссаров в этот же день постановил: распустить Комитет спасения родины и революции, как контрреволюционную организацию. Однако в своей газете «Известия Комитета опасения родины и революции»[19] на другой же день Комитет заявил, что, несмотря на приказ Совета народных комиссаров, он будет продолжать свою деятельность и собираться. В этом же номере он призывал солдат «присоединиться к Комитету спасения родины и революции, чтобы общими силами свергнуть большевиков»… Номер был конфискован, но на другой день вышел следующий номер этой же газеты. Неизвестно, долго ли еще терпело бы советское правительство этот боевой центр контрреволюции, но он сам изжил себя, оказавшись без сил и влияния. После юнкерского восстания и крикливых воззваний Комитет спасения родины и революции пытался было организоваться во всероссийском масштабе. Для этого он созвал съезд представителей земств и городов под названием «Земского собора». Съезд начался 23 ноября; советская власть его не запрещала, однако на него собралось всего лишь 30 — 40 депутатов, подавляющее большинство которых принадлежало Ленинграду и Москве. Назвав себя совещанием, «собор» вынес громкую резолюцию, где призывал земские и городские самоуправления к свержению «узурпаторской власти» большевиков — и закрылся.

Ничтожное количество съехавшихся «спасателей родины» принудило Центральный комитет партии социалистов-революционеров выставить новый лозунг для сплочения враждебных Октябрю сил: «защита Учредительного собрания». Решено было Комитет спасения родины и революции упразднить и на место его из тех же организаций и на тех же основаниях создать «Союз защиты Учредительного собрания».

Комитет спасения родины и революции был ликвидирован в середине ноября. На заседании бюро ВЦИКъа 1-го созыва от 8 декабря «было постановлено, что сотрудники Комитета спасения родины и революции жалование за декабрь не получают» (очевидно, аппарат Комитета спасения родины и революции частично содержался ВЦИКъом 1-го созыва). На этом же заседании бюро было выяснено, что до 8 декабря Комитету спасения родины и революции было выдано из сумм ВЦИКъа 1-го созыва 94000 рублей[20].

Как известно, ВЦИК 1-го созыва, выбранный на I съезде советов[21], не пожелал распуститься и продолжал цепляться за власть, стараясь сорганизовать вокруг себя катастрофически тающую оборонческую часть провинциальных и столичных советов. Несмотря на то, что он сам открыл II съезд советов, признав его тем самым правомочным, он отказался признать выбранный съездом большевистский ВЦИК. На заседании своем от 19 ноября он принял по поводу этого следующее постановление[22]: «ВЦИК 1-го созыва остается как самостоятельный политический орган… Из отделов ВЦИКа сохранить секретариат и финансовый». На просьбу тов. Каменева сдать дела в течение двух дней бюро ВЦИКа 1-го созыва 21 ноября постановило ответить, что, «не считая правомочным II съезд советов, не признавая избранный им 2-й ВЦИК, ВЦИК 1-го созыва может сдать дела только новому съезду и избранному им правомочному органу».

Как рисовали себе ближайшую деятельность члены ВЦИКъа 1-го созыва, видно из речи Каменского[23]: «ВЦИК 1-го созыва должен начать работу, совершенно игнорируя законы и постановления Ленина, не считаясь ни с какими ограничениями. Прежде всего для этого надо выпустить „Голос Солдата“ и „Известия“ — и это уже будет началом борьбы. Надо также мобилизовать свои силы вокруг Комитета спасения Необходимо выпускать литературу, собрать целый ряд Совещаний»… Основной своей задачей на ближайшее время бюро ВЦИКа поставило:

сгруппировать вокруг себя советы, стоящие на оборонческой точке зрения и войти в тесную связь со всеми оборонческими армейскими комитетами.

Но, кроме своей ближайшей задачи: использовать в контрреволюционных целях отсталые части рабочих и мелкой буржуазии, которые кое-где еще шли за оборонцами, ВЦИК 1-го созыва, как мы видели, принимал самое деятельное участие во всех контрреволюционных выступлениях. На советские деньги, которые он отказался передать ВЦИКу 2-го созыва, он поддерживал саботаж и Комитет спасения родины и революции, сам через своих представителей являясь активным членом этого Комитета. Свою политическую позицию он выявлял в крикливых, ругательских и наглых воззваниях, призывавших свергнуть советскую власть. Воззвания эти помещались жирным шрифтом на первых страницах выпускаемых им газет («За Свободу», «Набат», «Революционный Набат», «Набат Революции», «Солдатский Крик», «За Свободу Народа» и др.).

Советская власть из тактических соображений его не трогала, лишь закрывая или конфискуя время от времени его газеты за чересчур «воинственные» призывы. Тогда ВЦИК менял название газеты, и она появлялась вновь. В организации Союза защиты Учредительного собрания ВЦИК 1 -го созыва принял также самое горячее участие и делегировал на организационное собрание Союза Коллерова и Филипповского. Одновременно он начал печатную агитацию в пользу Союза. В своем воззвании 5 декабря он писал[24]: «Основной задачей является мобилизация сил вокруг Учредительного собраний, готовность вооруженной рукой защитить его от всех посягательств… На этом можем объединиться все. Предлагаем организовать повсеместные демонстрации и митинги. Лозунги: восстановление свобод, протест против роспуска городских дум, вся власть Учредительному собранию!»…

Очевидно уже перед появлением на свет Союза защиты Учредительного собрания был поднят вопрос о группировке вокруг Союза военных сил, так как бюро ВЦИКа 1-го созыва на заседании 6 декабря вынесло по этому вопросу следующую резолюцию [25]: «Бюро ВЦИКа, признавая желательным образование реальной силы для защиты Учредительного собрания, окончательное разрешение этого вопроса предоставляет самому Союзу».

Первое организационное собрание Союза защиты Учредительного собрания состоялось 6 декабря. Состав его был тот же, что и Комитета спасения родины и революции. Лишь ЦК партии меньшевиков после не удавшегося юнкерского восстания побоялся послать туда своих официальных представителей, но побоялся и сообщить об этом своем решении в печати, не желая ослаблять Союз. В Союз входили представители партий социалистов-революционеров и народных социалистов, представители от Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 1-го созыва, от Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов (оборонческого), от центральной городской и от районных дум, от профсоюзов саботажников и проч. Во главе Союза стояли также социалисты-революционеры. Уже 9 декабря «Дело Народа» [26] опубликовало первое воззвание от Союза, которое сообщало об организации Союза и призывало: «Все, как один человек, на защиту свободы слова и печати (очевидно, противосоветской. — В. В.)! Все на защиту Учредительного. собрания!».

Деньги на свою работу Союз защиты Учредительного собрания получал главным образом из кооперативных кругов[27]. Собрания Союза защиты Учредительного собрания, его агитация, его митинги и его газеты были легальны. No 1 «Бюллетеня Всероссийского союза защиты Учредительного собрания» вышел 1 января 1918 года, 24 января вышел No 17 «Бюллетеня», уже в тот момент, когда Союз распадался. В Москве Союз защиты Учредительного собрания был тоже организован в конце ноября, в состав его входили те же организации, как и в Ленинграде; разница заключалась лишь в том, что, как провинциальная организация, он не мог развить такую же деятельность, как Ленинградский союз, однако митинги он устраивал, посылал в провинцию эмиссаров для организации на местах отделений Союза, издавал «Бюллетени Московского союза защиты Учредительного собрания» и проч. Одновременно союзы защиты Учредительного собрания возникли в ряде провинциальных городов: Одессе, Киеве и других.

Демонстрация учредиловцев 11 декабря

Лозунг, выдвинутый партией социалистов-революционеров, — «защита Учредительного собрания» — встретил удивительное единодушие среди буржуазных и оборонческих партий. Под флагом его решила выступить на открытую политическую арену даже партия к.-д., державшаяся после Октябрьского переворота в тени и лишь конспиративно помогавшая эсеровским авантюрам, генеральской контрреволюции на Дону, саботажу и проч. Рассчитывая лозунгом «защита Учредительного собрания» сбить с толку отсталые слои населении, буржуазия и ее авангард (в тот момент партия с.-р.) торопились скорее использовать его эффект и попытаться совершить государственный переворот под его знаменем. Торопились они, чтобы не дать укрепиться советской власти и нанести удар в разгар саботажных забастовок управленческого аппарата. Официальный Призыв к выступлению сделало оборонческо-цензовое Временное правительство. 30 ноября все буржуазные и оборонческие газеты поместили воззвание 12 членов Временного правительства, оставшихся на воле. Последние заявляли, что «и в этом неполном составе своем в настоящее время Временное правительство является единственной в стране законной верховной властью», обрушивались с бешенством на Октябрьский переворот, заявляли с горечью (последняя выражала настроение министров-капиталистов), что «образовавшиеся с начала мятежа комитеты спасения родины и революции и комитеты безопасности не оказали поддержки законной верховной власти, а поставили своей задачей создание однородного социалистического министерства» выражали свое восхищение по поводу забастовки служащих государственных учреждений и призывали всех сплотиться вокруг Учредительного собрания[28]. Под воззванием стояли подписи: С. Прокопович (министр продовольствия), П. Н. Малянтович (министр юстиции), А. Никитин (министр внутренних дел, почт и телеграфов), К. Гвоздев (министр труда), А. Ливеровский (министр путей сообщения), С. Маслов (министр земледелия), остальные подписи принадлежали товарищам министров.

Вслед за воззванием в тех же газетах, было опубликовано постановление этих же «бывших» министров от 29 ноября следующего содержания: «…назначить открытие Учредительного собрания в Петрограде, в Таврическом дворце, 11 декабря, в 2 часа дня» [29].

В ответ на выступление бывшего Временного правительства Совет народных комиссаров отдал распоряжение о закрытии всех газет, напечатавших воззвание Временного правительства старого состава. Были закрыты газеты: «Утренние Ведомости», «Речь», «Единство», «Утро», «Рабочее Дело», «День», «Воля Народа», «Трудовое Слово», «Рабочая Газета».

Публичное выступление свергнутого ненавистного Временного правительства вызвало сильнейшее негодование в рабочих и солдатских массах. Справедливо опасаясь, как это показали дальнейшие события, что рабочие и солдаты сами расправятся с министрами, Военно-революционный комитет их арестовал и отправил в Кронштадт. В объявлении, выпущенном по этому случаю, он так объяснил их арест[30]: «Не придавая никакого значения опубликованному в газетах заявлению бывших министров и их товарищей, но опасаясь, что это заявление может вызвать справедливое возмущение революционных рабочих и солдат Ленинграда и какие-нибудь эксцессы на этой почве, Военно-революционный комитет постановляет: подписавших упомянутое заявление бывших министров: С. Прокоповича, П. Малянтовича, А. Никитина, К. Гвоздева, А. Ливеровского, С. Маслова, В. Вернадского, Д. Нератова, М. И. Фридмана, П. Савина, К. Голубкова, Г. Краснова, отправить под надежным караулом в Кронштадт, под надзор Исполнительного комитета Кронштадтского совета».

Кроме того были арестованы, в большинстве случаев на 2 — 3 дня: Шрейдер — председатель городской думы (освобожденный на другой же день), ряд гласных и некоторые сотрудники с редакторами буржуазных газет. Итак, день выступления был назначен самими «бывшими» министрами. Под предлогом празднования дня открытия Учредительного собрания 11 декабря всеми буржуазно-оборонческими организациями было решено устроить демонстрацию. Начались приготовления: в газетах печатались каждый день призывы к ней. Бюро ВЦИКа 1-го созыва ассигновало на расходы по организации демонстрации 10 тысяч рублей. Надо полагать, что кадеты и промышленники отпустили на нее не менее солидную сумму. Заседавший эсеровский съезд постановил целиком участвовать в демонстрации: его военная секция вела деятельное приготовление к ней. Социалисты-революционеры и меньшевики выбивались из сил, чтобы сделать демонстрацию массовой. ВЦИК 1-го созыва в воззвании к солдатам фронта писал[31]: «Шлите к 28 ноября (11 декабря. — В. В.) в Петроград уполномоченных, которые вашим именем заявят, что вы требуете передачи всей власти Учредительному собранию!».

Специально для участия в демонстрации и открытии Учредительного собрания приехал в Ленинград из Москвы и член Центрального комитета партии к.-д. Шингарев. Вечером 10 декабря у С. В. Паниной было заседание Центрального комитета партии к.-д. [32], на котором Шингарев был председателем. Постановили: призвать всех членов партии к.-д. к участию в демонстрации. Ввиду малочисленности съехавшихся членов Учредительного собрания решено было объявить собравшихся совещанием[33], «избрать временного председателя, собираться каждый день, пока съедется достаточно народа, и тогда, установив кворум, самостоятельно открыть собрание… Обсуждали, кто, где и когда прочтет в Учредительном собрании заявление Временного правительства, как оставшегося на свободе, так и сидящего в крепости» [34].

11 декабря Ленинградский совет обратился с воззванием к рабочим и солдатам, где звал их «воздержаться от участия в сегодняшних демонстрациях, которые устраивают темные силы буржуазии под видом празднования дня созыва Учредительного собрания».

В этот день рабочие остались на фабриках, солдаты в казармах, а на Невском была буржуазно-оборонческая демонстрация: впереди городской голова Шрейдер и городская дума, затем районные думы, затем правительственные чиновники (саботажники), весь эсеровский съезд, ВЦИК 1-го созыва, центральные комитеты партии: к.-д., социал-демократов (меньшевиков), народных социалистов и др. Демонстранты сошлись к Таврическому дворцу. Под ик прикрытием во дворец вошли и собрались в комнате бывшей финансовой комиссии Государственной думы 42 члена Учредительного собрания, из них — 4 к.-д., остальные эсеры. Согласно постановлению Центрального комитета партии к.-д., собравшиеся признали, что ввиду их малочисленности они не могут считать себя Учредительным собранием, объявляют себя частным совещанием Учредительного собрания и намерены собираться каждый день с тем, «чтобы, когда собравшиеся члены Учредительного собрания признают себя в достаточном числе, был назначен день первого пленарного заседания Учредительного собрания»[35]. Частное совещание началось в 4 часа в общем зале заседаний под председательством Чернова. На нем было заслушано заявление к.-д. членов Временного правительства: А. Коновалова, Н. Кишкина, М. Терещенко, С. Смирнова, А. Карташева, М. Бернацкото и С. Третьякова, от 9 декабря о том, что они «незаконно» арестованы большевиками, и просьба к Учредительному собранию их освободить. Выпущенное советской властью сообщение так описывало происшедшие события дня: "…Несколько десятков лиц, назвавших себя депутатами, не предъявляя своих документов, ворвались вечером 11 декабря в сопровождении вооруженных белогвардейцев, юнкеров и нескольких тысяч буржуев и саботажников-чиновников в здание Таврического дворца… Их цель была создать якобы «законное» прикрытие для кадетско-калединского контрреволюционного восстания. Голос нескольких десятков буржуазных депутатов они хотели представить как голос Учредительного собрания.

«Центральный комитет партии к.-д. непрерывно направляет на юг в помощь Каледину корниловцев-офицеров. Совет народных комиссаров объявляет конституционно-демократическую партию партией врагов народа».

«Заговор к.-д. отличается стройностью и единством плана: удар с юга, саботаж по всей стране и центральное выступление в Учредительном собрании» — писала «Правда» [36] о декабрьском выступлении.

13 декабря Совет народных комиссаров издал декрет об аресте вождей гражданской войны против революции. Он гласил:

"Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов.

«На местные советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду ее связи с корниловско-калединской гражданской войной против революции». Между тем кадетско-эсеровские депутаты Учредительного собрания, игнорируя советскую власть, хотели было действительно собираться каждый день. 12 декабря их заседание не состоялось; 13 декабря они начали заседать в одной из комнат Таврического дворца. Тогда в комнату, где оии заседали, явился отряд матрасов во главе с прапорщиком Благонравовым и предложил им разойтись. Они отказались, тогда матросы вывели двоих под руки, остальные пошли сами[37]. Дворец был закрыт, и учредиловские молебны на этом прекратились.


Социалисты-революционеры

А) ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

Партия социалистов-революционеров выступила на арену политической жизни после Февральской революции в качестве вождя широких слоев городской мелкой буржуазии и отсталых слоев крестьянства и рабочего класса. Этим объяснялось то подавляющее большинство, которое эсеры имели за собой в советах, на I Всероссийском съезде советов рабочих и солдатских депутатов, на II Всероссийском съезде крестьянских депутатов, и этим же объяснялись их победы при выборах в городские самоуправления.

За 8 месяцев революции положение это резко изменилось: рабочие и крестьянские массы четко осознали свои классовые интересы и в подавляющем большинстве отошли от них. Отход этот уже выявился в августе-сентябре, когда Ленинградский и Московский советы сделались большевистскими, когда большевики стали завоевывать советы по всей российской периферии. К этому же времени ясно определился отход от правых эсеров и крестьянства. Нерешительность в вопросе о мире и земле и недвусмысленное желание оттянуть разрешение этих вопросов в возможно отдаленное будущее показали крестьянству, что с оборонцами им не по пути. Знакомством с этими крестьянскими настроениями объясняется та боязнь созвать III съезд крестьянских депутатов, которая уже с августа появилась у первого Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов. Устинов (видный эсер), докладывая о II крестьянском съезде[38], рассказывал, что крестьянский съеэд должен был собраться еще в августе, но правые эсеры отложили, его до сентября, октября и затем на ноябрь. Левизна была обеспечена уже тогда этому съезду, и, стараясь остаться у власти и сохранить свое руководящее положение, Исполнительный комитет Совета крестьянских депутатов его оттягивал. "Стоит вспомнить, — говорит Устинов, — какие невероятные усилия употребляли правые социалисты-революционеры и меньшевики, входящие в Исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов и в Исполнительный комитет советов крестьянских депутатов, чтобы всячески препятствовать созыву съезда. Доходило даже до преступления… только бы крестьянский съезд не собрался[39].

Потеряв влияние на трудящиеся массы, партия эсеров переживала и внутреннее разложение. Уже на III съезде партии (4 июня 1917 г.) выступила группа левых эсеров, во главе со Спиридоновой, Камковым и Натансоном, которая начала вести независимую от официальной линии Центрального комитета политику. К этой группе левых эсеров и переходит в августе-октябре влияние над теми отсталыми слоями рабочих и крестьян, которые не могли сразу воспринять четкие и ясные пролетарские лозунги большевиков[40].

Таким образом к октябрю партия правых эсеров[41] представляет из себя уже генералов без армий, верхушки без низов. Она является к этому времени партией-идеологом исключительно буржуазной интеллигенции; за ней идут: привилегированная часть учителей, кооперативные и банковские служащие, чиновники, одним словом — та часть мелкой буржуазии, которая в буржуазно-самодержавном обществе имела ряд имущественных и служебных выгод, а также деревенское кулачество, которое в первые 2 — 3 месяца после Октября еще не проявляло свою активность.

Эти слои мелкой буржуазии ни в какой мере не были заинтересованы в дальнейшем развитии революции, — в передаче крестьянам земли или в уступках рабочих. Они были заинтересованы в. сохранении привилегий, которые были возможны лишь в буржуазном обществе. Поэтому от рабочих и крестьян их отделяло самое основное — их экономическая заинтересованность. Напротив, от правых монархических групп их отделяли лишь второстепенные вопросы о той или иной форме управления буржуазным государством. Этим объяснялся тот общий фронт, с которым выступила так называемая «интеллигенция» в первые месяцы после Октября, с умеренными и неумеренными монархистами, кадетами и проч. Этим же объясняется и решительная контрреволюционная политика вождей эсеровской партии., знаменем которой прикрывалась первые месяцы не только буржуазная интеллигенция, но и кадетско-монархические партии, не смевшие выступить с открытым забралом. Истинной представительницей мелкой городской и деревенской буржуазии в первые месяцы после Октябрьского переворота была партия левых социалистов-революционеров.

Являясь выразительницей классов, которые не были экономически заинтересованы в сохранении буржуазного общества, но которым чужда была широкая революционная перспектива и классовая борьба пролетариата, партия левых социалистов-революционеров как нельзя лучше выражала всю нерешительность, все колебания и трусливость, свойственные этим группам.

Поэтому до Брестского мира партия левых социалистов-революционеров металась то вправо, то влево, то входя в Совет народных комиссаров, то выходя из него, решительно выступая против всех последовательных мер пролетарской диктатуры. Брестский мир резко бросает ее вправо. Не чуждая мелкобуржуазного патриотизма и воинственного задора, она пытается произвести 19 июля переворот под лозунгом бросить на карту все завоевания Октябрьской революции, но получить реванш за оскорбленное национальное самолюбие. После этого она переходит в лагерь контрреволюции и знаменем своей борьбы делает борьбу с «комиссародержавием» и «насильниками-большевиками».

В процессе быстро растущего классового сознания масс с партией левых социалистов-революционеров происходит такая же картина, как с правыми эсерами. Массы крестьянства отходят от нее, как только она становится в устойчивую оппозицию к миру и к советской власти. Уже на III Съезде советов крестьянских депутатов, бывшем в январе 1918 года, большинство крестьян идет за большевиками[42]. Рабочие и часть левоэсеровской интеллигенции уходит в партию большевиков. Верхушки партии левых эсеров во главе со Спиридоновой превращаются в генералов без армий. Поддержку своему злобопускательству они находят теперь лишь в кулацких слоях в деревне, идеологическими выразителями которых они и являются в своей борьбе с советской властью за годы гражданской войны, пока окончательная победа революционных рабочих и крестьян не лишает их и этой базы существования и не выкидывает их всех за границу.

Б) ЛЕВЫЕ ЭСЕРЫ.

Официальный разрыв между правыми и левыми эсерами произошел тотчас после Октябрьского переворота. Левые эсеры не ушли со II съезда советов вместе с правыми эсерами, и Центральный комитет партии социалистов-революционеров постановлением от 9 ноября исключил всех оставшихся на съезде из партии. 11 ноября состоялась IX ленинградская конференция социалистов-революционеров, огромное большинство которой пошло за левыми эсерами. Тогда Центральный комитет партии социалистов-революционеров ее распустил[43] и поручил группе лиц собрать новую ленинградскую конференцию из числа социалистов-революционеров, не признающих Октябрьского переворота, и на ней выбрать новый Ленинградский комитет партии социалистов-революционеров[44].

А 1 ноября Центральный комитет партии социалистов-революционеров исключает из партии всех эсеров, участвовавших в Октябрьском перевороте или содействовавших ему по всей России. В этом же постановлении говорилось, что левые эсеры повсеместно лишаются права принимать участие в партийной работе, избирать или быть избранными на партсъезд и вычеркиваются из списков в Учредительное собрание.

Таким образом первыми решительно отмежевались от левых эсеров и повели на них наступательную тактику правые эсеры во главе с Центральным комитетом партии социалистов-революционеров. На съезде левых эсеров[45] Камков, докладывая о политике Центрального, комитета партии социалистов-революционеров в октябре, говорил[46], что в рабочих районах левые эсеры заняли по отношению правых эсеров преобладающее положение. Тогда Центральный комитет партии социалистов-революционеров начал исключать сначала отдельных лиц, а потом распустил самую большую организацию — Ленинградскую, которая насчитывала 45 тыс. организованных рабочих, из которых 40 тыс. идут за левыми эсерами. Их Центральный комитет распустил[47] и «создал из небольшой группы верных сынов Центрального комитета какой-то мифический Петроградский комитет, имеющий одно малодостойное назначение — фальсифицировать падение петроградских рабочих. Когда оказалось, что на II Всероссийском съезде советов левых эсеров 169 человек, а правых — два или один десяток, Центральный комитет не остановился перед исключением всех этих 169 чел., таким образом были выброшены за борт представители почти всех местных организаций. И наши организации на местах оказались лишенными своих представителей, тех, кого они, наверно, делегировали бы на партийный съезд. Распущены: Гельсингфоргская организация, Воронежская и др. Политическое банкротство и падение правых эсеров зафиксировано и крестьянским съездом[48], где на 300 человек левых имеется 36 голосов правых… Если бы общепартийный съезд был правильно созван, он дал бы нам 75 % всех голосов».

Таким образом после Октябрьского переворота произошел организационный разрыв левых и правых эсеров. Лево-эсеровский съезд выбрал свой центральный комитет[49]. «Знамя Труда», орган Ленинградского комитета партии эсеров, с 14 ноября становится центральным органом левых социалистов-революционеров. Первым самостоятельным политическим шагом левых эсеров было то, что они не ушли вместе с правыми эсерами со II съезда советов, санкционировавшего Октябрьский переворот.

Второй шаг был по существу аннулирующим первый. Они отказались поддержать передачу власти советам[50] и потребовали однородной социалистической власти, т.-е. сдачи завоеванных только что пролетариатом позиций Керенскому и оборонцам, и на основании этого отказывались войти в Совет народных комиссаров. Причину отказа левых эсеров войти в Совет народных комиссаров Камков объяснял так[51]):

«Когда нам… предлагали вступить в Совет народных комиссаров, мы от этого отказались, так как мы понимали… что только покажем этим, что мы не хотим союза со всей остальной демократией, что мы косвенно являемся виновниками в той гражданской войне, которая была неизбежна… Мы ставили себе задачей однородную социалистическую власть… диктатуре пролетариата мы противопоставляли диктатуру демократии».

Перед Октябрьским переворотом, когда обострившаяся классовая борьба поставила вопросом жизни и смерти для русского пролетариата восстание, левые эсеры не возглавляли его. Как страус, они закрывали глаза на опасность и мечтали, что все сделается само собой. Вся трусливость, вся мещанская нерешительность, граничащая с предательством в вопросе о восстании, великолепно изложена в докладе Камкова по этому поводу на I лево-эсеровском съезде. Он сообщал[52]: «Мы были против захвата власти до созыва съезда: он должен был, по нашему мнению, начать захват. Дня за два до восстания в заседании предпарламента мне пришлось формулировать мысль левых эсеров, что мы боремся с восстанием, думаем, что можно бескровно сместить коалиционную власть… Я думаю, что если бы партия большевиков не создавала специально для того определенного технического аппарата восстания, если бы съезд советов взял на себя инициативу организации власти, а Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов ограничил бы свою задачу подготовкой для этого обстановки, — чтобы было достаточно сил, на которые мог бы опираться съезд, — я думаю, вся картина была бы иной, и мы в первые же дни имели бы общую, признанную всеми трудящимися власть и избежали бы если не в целом, то на 99 % столкновений».

Совершенно не понимая, за что борется рабочий класс, чуждые его великим историческим задачам, левые эсеры, как истинная партия мелкой буржуазии, приходили в ужас от первых раскатов гражданской войны. В одном и том же номере своего центрального органа «Знамя Труда» они помещают два взаимно противоречащих призыва[53]. В воззвании к рабочим и солдатам они заявляют, что партия левых эсеров участвует в работах Военно-революционного комитета по обороне Ленинграда от всяких контрреволюционных покушений и зовет их подчиняться всем распоряжениям Военно-революционного комитета. И тут же несколькими строчками ниже газета с ужасом кричала[54]: «Это настоящая гражданская война!.. Тем резче, тем ужаснее сознание, что к этой гражданской войне не было и нет повода… Слепотой, фракционной нетерпимостью узких партийных кругов… искры заговора раздуты в пожар гражданской войны».

Гораздо более решительности руководящая группа партии левых социалистов-революционеров проявила, когда она пыталась помочь Викжелю в его соглашательских напорах. Малкин, докладчик о политическом моменте на I съезде левых эсеров, говорил [55]: «Наступил 2-й период… соглашательский. Мы задались целью разъединить большевиков и привлечь к себе колеблющихся из большевиков… Викжель сделал все возможное, но что же мы делали в этот соглашательский период? Мы саботировали Смольный. Мы отозвали товарищей из Военно-революционного комитета, мы не входили в правительство и т. д. В процессе борьбы мы играли на два франта, но, кроме того, нам надо было иметь еще свой фронт»…

Неизменно левые эсеры входили лишь во ВЦИК 2-го созыва[56], и в нем они протестовали против каждой последовательной меры пролетарской диктатуры. Лево-эсеровские представители входили также и в Военно-революционный комитет. 17 ноября они выставили ультиматум о предоставлении свободы буржуазной печати и в знак протеста по поводу принятой ВЦИКом резолюции о печати[57] отозвали своих представителей из Военно-революционного комитета. Из ВЦИКа они, однако, не ушли, и Алгасов объяснил это на съезде левых эсеров тем [58], что «уйти из Смольного тогда было бы величайшей бестактностью. Нам не удалось бы объяснить массам, почему мы ушли от революции. Не оттого же в самом деле, что большевики встретили отказом наше требование открыть 2 — 3 буржуазные газеты». 17 ноября левые эсеры своим условием вступления в Совет народных комиссаров выставили: 1) перерешение вопроса о печати и 2) создание однородного социалистического кабинета. В ответ они получили достойную отповедь от тов. Троцкого, который сказал, что «фракция левых эсеров хочет незаконно протащить в правительство противонародный багаж: коалицию с Авксентьевым и свободу для печати, прислуживающей финансовому капиталу. С этим багажом мы не можем допустить левых эсеров в Совет народных комиссаров. Или Авксентьев или мы — третьего не дано».

29 ноября была распущена Московская, а 2 декабря Ленинградская городские думы[59]. Обе они были активными застрельщиками юнкерских выступлений. Однако роспуск их вызвал опять лево-эсеровскую истерику. Спиридонова зачитала декларацию с протестом против роспуска дум, называя его «грубо ошибочным и недопустимым политическим шагом».

Однако так как советская власть не пошла на «соглашательские» напоры левых эсеров, разбила первые контрреволюционные нападения и, кроме того, созванный ею крестьянский съезд[60] высказался за власть советов и принял ряд резолюций, предложенных большевиками, левые эсеры на некоторое время обрели устойчивое состояние духа И грешили войти в правительство и активно работать с большевиками.

«Правда» 25 декабря писала: «Вчера достигнуто полное соглашение между Советом народных комиссаров и левыми эсерами. В состав Совета народных комиссаров вошли: Калегаев — комиссаром земледелия, Штейнберг — комиссаром юстиции, Трутовский — комиссаром самоуправления, Измаилович — комиссаром управления дворцами, Алгасов — комиссаром республики и 2 других без портфелей».

Причины, которые побудили советскую власть войти в политический блок с левыми эсерами, великолепно изложены в обвинительном акте по выступлению левых эсеров в июле 1918 года. Там говорилось: «Неимоверно тяжелые условия, в которых оказалась советская власть с первых же дней своего существования, потребовали от новой власти максимального напряжения всех ее творческих сил и одновременно, при неуклонном стремлении ее к достижению поставленных целей, потребовали величайшей осторожности и осмотрительности в тактике, дабы не подвергнуть излишним опасностям республику, на которую история возложила величайшие задачи и у которой было слишком много врагов. СНК, состоя в подавляющем большинстве своем из представителей политической партии большевиков, нуждался в это время, более чем когда-либо, в поддержке и помощи со стороны тех элементов населения, которые, не будучи чисто пролетарскими по своему составу, вое же могли бы быть в состоянии понять величие стоящих на очереди задач и оценить трудности, которые также предстояли на новом пути».

В) ПРАВЫЕ ЭСЕРЫ.

В то время как левые эсеры колебались то вправо, то влево, в зависимости от политической конъюнктуры, правые эсеры продолжали свою решительную борьбу с советской властью1).

С 9 по 18 декабря совершенно легально в Ленинграде Центральный комитет партии социалистов-революционеров проводил свой IV партийный съезд. Отход рабочих и крестьянства, потеря всякого влияния даже в провинции произвели обескураживающее впечатление на съехавшихся делегатов[61]. Тающее влияние своей партии большинство съезда объяснялось нерешительностью ЦК. Оно ставило ему упрек в том, что он не взял на себя целиком дело буржуазной контрреволюции и отпугнул массы своей коалицией с буржуазией.

Поэтому принятая резолюция по текущему моменту[62] указывала на ошибочную тактику Центрального комитета партии социалистов-революционеров, который стремился во что бы то ни стало осуществить коалицию с цензовой Россией. Резолюция заявляла, что «в трудные минуты он (ЦК. — В. В.) не проявил достаточно решительности: не взял вовремя власть в свои руки, оставив ее в руках ослабленного, обесцвеченного, потерявшего популярность правительства». В резолюции говорилось, что этой нерешительностью сумели воспользоваться большевики. Затем резолюция обрушилась на большевистскую политику, называя ее «близорукой отчаянной авантюристской политикой», и заявила: «В этих условиях партия социалистов-революционеров должна провозгласить лозунг: „вся власть Учредительному собранию“ и приложить всю свою энергию для того, чтобы сосредоточить вокруг Учредительного собрания достаточные организованные силы, чтобы в случае надобности принять бой с преступным посягательством». Таким образом съезд стал на позицию гражданской войны против советской власти. Для подготовки вооруженной борьбы с советской властью была выделена новая военная комиссия при Центральном комитете[63]. И так как борьбу решено было вести, опираясь на Учредительное собрание, то было поставлено также «обратить внимание фракции социалистов-революционеров Учредительного собрания на необходимость немедленно выделить военную комиссию». Цели последней в постановлении конспирировались. На этом же съезде вожди партии социалистов-революционеров — В. Чернов и А. Гоц — выступили с призывом к террору против вождей пролетарской революции, обосновывая его «защитой Учредительного собрания». В своем докладе Чернов говорил: «В тот момент, когда кто-нибудь на это осмелится (речь шла о разгоне Учредительного собрания. — В. В.), я думаю, партия эсеров не скрывала и не скрывает, что все ее силы, физические и революционные, которые будут в ее распоряжении, она противопоставит всякой узурпации… как она это делала прежде при предыдущих покушениях на право народа»[64].

Несколькими днями ранее Чернов более откровенно пояснял эту мысль. 28 ноября на Х конференции правых эсеров, делая доклад от имени Центрального комитета партии социалистов-революционеров, он говорил: «Если кто-либо посягнет на Учредительное собрание, он заставит нас вспомнить о старых методах борьбы с теми, кто навязывал народу свою волю».

С призывом к террору выступил на съезде и другой член Центрального комитета партии социалистов-революционеров — А. Гоц. В своем письме, направленном им на имя президиума IV съезда, Гоц писал, что, если большевики посягнут «на это высшее завоевание революции (речь идет об Учредительном собрании. — В. В.), тогда, я уверен, партия социалистов-революционеров вспомнит о своей старой испытанной тактике, вдохновляемой лозунгом: „по делам вашим воздается вам“[65]. С призывом к террору на съезде выступил и третий член Центрального комитета партии социалистов-революционеров — Евгения Ратнер. Она прямо говорила, что если большевики перейдут от арестов к казням, то она считает необходимым для партии стать на путь террора.

Наметив таким образом ближайшие пути борьбы с рабоче-крестьянской властью, эсеровский съезд закрылся, выбрав новый Центральный комитет[66].


Подготовка к 18 января

После разгрома юнкерского восстания ряд активных работников военной комиссии при Центральном комитете партии социалистов-революционеров принужден был уехать, как: Краковецкий, Броун, Брудерер. Однако уже 23 — 28 ноября из оставшихся работников была организована временная военная комиссия, которая и приступила к противосоветской работе. К концу ноября на конференции эсеровских военных работников был выработан также более работоспособный состав Ленинградской военной комиссии.

«Постепенно были созданы ячейки в полках: Семеновском, Преображенском, Гренадерском, Измайловском, моторно-понтонном, запасном электротехническом, в химическом и саперных батальонах и в 5-м броневом дивизионе. Командир одного из батальонов моторно-понтонного полка прапорщик Мавринский, товарищ председателя полкового комитета Семеновского полка и член комитета химического батальона Усенко входили в военную комиссию. Численность каждой ячейки была от 10 до 40 человек» [67].

Из представителей этих ячеек военная комиссия еженедельно собирала гарнизонные собрания, на которых бывало до 50 человек. Гарнизонные собрания имели значение щупальцев настроения, состав их был текучий; их постановления не имели силы без санкции военной комиссии. И заседания военной комиссии и гарнизонные собрания происходили легально, по объявлениям в легальной партийной прессе. Когда же выяснилось, что основной задачей военной комиссии является вооруженное выступление в день открытия Учредительного собрания, заседания начали происходить конспиративно, и на гарнизонных совещаниях количество участников было ограничено.

На IV съезде партии социалистов-революционеров был выбран новый состав военной комиссии при Центральном комитете, и она начала пытаться развернуть шире свою работу. «Было решено организовать разведывательный отдел. В штаб красной гвардии был отправлен с поддельным письмом свой офицер-фронтовик, который вскоре получил пост помощника Механошина и держал нас в курсе расположения большевистских частей»[68]. Военная комиссия решила также организовать боевые дружины из рабочих эсеров, но здесь получились уже совсем плачевные результаты. В Ленинграде, насчитывавшем сотни тысяч рабочих, они смогли за весь декабрь вовлечь в дружины лишь 60 — 70 человек[69].

Такая же неудача постигла эсеров и с их попыткой собрать с фронта в Ленинград солдат-партийцев. В этих целях еще в средине ноября было задумано открыть в Ленинграде политический университет для солдат. Вопрос о том, под какой маркой его легализировать, обсуждался на заседаниях ВЦИКа 1-го созыва. По докладам Топера и Брамсона бюро ВЦИКа 1-го созыва постановило, что фирма ВЦИКа 1-го созыва или Комитета спасения родины и революции придаст университету боевой характер, поэтому решено было, что его организует отдел по делам Учредительного собрания при ВЦИКе 1-го созыва, сделав объявление, что он «продолжает курсы по вопросам, касающимся Учредительного собрания». Солдатский университет был маской, чтобы было удобнее откомандировывать с фронта эсеровских солдат для предстоящих выступлений. Они должны были приезжать от солдатских комитетов и от парторганизаций фронта вооруженными. Военная комиссия предполагала, что съедутся до 1 1/2 тысячи человек. Однако прибыло лишь 20 — 25 человек[70]. Солдатская масса уже повернулась спиной к эсерам. Между тем Союз защиты Учредительного собрания вел большую политическую кампанию за демонстрацию в защиту Учредительного собрания. В этой кампании ему деятельно помогал ВЦИК 1 -го созыва и бюро фракции эсеров в Учредительном собрании.

В своем воззвании 18 января Союз защиты Учредительного собрания писал: «Граждане, вы… должны заявить ему (Учредительному собранию. — В. В.), что столица революции одушевлена желанием подвинуть весь народ на последние подвиги[71], которых требует спасение страны».

В этом же номере газеты бюро фракции эсеров в Учредительном собрании печатало подобный же призыв, который кончался следующим образом: «Все на манифестацию 5 января!» (18 января — В. В.).

Немного ранее, 7 января, ВЦИК 1-го созыва обратился ко всем советам, армейским и флотским комитетам, ко всем организациям, группировавшимся вокруг них, ко всем членам фракций эсеров и социал-демократов меньшевиков, покинувших II съезд советов, с призывом, где между прочим говорил: «Все живое в стране и прежде всего рабочий класс и армия должны стать с оружием в руках на защиту власти народной в лице Учредительного собрания… Оповещая об этом, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет 1-го созыва призывает вас, товарищи, немедленно войти в непосредственную связь с ним».

Выступившая на «защиту Учредительного собрания» новая эсеровская организация, в лице фракции эсеров в Учредительном собрании, первый раз собралась 10 декабря вечером, потом 11 декабря утром. Сначала в ней было 3 — 4 десятка человек, постепенно с приездом делегатов она увеличилась.

Собиралась она совершенно легально сначала через день, а во второй половине декабря — почти каждый день. О своем появлении на свет она заявила воззванием 22 декабря. В нем, клевеща на большевиков и советскую власть, она призывала «всех к борьбе с новыми насильниками» (большевиками). Кончалось воззвание призывом: «Будьте готовы все по зову Учредительного собрания дружно стать на его защиту!». Воззвание было подписано 109 членами фракции [72].


18 января

Политически возглавить восстание 18 января должен был Союз защиты Учредительного собрания, организовать же его должна была военная комиссия партии эсеров, в состав которой входили представители Центрального) комитента партии социалистов-революционеров и представители эсеровской фракции Учредительного собрания[73].

Заведующий военным отделом Центрального комитета партии эсеров Лихач говорит[74] "Мы и Союз защиты Учредительного собрания делали одно и то же, т.-е. старались выяснить в гарнизоне, на фронте, в тылу и в самом городе Петрограде те военные силы, которые мы могли бы двинуть в определенный момент на защиту Учредительного собрания.

«Союз защиты Учредительного собрания имел также свой военный отдел, где активно работали: меньшевики — Шейн, Мазуренко и Гомбарт, эсеры — Онипко и Сергей Маслов, и народный социалист Сомов. Но у них в войсках были лишь персональные связи, которые не имели реального значения».

Эсеровская военная организация работала, не покладая рук. По словам руководителя предстоящего восстания Семенова[75], «к концу декабря… командир 5-го броневого дивизиона, комиссар ъи весь дивизионный комитет, был нашим[76]. Семеновский полк соглашался выступить, если его призовет вся эсеровская фракция Учредительного собрания, и то не первым, а за броневым дивизионом. А Преображенский полк соглашался выступить, если выступит Семеновский».

Военная комиссия эсеров и военный отдел Союза защиты Учредительного собрания действовали в полном контакте. С начала декабря у них произошел ряд совместных заседаний, на которых незадолго до 18 января был выбран общий боевой штаб восстания из полковника Пораделова (который во время юнкерского восстания был также членом штаба), Онипко и Семенова.

Как представляла себе предстоящее выступление военная комиссия эсеров, видно из показания другого военного работника — Дашевского[77]. Он говорит, что «первоначальный план нашего штаба и военной комиссии гласил, что мы с первого момента… выступим непосредственно активными инициаторами вооруженного выступления. В этом духе шла вся наша подготовка в течение месяца перед открытием Учредительного собрания по директивам Центрального комитета. В этом направлении шли все дискуссии военной комиссии и в нашем гарнизонном совещании с участием гражданина Лихача».

Главный руководитель предстоящего выступления Семенов не надеялся на успех и думал лишь при помощи авантюры увлечь солдат на выступление. Поэтому план выступления у него был следующий[78]:

«Я считал, что у нас не было войск (кроме броневого дивизиона), и думал направить ожидаемую массовую демонстрацию[79] во главе с дружинниками к Семеновскому полку, инсценируя восстание, рассчитывая, что семеновцы примкнут, двинутся к преображенцам и вместе с последними — к Таврическому дворцу, чтобы начать активные действия. Штаб мой план принял».

Однако если эсеровский военный работник Семенов совершенно не надеялся на солдат и строил свои планы на «массовой демонстрации», то Центральный комитет партии социалистов-революционеров справедливо полагал, что и таковой не будет. Поэтому ночью накануне 18 января Гоц от имени Центрального комитета дал директиву Семенову: самим не быть инициаторами вооруженного выступления и ждать какой-нибудь массовой вспышки и тогда уже вмешаться с теми организованными силами, какие имелись налицо.

Лихач говорит[80], что попытка вооруженного восстания партией эсеров не была осуществлена потому, что «у партии не было реальных сил, на которые она могла бы опереться».

Между тем в надежде на какой-нибудь счастливый случай военная комиссия вызывала воинские части выйти на демонстрацию с оружием в руках, а боевиков — - вооружиться револьверами и гранатами. Но воинские части совсем не вышли; боевиков же собралось человек 40-50, из них вооруженными были человек 20[81]. «Таким образом мы пошли одни, — пишет о демонстрации Паевский[82]. — По дороге к нам присоединилось несколько районов. Состав шествия был следующий: немногочисленное количество партийных, дружина, очень много учащихся барышень, гимназистов, в особенности студентов, много чиновников всех ведомств, организации кадетов со своими зелеными и белыми флагами, поалейцион и т. д., при полном отсутствии рабочих и солдат. Со стороны, из толпы рабочих, раздавались насмешки над буржуазным составом шествия».

Таким образом главную массу демонстрантов составляла «бюрократия Петрограда». Но это была та публика, которая не дерется на баррикадах. Ни одна из групп демонстрирующей буржуазии не была допущена к Таврическому дворцу. Кое-где лишь произошла незначительная перестрелка, в результате которой было убито по всему Ленинграду 7 человек.

«Правда» о демонстрации писала: «На улицах 5 января тихо. Изредка появляются маленькие группы интеллигентов с плакатами, их разгоняют. По сведениям чрезвычайного штаба между кучками вооруженных демонстрантов и патрулями происходили вооруженные столкновения. Из окон, с крыш в солдат стреляли. У арестованных имелись револьверы, бомбы и гранаты».

Такие же попытки к демонстрации были устроены учредиловцами в Москве, там они имели уже совершенно незначительный характер, хотя и сопровождались кое-где перестрелками.

В это время на арену политической борьбы выступил новый орган пролетарской диктатуры — Всероссийская чрезвычайная комиссия, сыгравшая в период дальнейшей гражданской войны колоссальную роль в разгроме бесчисленных белогвардейских начинаний. Первые решительные действия ЧК имели весьма благоприятные последствия в Москве. Накануне открытия Учредительного собрания Чрезвычайная комиссия арестовала там 63 эсера во главе с Московским комитетом партии. Поэтому 5 января прошло в Москве почти совсем спокойно. Через 10 дней арестованные были выпущены. В Ленинграде такая же операция не удалась, так как предназначенная к аресту верхушка эсеро-меньшевистских заправил [83] успела скрыться.

По охране столицы от контрреволюционной авантюры было предпринято ряд самых решительных мер. Был учрежден чрезвычайный военный штаб «для защиты советской власти от покушений контрреволюционных сил». Город был объявлен на осадном положении, войска приведены в боевую готовность. В воззваниях к населению «Правда» звала рабочих и солдат не участвовать в буржуазной демонстрации в честь Учредительного собрания. Ленинградский совет вывесил объявление, где писал: «Под лозунгом „вся власть Учредительному собранию“ кроется лозунг „долой советы“. Вот почему все капиталисты, вся черная сотня, все банкиры горой стоят за этот лозунг!». Учредительное Собрание, на которое так надеялись контрреволюционеры, существовало лишь один день. И единственное его заседание продолжалось 12 1/2 часов 18 января 1918 года[84].

Учредительное собрание открылось при 402 членах, из них большевиков и левых эсеров было 153, правых эсеров и других партий — 244 человека. Рабочие и солдаты не встречали овациями эсеровских и кадетских депутатов. Зензинов (видный эсер) так описывает впечатления дня[85]: «Город представлял из себя в этот день вооруженный лагерь; большевистские войска окружали сплошной стеной здание Таврического дворца, которое было приготовлено для заседаний Учредительного собрания. Перед нами… эти стены раздвинулись. Мрачными взглядами провожали нас эти матросы и солдаты, стоявшие здесь в полном вооружении… В здании мы были окружены на хорах и в проходах разъяренной толпой. Исступленный рев наполнял помещение».

Учредительное собрание открыл в 4 часа дня тов. Свердлов. Он зачитал «Декларацию прав трудящихся и эксплоатируемого народа» и от имени объединенного Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов предложил к ней присоединиться. Основные положения декларации были: «1. Россия объявляется республикой советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит советам. 2. Советская республика учреждается на основе свободного союза свободных наций, как федерация советских национальных и областных республик. 3. Частная собственность на землю отменяется, и весь земельный фонд передается трудящимся без всякого выкупа. 4. Подтверждается закон о рабочем контроле и Высшем совете народного хозяйства, как первый шаг к полному переходу фабрик, заводов, рудников, железных дорог и прочих средств производства и транспорта в собственность советской рабоче-крестьянской республики. 5. Подтверждается переход банков в собственность рабоче-крестьянского государства. 6. Подтверждается образование социалистической Красной армии и полное разоружение имущих классов. 7. Подтверждается политика мира и братание русских рабочих и крестьян с рабочими и крестьянами других стран, политика разрыва тайных договоров и стремление к достижению во что бы то ни стало демократического мира между народами. 8. Подтверждается полный разрыв с прежней политикой эксплоатирования немногими избранными нациями сотен миллионов трудящегося населения в Азии, в колониях и вообще в малых странах. 9. Как первый удар международному банковому капиталу подтвердить аннулирование советским правительством займов, заключенных правительством царя, помещиков и буржуазии». Заслушав декларацию, собрание 244 голосами против 151 выбрало председателем Чернова. Последний обратился с речью к собравшимся, которая являлась ответом на декларацию. В ней он отстаивал передачу центральной власти Учредительному собранию, а на местах — земству и городским самоуправлениям, предлагал организовать «добровольческую армию» (с мест кричали: «Белую гвардию!») и призывал почтить вставанием тех, кто пал в борьбе за Учредительное собрание. Таким образом позиция защитников буржуазного строя сразу определилась.

Декларацию советской власти, порвавшей с буржуазным обществом, большинство Учредительного собрания (237 голосами против 146) даже отказалось обсуждать и просто сняло с порядка дня. В ответ на это большевики огласили следующее заявление: «Громадное большинство трудовой России, — рабочие, крестьяне и солдаты предъявили Учредительному Собранию требование признать завоевания великой Октябрьской революции, советские декреты о земле, о мире, о рабочем контроле и прежде всего признать власть советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов… Большинство. Учредительного собрания, однако, в согласии с притязаниями буржуазии отвергло это предложение, бросив вызов всей трудящейся России. Нынешнее контрреволюционное большинство Учредительного собрания, избранное по устаревшим партийным спискам, выражает вчерашний день революции и пытается встать поперек дороги рабочему и крестьянскому движению… Не желая ни на минуту покрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что мы покидаем Учредительное собрание, чтобы передать советской власти окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания». Таким образом большевики, а вслед за ними левые эсеры[86] покинули зал заседания. А 6 января Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет принял декрет о роспуске Учредительного собрания, и оно было разогнано. В истерическом воззвании по поводу этого фракция эсеров писала, что Учредительное собрание «не умерло… и соберется вновь, чтобы продолжать свою работу».


Ликвидация Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 1-го созыва и Исполнительного комитета советов крестьянских депутатов

Незадолго до открытия Учредительного собрания Совет народных комиссаров объявил о созыве на 21 января III съезда советов, а на 28 января — III съезда крестьянских депутатов.

Не без основания полагая, что оба советских съезда подтвердят в случае надобности роспуск Учредительного собрания[87] и санкционируют все мероприятия Совета народных комиссаров, ВЦИК 1-го созыва решил созвать и противопоставить им те жалкие остатки правых эсеров и меньшевиков, которые можно было еще найти в городских и крестьянских советах.

В этих целях в «Деле Народа» от 10 января появилось следующее объявление: "Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет первого созыва постановил назначить в Ленинграде 21 января чрезвычайное совещание всех советов, фронтовых и армейских комитетов, всех рабочих и солдатских организаций, стоящих на почве защиты Учредительного собрания и принадлежащей ему полноты власти. "Совещание будет противовесом съезду советов, созываемому с целью срыва Учредительного собрания. В порядке дня — власть Учредительному собранию… «Там, где советы или комитеты в целом против поддержки Учредительного собрания, делегатов посылают отдельные фракции и группы. Фракции, покинувшие советы (как известно, правые эсеры покинули после Октябрьского переворота большевистские советы. — В. В.), также посылают делегатов. Отсутствующие члены Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета первого созыва должны немедленно прибыть в Ленинград»…

Аналогичный призыв к крестьянам разослал 5 января и Временный исполнительный комитет всероссийских советов крестьянских депутатов[88]. В нем он призывал крестьянских депутатов, стоящих на позиции «защиты Учредительного собрания», съехаться на 21 января. Кроме того он срочно командировал своих членов на места для пропаганды идеи защиты Учредительного собрания в крестьянской массе. Делегаты предполагали созывать на местах волостные, уездные, губернские и областные съезды, на которых обсуждать отношение к Учредительному собранию и к Совету народных комиссаров.

В то же время «во все кооперативные организации, земельные и продовольственные комитеты и органы самоуправления всех губерний» Временный исполнительный комитет советов крестьянских депутатов послал следующее обращение: «Дайте все, что можете, для того, чтобы на созываемый 28 января крестьянский съезд прошли депутаты уездов, стоящие за власть Учредительного собрания. Настоятельно просим вашей денежной помощи как для проведения III съезда в Петрограде, так и для работы на местах. Ставится последняя ставка. Ваша помощь — ваш долг!». Однако между ВЦИКом 1-го созыва и рабочими и солдатами легла окончательно пропасть с тех пор, как он отказался признать Октябрьский переворот. Он потерял всякое влияние и связь с провинциальными и местными советами. Его политический вес стал столь ничтожным, что уже 18 декабря на его заседании был поставлен вопрос о самоликвидации. Член ВЦИКа 1-го созыва Розанов, настаивая на ликвидации, говорил: «Этот месяц показал, что в действительности мы не существуем и не можем существовать, так как советские организации начали разлагаться» (читай: советы сделались большевистскими. — В. В.). Однако на этот раз ВЦИК 1-го созыва решил еще продолжать свое существование.

Средств для созыва чрезвычайного совещания оборонцы не жалели. Бредэ, докладывая о подготовке к нему, говорил[89], что в Москве отпечатано с помощью Союза защиты Учредительного собрания огромное количество .воззваний с призывом на съезд. Но вся литература попала в руки большевиков. Оборонцы отпечатали тогда еще 20 тысяч воз званий и разослали их в ряд губерний.

В конце концов, попытки собрать остатки прежнего влияния на рабочих и солдат дали жалкие результаты. И на совещание советов, созываемое ВЦИКом 1-го созыва, съехалось к 23 января лишь 15 человек (!). Это в то время, как на открывшийся 23 января III съезд советов, созванный большевиками, съехалось 1.000 делегатов[90]. Тогда сконфуженные оборонцы, сидевшие во ВЦИКе 1-го созыва, решили ликвидироваться и распустить 15 заблудившихся депутатов, которые явились на их призыв. В газетах они постановили опубликовать лживую «декларацию о том, что наше совещание сорвано большевиками» [91].

Почти такая же судьба постигла и Исполнительный комитет советов крестьянских депутатов, возглавляемый Черновым. Крестьянские делегаты, не разобрав в чем дело, действительно съехались к 23 января. «Дело Народа» определяло число съехавшихся в 300 делегатов[92]. Но, узнав от явившегося на совещание коменданта[93], что они не туда попали, и получив, от него адрес в Смольный, крестьяне поднялись и ушли. Оставшаяся часть была так ничтожна и контрреволюционна, что ее без всякого труда и шума ликвидировали большевики, запретив им собираться. После этого правый черновский Исполнительный комитет тихо и бесславно скончался, распустив самого себя.


Первое покушение на В. И. Ленина и на тов. Урицкого

Между тем призывы эсеровских вождей к террору против вождей пролетарской революции также не прошли напрасно.

14 января 1918 года было произведено первое покушение на убийство вождя Октябрьского переворота В. И. Ленина. Прислужники буржуазии стремились обезглавить русский пролетариат.

Центральный орган партии большевиков сообщал об этом покушении следующее[94]: "1 января, когда тов. Ленин только что отъехал с митинга от Михайловского манежа, где он говорил перед первым отрядом социалистической армии, уезжающим на фронт, он был обстрелян сзади каким-то контрреволюционным негодяем. Кузов автомобиля прострелен навылет и продырявлен в нескольких местах. Тов. Платен, ехавший вместе с ним, был легко ранен[95]… Они переходят к расстрелам вождей пролетариата. Но пусть они помнят: за каждую голову наших они будут отвечать сотней голов своих. Пролетариат борется за освобождение всего человечества. И когда в этой отчаянной борьбе негодяи буржуазии пытаются казнить вождей пролетариата, пусть не пеняют, что пролетариат расправится с ними так, как они того заслужили. Если они будут пытаться истребить рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами. Все рабочие, все солдаты, вое сознательные крестьяне скажут тогда: да здравствует красный террор против наймитов буржуазии!

«Пусть помнят это банкиры и их прислужники! Пусть помнят, спекулянты! Пусть помнят заводчики! Пусть помнят мародеры! Пусть помнят все, кто бегает у них на помочах!».

Исторически мы не имеем пока точных сведений, кто подготовил покушение и кто был его исполнителем. Но некоторые данные дает следующее сообщение Бориса Соколова[96], члена военной комиссии партии социалистов-революционеров при Центральном комитете: "Помимо чисто военной работы… наша военная комиссия не была чужда и боевой деятельности. Только последняя была тщательно законспирирована от большинства членов комиссии, и протекала до известной степени автономно от нас под руководством Онипко (эсер. — В. В.).

"В одном из заседаний военной комиссии, это было в середине декабря, Онипко сделал следующий доклад… требовавший санкции воен — . ной комиссии. Еще в конце ноября Онипко подобрал небольшую группу лиц, в большинстве своем военных. Это были, по его словам… люди, стоявшие на той точке зрения, что в отношении большевиков все позволено. По своим убеждениям они примыкали к социалистам-революционерам, но были беспартийными. После некоторого обсуждения форм возможной боевой работы Онипко и они пришли к тому заключению, что наиболее целесообразным представляется срезать большевистскую головку. Они мало дебатировали вопрос, каким способом надо срезать…

"Весьма быстро они выработали план практичный и вполне реальный. В те дни в Смольном происходила не малая сумятица, и они этим воспользовались. Двое из них поступили на службу в Смольный, двое попали в шоферы… Одному из боевиков удалось поступить дворником в тот дом, где проживала сестра Ленина. Наконец другому боевику посчастливилось… его назначили шофером на автомобиль, в котором ездил Ленин. Одновременно другой ячейкой была сплетена не менее прочная паутина вокруг Троцкого.

«Онипко предполагал не убивать Ленина и Троцкого, но изъять их „из употребления“ в качестве заложников. Но, как он нам признавался: „мы не задумаемся к перед более решительным изъятием этих вредных лиц“… Ими был подготовлен и практически и детально разработан план изъятия действительно всей большевистской головки. Для этого в разные отделения Смольного ими были поставлены сотрудники, сумевшие проникнуть в самые затаенные уголки большевистского центра. Нужна была санкция военной комиссии и Центрального комитета партии социалистов-революционеров… Мы, обсудив в своей комиссии план Онипко, вполне его одобрили. Центральный комитет партии социалистов-революционеров (кроме 2 — 3) высказался против плана Онипко. Но, насколько мне известно, отголоском этого дела, этого плана было неудачное покушение на Ленина, имевшее место в последних числах декабря. Несколько револьверных пуль пронзили автомобильный кузов». На заседании Ленинградского совета рабочих и солдатских депутатов 16 января 1918 г. была принята следующая резолюция по поводу первого покушения на Ильича: "Петроградский совет Р и СД выражает свою горячую симпатию вождю социалистической революции, тов. Ленину, на которого произвели покушение агенты контрреволюции.

"Петроградский совет Р и СД клеймит позором газеты правых эсеров, которые за последнее время горячо призывают к актам контрреволюционного террора против представителей советской власти.

"Рабочая и крестьянская революция до сих пор не прибегала к методам террористической борьбы против представителей контрреволюции. Но мы заявляем всем врагам рабочей и социалистической революции: рабочие, солдаты и крестьяне сумеют охранить неприкосновенность своих товарищей и лучших борцов за социализм. За каждую жизнь нашего товарища господа буржуа и их прислужники — правые эсеры — ответят рабочему классу.

"Петроградский совет делает настоящее предупреждение во всеуслышание. «Вы предупреждены, господа вожди контрреволюции». Видимо, из этих же кругов произведено было покушение 19 января и на жизнь тов. Урицкого, «комиссара над Учредительным собранием». — Покушение было произведено на другой день после разгона Учредительного собрания.


Убийство Шингарева и Кокошкина

Покушение на тт. Ленина и Урицкого, попытка устроить 18 января переворот, отказ Учредительного собрания санкционировать октябрьские завоевания, открытое появление со своими знаменами на демонстрациях учредиловцев ненавистной народу кадетской партии — все это вызвало наплыв такого раздражения в солдатских и матросских кругах, что совершенно неожиданно для советской власти оно вылилось в самосуд. Были убиты два члена Центрального комитета партии к.-д. — Шингарев и Кокошкин.

Обстоятельства убийства обвинительный акт[97] рисует в следующем виде. В последних числах декабря в Комиссариат юстиции поступила просьба о переводе бывших министров Шингарева и Кокошкина из Петропавловской крепости в Мариинскую больницу ввиду их болезни. Перевод был разрешен, и 19 января их перевели. Самое убийство произошло так. Около часу ночи этого же дня к сторожу Мариинской больницы Маркову подошли 10 — 11 вооруженных военных: солдат и матросов, которые сказали, что они пришли сменить караул, бывший при арестованных. Кокошкин и Шингарев помещались в двух разных комнатах напротив друг друга. Матросы и солдаты, пройдя к ним, застрелили их. По показанию одного из арестованных по этому делу матросы говорили, «что убивают за 1905 год, довольно им нашу кровь пить». После убийства Кокошкина и Шингарева матросы собирались итти в Петропавловскую крепость, чтобы убить остальных министров и Маркова 2-го, но это не удалось. Убийство не явилось в результате решения какой-либо организации. Это была стихийная месть, шедшая с низов. По свидетельству всех допрошенных участников убийства в солдатских и матросских кругах царила ненависть к столпам старого режима. В Петропавловской крепости при увозе министров местные солдаты советовали конвоирам бросить их в Неву. Таково было настроение окружающей среды. И матросы, произведшие самосуд, только выявили то настроение, которое царило среди узнавших о переводе министров солдат и матросов. Советское правительство не могло допустить подобные убийства без суда и следствия. Оно решительно выступило против подобных расправ. По делу был арестован ряд солдат. Матросов же арестовать не было никакой возможности, так как их явно скрывал экипаж «Чайки».

23 января Центральный комитет партии социалистов-революционеров постановил возложить венок от имени фракции эсеров Учредительного собрания на гроб Шингарева и Кокошкмна.


Генеральская контрреволюция на Дону

Первые длительные битвы начинавшейся гражданской войны молодой советской республике пришлось дать силам буржуазно-помещичьей контрреволюции, окопавшейся на Дону и в Оренбурге.

Как только в Новочеркасске стало известно об Октябрьском перевороте, войсковое правительство[98], во главе которого стоял казачий атаман Каледин, взяло всю власть в свои руки. И Каледин принялся орудовать вовсю, громя местные рабочие организации и мобилизуя силы для борьбы с большевиками. В Ленинград он послал казачьим генералам телеграмму[99], где рекомендовал им перейти на сторону Керенского и действовать его именем. В конце мудрого совета было добавлено: «а потом мы эту сволочь (т.-е. Керенского. — В. В.) уберем!».

Когда же авантюра Керенского не удалась, то войсковое правительство потребовало от Керенского, чтобы он немедленно прибыл в Новочеркасок для организации государственной власти на Дону. В ответ Ленинградский совет союза казачьих войск через подъесаула Иванова сообщил в Новочеркасск: «Передайте генералу Каледину: необходимо захватить всю волжскую флотилию сверку и снизу. Требуйте от Каледина, чтобы он подчинил себе войска на Кубани и Тереке с туземным корпусом… Пусть казачество не связывает свою судьбу с этим проходимцем (речь идет о Керенском. — В. В.); в тылу он потерял всякое влияние. Взять его к себе, конечно, надо, как наживу для известного сорта рыбы. Правительство должно быть организовано в Новочеркасске в контакте с московскими общественными деятелями»… В то же время на Дон началось настоящее паломничество: ряд виднейших членов партии к.-д., генералы и высшие военные и гражданские чины мчались туда без оглядки. Буржуазия Ленинграда и Москвы ассигнует крупные суммы для переотправки на Дон к генералу Каледину офицеров и юнкеров. Этим же занимается и Комитет опасения родины и революции. После неудачного юнкерского восстания было посажено на 2 — 3 дня в Петропавловскую крепость две сотни юнкеров. Вокруг этого ареста оборонческо-буржуазная печать подняла невообразимый поток лжи, обвиняя советскую власть в издевательствах над арестованными.

Чтобы рассеять эту клевету, Смольный разрешил Комитету спасения родины и революции выделить из себя комиссию для посещения и опроса юнкеров. Была выделена комиссия во главе с городским головою Шрейдером, которая и посетила юнкеров. И вот один из членов этой комиссии Павел Широкий в своих воспоминаниях[100] сообщает: «Когда юнкера спрашивали, куда им итти… ,мы, члены комиссии, рекомендовали им отправляться на Дон, где собирались в то время добровольцы, а за средствами, штатской одеждой и паспортами обращаться в Комитет опасения родины и революции. Разумеется, об этом мы не писали в своих протоколах».

Союзные послы, которые начали свою подпольную антисоветскую работу тотчас за Октябрьским переворотом, начали также деятельно помогать белогвардейцам сосредоточить свои силы на окраинах. В начале декабря под видом поезда Красного креста, предназначавшегося для юго-западного фронта, американские офицеры в Яссах, гг. Андерсен и Пэркинс, и их соучастники, русские офицеры Калпашников и Верблюнский, сделали попытку, обманув бдительность советских властей, отправить несколько десятков автомобилей (72 санитарных автомобиля и 8 легких грузовиков) [101] и многое другое на Дон, в распоряжение Каледина.

Заговор оказался раскрытым. Полковник Калпашников и другие арестованы. В захваченной телеграмме Андерсона (начальника американской миссии Красного креста в Яссах) полковнику Калпашникову было поручено получить у г. Фрэнсиса, посла Соединенных Штатов, 100000 рублей на отправку поезда… в Ростов[102]. А в Новочеркасске шла деятельная группировка офицерско-монархических банд[103]. "30 октября (12 ноября. — В. В.) генерал Алексеев, не перестававший еще надеяться на перемену политической обстановки в Петрограде, с большим трудом согласился на уговоры окружавших его лиц бросить безнадежное дело и, согласно намеченному ранее плану, ехать на Дон… 2 (15-го — В. В.) ноября он прибыл в Новочеркасск и в тот же день приступил к организации вооруженной силы… Алексеев горячо взялся за дело: в Петроград, в одно благотворительное общество, послана была условная телеграмма об отправке в Новочеркасск офицеров; на Барочной улице помещение одного из лазаретов было обращено в офицерское общежитие, ставшее колыбелью добровольчества, и вскоре получено было первое доброхотное пожертвование на «Алексеевскую организацию» — 400 рублей… несколько помогло благотворительное общество… А они стекались — офицеры, юнкера, кадеты… сначала одиночно, потом целыми группами…

«Обстановка на Дону оказалась, однако, необыкновенно сложной. Атаман Каледин, познакомившись с планами Алексеева и выслушав просьбу „дать приют русскому офицерству“, ответил принципиальным сочувствием; но, считаясь с тем настроением, которое существует в области, просил Алексеева не задерживаться в Новочеркасске более недели и перенести свою деятельность куда-нибудь за пределы области — в Ставрополь или Камышин».

«Сложность обстановки», как деликатно выразился Деникин, заключалась в том, что попытка Каледина устроить на Дону очаг контрреволюции не встретила сочувствия среди трудового казачества. Оно не хотело идти сражаться за интересы своих классовых врагов и под и знаменами.

Генерал Деникин об этих настроениях сообщает[104]: "В широких кругах Донской области съезд «контрреволюционного офицерства» и многих людей с одиозными для масс именами вызвал явное опасение и недовольство… Рабочие, в особенности в Ростове и Таганроге, волновались. Степенное казачество видело большие военные приготовления советской власти и считало, что ее волнение и гнев навлекают только непрошенные пришельцы… Казачья молодежь, развращенная[105] на фронте, больше всего боялась опостылевшей всем войны и враждебно смотрела на тех, кто может вовлечь ее в «новую бойню»… Генерал Алексеев не послушался совета Каледина и продолжал формирование офицерской добровольческой армии в Новочеркасске. И вскоре алексеевская организация легализировала свое пребывание в Новочеркасске.

Войсковое правительство тотчас по захвате им власти заявило, что «ввиду большевистского движения в области, главным образом в городских пехотных гарнизонах и среди заводских и шахтерских рабочих», оно вводит военное положение в 3 округах: Черкасском, Ростовском и Таганрогском. В угольный район на шахты были посланы казаки, при чем особенные безобразия и зверства творил там казачий отряд под командой есаула Чернецова. Затем 3 декабря войсковое правительство решило разоружить стоявшие в Новочеркасске два запасных пехотных полка. Однако, кроме юнкеров и конвойной сотни, оно не нашло себе для этой операции послушных частей, и ему пришлось обратиться за помощью к офицерам и юнкерам из отряда генерала Алексеева. Последние и провели разоружение.

Как и везде, роль уговаривателей недовольных народных масс взяли на себя донские эсеры и меньшевики. Разыгрывая из себя «оппозицию его величества», они лишь критиковали бесцеремонно-черносотенные распоряжения генерала Каледина и войскового правительства, но в моменты обострения конфликта тотчас же становились на их сторону. Правые круги и донские генералы отлично понимали их махинации, но относились к ним с величайшей злостью, хотя бы уже за то, что они щеголяли фразами о «демократии» и т. п. И Деникин так описывает их деятельность[106]: "Блок с.-д. меньшевиков и с.-р. царил на всех крестьянских, иногородних съездах, в городских думах, советах… и междупартийных собраниях. Не проходило ни одного заседания, где бы не выносились резолюции недоверия атаману и правительству, где бы не слышалось протестов против всякой меры, вызванной военными обстоятельствами… Они протестовали против военного положения, против разоружения большевистских полков, против арестов большевистских агитаторов. Они проповедовали нейтралитет и примирение… Была ли эта деятельность результатом серьезного сложившегося убеждения? Конечно, нет… На одном из собраний народный социалист Шик, характеризуя позицию, занятую социалистами ростовской думы, говорил: «В тиши (они) мечтают о казачьей силе, а в своих официальных выступлениях эту силу чернят».

Однако время было таково, что даже верхушечные казацкие организации не шли в ногу с Калединым, а под влиянием революционного настроения в казачьих низах стыдливо прикрывались Учредительным собранием. Так, областной военный комитет, обвинявший казачьи и пехотные части Донской области, требовал от Каледина «снятия военного положения, удаления из Макеевского района есуала Чернецова, творившего там расправу над рабочим населением, созыва донского Учредительного собрания на основе 4-членной формулы» и т. п., но в реши тельные минуты комитет тоже неизменно поддерживал войсковое правительство и Каледина. Пехотная секция этого комитета после разоружения пехотных полков в Новочеркасске даже откололась и уехала в Ростов. Но как только в Ростове началась вооруженная борьба между Военно-революционным комитетом и калединцами, она тотчас заявила о своем «нейтралитете».

К концу декабря определились результаты голосования на Дону в Учредительное собрание. Несмотря на суровый режим военного положения, установленный калединским правительством, они дали следующие результаты. Казачий список собрал до 640 тысяч голосов (45 % всех поданных), список социалистов-революционеров — около 480 тысяч, список большевиков имел 205 1/2 тысяч, остальные списки все вместе получили 86 тысяч голосов. Успех большевиков, таким образом, был значителен, да и эсеровские голоса надо было считать противоправительственными — это крестьяне голосовали за землю[107]. Стараясь укрепить свое неустойчивое положение, войсковое правительство решило дать максимум аллюров «демократии» и начало искать соглашения с иногородними. 11 января оно созвало съезд представителей неказачьего населения Дона и предложило ему принять участие в составлении объединенного донского правительства. Съезд, большинство которого было эсеровско-меньшевистское, принял резолюцию о непризнании власти Совета народных комиссаров и высказался за Учредительное собрание. Однако, выявив таким образом свое общее лицо с контрреволюцией, он, чтобы успокоить волновавшееся население, выставил условием своего вхождения в донское правительство следующие требования:

1) немедленное освобождение всех арестованных по политическим и аграрным делам;

2) разоружение и расформирование добровольческой армии; 3) согласие войскового правительства на заключение перемирия и восстановление свободного транспорта до созыва донского объединенного собрания или всероссийской Учредилки; 4) снятое военного положения с районов, не связанных с районами военных действий, и вывод из пунктов, где их присутствие не вызывается военной необходимостью (этот пункт прошел незначительным большинством 63 против 50); 5) неприкосновенность демократических организаций и т. д.

В успокоение рабочих оборонцы приняли на съезде даже их резолюцию с требованием рабочего контроля на рудниках и независимости советов. Последняя резолюция осталась, конечно, на бумаге, а из условий вхождения в правительство единственное революционное требование, — роспуск добровольческой армии — донское правительство удовлетворить отказалось. Это не обескуражило съезд, так как единственной его целью было «пошуметь» своими требованиями. И большинством 62 против 44 при 4 воздержавшихся было решено в правительство войти.

Вновь образованное объединенное войсковое правительство, состоявшее из 7 казачьих и 77 иногородних представителей, под председательством генерала Каледина, выпустило 18 января широковещательное воззвание. В нем наряду с обещаниями «охранять свободу слова» и т. п. оно объявляло, что «будет бороться самыми решительными мерами против насильственных попыток Совета народных комиссаров навязать свою волю населению Донской области»… и что «добровольческая, армия, существующая в целях защиты Донской области от большевиков», находится под его контролем. Так донские «оборонцы» прикрыли своим авторитетом банды черносотенного офицерства на Дону.

Такая же картина соглашательского предательства происходила и в Ростове. История падения Ростова (на Дону) была такова. В конце сентября перевыборы совета дали большинство фракции большевиков в Ростовском совете. Тотчас по Октябрьском перевороте 10 ноября ими был организован Военно-революционный комитет. В силу ли своей относительной слабости (совет солдатских депутатов был в руках оборонцев) или из желания оттянуть время для организации своих сил[108], возможно, что здесь сказалась провинциальная отсталость с обеих сторон, но 25 ноября Военно-революционный комитет решил «создать единый фронт для борьбы с контрреволюцией» и созвал совещание из представителей: Военно-революционного комитета, Исполнительного комитета советов рабочих депутатов, Исполнительного комитета совета солдатских и офицерских депутатов, областного военного комитета (солдатской его секции), Комитета спасения родины и революции, союза железнодорожников и почтово-телеграфного союза. Произошло слияние на платформе: «объединиться для борьбы с контрреволюцией, а также для защиты прав демократии и завоеваний революции». В результате новый уже Областной военно-революционный комитет, выбранный на совещании 28 ноября имел эсеро-меньшевистствующее большинство. Однако он тотчас издал приказ No 1, которым «объявлял себя высшим органом власти в Донской области и приказывал: никаких приказов и распоряжений, исходящих от войскового правительства и его агентов, не распубликовывать и не исполнять».

Приказ вызвал большое смущение в рядах местных, очевидно, более «передовых» оборонцев, и городская дума условием своего участия в Военно-революционном комитете поставила уничтожение приказа No 1. В ответ на это требование б декабря приказ был отменен.

1 декабря Ростовский совет рабочих и солдатских депутатов принял большевистскую резолюцию, где приветствовал образование Областного военно-революционного комитета и поручал «своим представителям добиваться полного уничтожения контрреволюционного движения в области. При первом же случае противодействия со стороны Военно-революционного комитета власти рабочего и крестьянского правительства совет предлагает своим представителям выйти из него». После отмены приказа No1 Областной военно-революционный комитет затеял переговоры с войсковым правительством. Оборонцы из кожи лезли, чтоб сорвать растущее революционное движение и затушевать реакционность войскового правительства. Однако под напором низов большинство в Областном военно-революционном комитете перешло вскоре к большевикам. Этому способствовало и прибытие в Ростов черноморской флотилии из трех тралеров и двух истребителей с пушками и командой матросов на поддержку большевиков. Благодаря этой перегруппировке сил Военно-революционный комитет 8 декабря большинством 20 голосов против 19 постановил, предявить войсковому правительству ультиматум с требованием ответа в 24 часа. Ультиматум включал в себе следующие требования: 1) отказ войскового правительства от всякого притязания на власть, 2) отмена военного положения, 3) возвращение оружия разоруженным пехотным частям и т. д.

Тогда представители меньшевиков, эсеров, городских самоуправлений, железнодорожного союза и областного военного комитета вышли из состава Военно-революционного комитета. В своем воззвании по поводу выхода из Военно-революционного комитета они требовали разоружения ростовской Красной гвардии.

В ответ на ультиматум генерал Потоцкий, командовавший в Ростове всеми казачьими частями, начал военные действия. Он послал в ночь с 8 на 9 декабря офицерско-юнкерскую банду арестовать Военно-революционный комитет и штаб Красной гвардии. При нападении было убито несколько красногвардейцев, но арестовать не удалось никого, так как Военно-революционный комитет и штаб заседали случайно не в обычном месте, а на яхте «Колхида». Однако помещение совета и Ростовского комитета большевиков было разгромлено. В ответ на нападение Потоцкого Военно-революционный комитет открыл также боевые действия.

Силами Ревкома были Красная гвардия и черноморцы. Красная гвардия начала организовываться на заводах только с середины ноября, была очень слабо обучена и плохо вооружена. В практике борьбы с Калединым бывали случаи, когда рвущийся в бой красногвардеец не умел зарядить ружье. Так же слаба была и военная организация красногвардейцев. "Дня за три до нашего ухода из Ростова, — пишет Френкель[109], — явился на совещание командовавший нашими отрядами прапорщик Арнаутов. Дело было поздно ночью. На вопрос, как дела на фронте, он… ответил: «Там совершенно спокойно. Я прошелся дважды по фронту, но не нашел там ни одного красногвардейца: они ушли на ночь спать». Ту же картину рисует и член штаба Красной гвардии 3. Захарьянц: «Смешно теперь вспомнить эти военные посты. Ну и доставалось тому, кто попадал на какой-либо пост: он стоял без смены на посту до тех. пор, пока сам не приходил и не просил смены…» [110].

Солдатский гарнизон не выступил на поддержку Военно-революционного комитета. Меньшевики и эсеры шмыгали по казармам, призывая гарнизон к нейтральности, и последний остался «нейтральным» во время борьбы. Собрание президиумов полковых комитетов и командиров полков ростовского гарнизона приняло меньшевистскую резолюцию, где постановило предложить полковым комитетам отозвать своих представителей из Военно-революционного комитета, потребовать от Военно-революционного комитета изъявить согласие на вступление в мирные переговоры и т. д.

Но если у красных была слаба военная организация, зато на их стороне был энтузиазм рабочих. У белых же и этого не было. Большинство казаков драться не пожелали, красные их обезоружили и выпустили из города. Генералу Потоцкому с частью верных ему казаков, офицерами и юнкерами пришлось быстро ретироваться из города: И он засел, окопавшись с ними, на вокзале. Город очутился в руках Военно-революционного комитета и охранялся его патрулями. 10 декабря была бескровно разоружена в городе юнкерская школа, и тогда же вечером после боя занят вокзал. Генерал Потоцкий был арестован вместе с офицерами. Красные победили. Но в этот момент к Ростову на помощь белым подошли добровольческие войска из Новочеркасска.

Между тем в первый же день боев, как только выявилось бессилие белых, в качестве примирительницы выступила местная городская дума. Она послала делегацию в оба лагеря и платформой для «примирения» выставила: 1) отмена военного положения, 2) возвращение оружия разоруженным полкам, 3) свободный пропуск эшелонов в распоряжение прежнего Временного правительства, 4) возвращение обратно черноморской флотилии, 5) разоружение Красной гвардии[111], 6) взаимное освобождение арестованных и 7) снятие военного положения в горнозаводческих районах, а впредь, до вывода оттуда казаков — размещение равного с казаками количества пехотных частей.

Попытка «примиренчества» не удалась. 14 декабря, когда бои велись на подступах к Ростову с подошедшими добровольческими бандами, меньшевики и эсеры созвали вновь «демократическое совещание», на котором большевики не участвовали. Была принята резолюция, где собрание постановило: «…призвать тт. солдат, казаков, матросов и рабочих не принимать участия в братоубийственной войне… Немедленно предложить Военно-революционному комитету, матросам и калединским отрядам прекратить всякие военные действия… До созыва съезда власть передается войсковому правительству, пополненному в равном числе представителями советов крестьянских и солдатских депутатов и городских дум всей области». Смысл резолюции сводился, таким образом, к тому, чтоб лишить Военно-революционный комитет вооруженной силы, а власть оставить в руках войскового правительства. В занятии и разгроме красных в Ростове главную роль сыграли добровольцы генерала Алексеева. Генерал Деникин так описывает мобилизацию сил на борьбу с Ростовом[112]: «Когда в ночь на 9 декабря произошло выступление большевиков в Ростове и Таганроге, и власть в них перешла в руки военно-революционных комитетов, Каледин… решился вступить в вооруженную борьбу. Но казаки не пошли»… Он обратился к генералу Алексееву за помощью. Последний заявил: «Все, что у меня есть, рад отдать для общего дела… Офицерство и юнкера на Барочной были мобилизованы, составив отряд в 400—500 штыков, к ним присоединилась донская молодежь: гимназисты, кадеты, позднее одумались несколько казачьих частей, и Ростов был взят».

Сам Каледин на секретном заседании III большого войскового круга от 16 декабря говорил о занятии Ростова[113]: «Должен сказать, что в эти дни я вместе с правительством пережил чрезвычайно тяжелые минуты… Приходилось наталкиваться на неразрешимые вопросы, попадать в безвыходное положение, когда казачьи войсковые части отказывались от исполнения приказов войскового правительства». Ростов был занят утром 15 декабря. Начались аресты и расстрелы, красногвардейцев.

Между тем формирование добровольческой армии в Новочеркасске развертывалось. «Каледин признал окончательно необходимость совместной борьбы и не возбуждал более вопроса об уходе с Дона добровольческой армии, считая ее теперь уже единственной опорой против большевизма»[114].

19 декабря в Новочеркасск приехал генерал Корнилов, приехало и его «окружение»: Завойко, Добрынский и другие. Приехали также и представители московского «совещания общественных- деятелей» [115]: М. М. Федоров, А. С. Белецкий (Белоруссов), один из редакторов «Русских Ведомостей», Н. Н Львов и П. Н. Милюков. Позднее из числа этих лиц остался при добровольческой армии только М. М. Федоров, а остальных заменили кн. Г. Н. Трубецкой, П. Б. Струве и А. С. Хрипунов. Цель своего прибытия на Дон сторонники «наследственно-конституционной монархии» определяли в общих чертах так: «служить связью добровольческой организации с Москвой и остальной общественной Россией, всемерно помогать генералу Алексееву… своим знанием, опытом, связями; предоставить себя и тех лиц, которые могли быть для этого вызваны, в распоряжение генерала Алексеева для создания рабочего аппарата гражданского управления при армии в тех пределах, какие вызывались потребностями армии и всей обстановкой ее деятельности, и отвезти те первые средства, которые были тогда собраны» [116].

1 декабря в Новочеркасске состоялось первое большое совещание московских делегатов и генералитета. На нем произошел и первый «генеральский» скандальчик. Переругались между собой генерал Алексеев и генерал Корнилов. Каждый из них хотел быть главным и командовать добрармией. Кое-как «деятели» их помирили, и в результате закулисных «уговоров» и «переговоров» была создана следующая «конституция». Во главе территории, на которую распространялась власть добровольческой армии, стал триумвират в лице Алексеева — Корнилова — Каледина, при чем внутри триумвирата обязанности и права их распределялись так: генералу Алексееву принадлежало гражданское управление, внешние сношения и финансы; генералу Корнилову — власть военная; генералу Каледину — управление Донской областью. Все вопросы государственного значения разрешал триумвират в целом, при чем в заседаниях председательствовал тот из «триумвиров», чьего ведения вопрос обсуждался. На помощь «триумвирам» был создан Донской гражданский совет, в который входили: Каледин, Алексеев, Корнилов, М. Богаевский, Н. Парамонов (к.-д.), М. М. Федоров, Белецкий, Степанов (к.-д.), Струве, кн. Г. Трубецкой, П. Милюков и др.

Приехал в Новочеркасск и «своебразный казак» Б. Савинков и тотчас принялся уговаривать генералов прикрыть свою реакционность его именем и именами еще двух-трех таких же ренегатов от социализма.

«Он доказывал, что отмежевание от демократии составляет политическую ошибку, что в состав совета необходимо включить представителей демократии в лице его, Савинкова, и группы его политических друзей, что такой состав снимает с него обвинение в скрытой реакционности и привлечет на его сторону солдат и казачество»[117].

Атмосфера на Дону ни в какой мере не была «демократической» даже в миропонимании Савинкова. На его призывы опереться на демократию Богаевский (помощник атамана) ему ответил: «Нет, время демократии прошло. Мы рассчитываем на буржуазию и казаков!». В своих показаниях[118] Савинков сетует, что на улицах Новочеркасска, ходили пьяные офицерские патрули, раздавалось пьяное «Боже, царя храни», добровольцы делились на «алексеевцев» и «корниловцев»; шли интриги и сплетни.

Посредниками между Савинковым и генералами выступили сам лидер кадетской партии Милюков и представитель «московской общественности» Федоров. Первым согласился с доводами Савинкова генерал Каледин, который, лучше всех зная настроение области, заявил другие генералам, "что «без этой уступки демократии ему не удастся обеспечить пребывание на Дону добровольческой армии». 1

И вот под давлением этих обстоятельств в монархический Донской гражданский совет были введены: Савинков, донской меньшевик Агеев, председатель крестьянского съезда[119] Мазуренко и бывший комиссар 8-й армии Вендзягольский. Задачей гражданского совета являлось: организация хозяйственной части при добровольческой армии, сношения с иностранцами и возникающими на казачьих землях местными правительствами и «русской общественностью».

Таким образом с передачей власти триумвирату и с созданием гражданского совета местное войсковое правительство потеряло даже ту фикцию власти, которую оно имело.

На «рождество» был объявлен секретный приказ о вступлении генерала Корнилова в командование армией, которая с этого дня стала именоваться официально добровольческой. 9 января штаб добровольческой армии в официальном: воззвании возвестил о ее существовании и ее задачах, при чем даже он постеснялся выявить свое истинное лицо и заявлял, что добровольческая армия ставит своей целью борьбу с большевиками и «защиту Учредительного собрания»[120]. А вскоре в Москве и Ленинграде начал широко распространяться следующий приказ генерала Корнилова: «Всем юнкерам, ударникам, офицерам армии и флота приказываю не исполнять приказаний, исходящих от Крыленко, Ленина и К°, а немедленно явиться к коменданту г. Новочеркасска для защиты погибшей России. Последний срок явки — 15 февраля 1918 года. Не успевшие явиться в срок должны на местах соединиться в отряды и ждать дальнейших приказаний. Не исполняющие моих приказаний покрывают себя несмываемым позором. Генерал Корнилов. Приказ дан в городе Ростове-на-Дону 11 (24-го. — В. В.) января 1918 года. Московский отряд генерала Корнилова просит граждан переписывать и распространять этот приказ».

Буржуазная Москва и Ленинград деятельно работали по переотправке на Дон к Корнилову офицеров и юнкеров — добровольцев. В этом же духе помогала ему и Украинская центральная рада, которая переотправила на Дон школу прапорщиков и казацкие полки с фронта. 1 января через Украину в Новочеркасск пробрался целый полк ударников из 500 солдат и 50 офицеров, который и раньше назывался корниловским, и т. д.

Большую работу по формированию и по отправке на Дон белых эшелонов развили на Украине в декабре — январе правые эсеры. Кудря (член партии эсеров с 1908 года) [121], бывший в то время командующим юго-западным фронтом, сообщает следующее[122]: "Юго-западный фронт не находился в руках большевиков, поэтому здесь эсеры начали подготовительные работы по организации будущего белого фронта. Бывший председатель местной комиссии по выборам в Учредительное собрание Иван Яковлевич Герман (с.-р.) быстро перестроил свой аппарат по выборам в аппарат по мобилизации военных спецов для будущего фронта. Он начал перебрасывать командный состав: группу полковника Махина и других эсерствующих — в Москву и на Волгу для размещения в красные части. Кроме того, в это же время начал снимать отдельные ударные части и батальоны, так называемые части имени Учредительного собрания, которые отправил на Дон и Кубань. Во всех случаях он обращался ко мне как за денежной помощью, так и за оружием. Герман вел переговоры одновременно и с отдельными национальными организациями, как украинская, белорусская, польская, чехословацкая, призывая их к организации фронта борьбы с большевиками. А начальника чехословацкой дивизии уговаривал перебросить свои части в распоряжение генерала Алексеева. Далее он сформировал на самом фронте дивизию имени Учредительного собрания, которой командовал Павлов. Эта дивизия при наступлении немцев частью разошлась, а кадры ее были переброшены на Дон или Кубань. При приходе немцев сам Герман уехал на Кубань с последним эшелоном. Он говорил мне перед отъездом, что французский представитель на юго-западном фронте предлагал ему «деньги для организации противобольшевистских частей». Численный состав добровольческой армии к началу февраля был 3 — 4 тысячи (по словам Деникина). По существу это были лишь кадры командного состава, так как солдат почти не было. Офицеры, юнкера и «учащаяся молодежь» исключительно пополняли ее ряды. Таким образом это была чисто буржуазно-монархическая классовая армия.

Наиболее осторожная часть съехавшегося офицерства сочувствовала, но вступать в добровольческую армию пока что остерегалась[123]. «…Панели и кафе Ростова и Новочеркасска были полны молодыми здоровыми офицерами, не поступавшими в армию… Донское офицерство, насчитывавшее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонялось вовсе от борьбы… не решаясь пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества».

Денежная база добровольческой армии покоилась на четырех источниках: помощь союзников, помощь московской буржуазии, сборы ростовской буржуазии и использование местных сумм. Последнее было проведено следующим образом. «По мысли Федорова и московской делегации от имени оставшихся на свободе (в Петрограде. — В. В.) членов Временного правительства[124] местной казенной палате предложено было обращать 25 % всех областных государственных сборов на содержание борющейся против большевиков армии. После длительных переговоров с атаманом и донским правительством эта мера и была осуществлена, при чем общая сумма отнесена в равных долях на нужды добровольческой и донской армий».

Из всех источников генералом Алексеевым было получено с 25 ноября 1917 года, кончая 9 февраля 19Т8 года, по его собственноручным записям, 15 365 065 рублей [125]. Из них от московских буржуазных организаций (не считая пожертвования отдельных буржуа) было получено 360 448 рублей, от французской миссии — 305000 рублей, от буржуазных организаций г. Ростова — 1 320 000 рублей и т. д. В числе пожертвований указываются между прочим 800 рублей, пожертвованные прихожанами Успенской церкви г. Ростова. В ответ на мобилизацию контрреволюционных сил на Дону Совет народных комиссаров издал 6 декабря следующее обращение ко всем советам: "В то время как представители рабочих, солдатских и крестьянских депутатов ведут переговоры, чтобы обеспечить стране мир, враги народа — помещики и банкиры с их союзниками — генералами — предприняли последнюю попытку сорвать дело мира и вырвать власть из рук советов и землю из рук крестьян и заставить солдат, матросов и казаков истекать кровью за барыши русских и союзных империалистов. "Каледин на Дону и Дутов на Урале подняли знамя восстания, кадеты и буржуазия дают им необходимые средства для борьбы против народа. Родзянко, Милюковы, Гучковы и Коноваловы хотят вернуть себе власть при помощи Калединых, Корниловых и Дутовых и превращают трудовое казачество в орудие для действий в преступных целях…

"Буржуазная Центральная рада Украинской республики ведет борьбу против украинских советов, помогает Калединым стягивать войска на Дон, мешает советской власти направлять необходимые военные силы через землю братского украинского народа для подавления калединского мятежа… Революция в опасности… Нужно смести врагов народа. Нужно, чтобы контрреволюционные заговоры, казачьи генералы и их кадетские вдохновители почувствовали железную руку революционного народа.

"Совет народных комиссаров распорядился двинуть необходимые войска против врагов народа. Контрреволюционное восстание будет подавлено. Виновники понесут кару, отвечающую тяжести их преступления.

"Совет народных комиссаров постановляет:

"1)Все те области на Украине, Дону и в других местах, где обнаружатся контрреволюционные отряды, объявляются на военном положении.

"2)Местный революционный гарнизон обязан действовать со всей решительностью против врагов народа, не дожидаясь никаких указаний сверху.

"З) Какие бы то ни было переговоры с вождями контрреволюционного восстания или попытки посредничества воспрещаются.

"4) Какое бы то ни было содействие контрреволюционерам со стороны местного населения или железнодорожного персонала будет караться по всей тяжести революционных законов.

«5) Вожди заговора объявляются вне закона, и всякий трудовой казак, который сбросит с себя иго Калединых, Корниловых и Дутовых, будет встречен братски и найдет необходимую поддержку со стороны советской власти».

Одновременно Троцкий в разговоре по прямому проводу[126] предложил Крыленко двинуть по направлению к Оренбургу и Ростову-на-Дону такие силы, которые «были бы достаточно могущественны, чтобы стереть с лица земли контрреволюционный мятеж казачьих генералов и к.-д. буржуазии… С казачьими генералами надо поступить так, чтобы колеблющиеся элементы поняли, что советская власть не собирается шутить с агентами Калединых, в то время как эти последние заносят разбойничий нож на революцию»…

Объявив войну контрреволюционерам, собравшимся на Дону, Совет народных комиссаров издал 25 декабря декрет «ко всему трудовому казачеству», который гласил: "Властью революционных рабочих и крестьян Совет народных комиссаров объявляет всему трудовому казачеству Дона, Кубани, Урала и Сибири, что рабочее и крестьянское правительство ставит своей ближайшей задачей разрешение земельного вопроса в казачьих областях в интересах трудового казачества и всех трудящихся на основе советской программы, принимая во внимание все местные и бытовые условия и в согласии с голосом трудового казачества на местах.

«В настоящее время Совет народных комиссаров постановляет: 1) Отменить обязательную воинскую повинность казаков и заменить постоянную службу краткосрочным обучением при станицах. 2) Принять на счет государства обмундирование и снаряжение казаков, призванных на военную службу. 3) Отменить еженедельные дежурства казаков при станичных правлениях, зимние занятия, смотры и лагери» и т. д.

В воззвании к казакам Совет народных комиссаров писал: "…Всероссийский съезд солдатских, рабочих и крестьянских депутатов постановил все помещичьи земли передать в пользование трудового народа. Разве же это несправедливо, казаки? Корниловы, Каледины, Дутовы, Карауловы, Бардины всей душой стоят за интересы богачей и готовы утопить Россию в крови, только бы отстоять земли за помещиками. "Но вы, трудовые казаки, разве же вы сами не страдаете от бедности, гнета и земельной тесноты? Сколько есть казаков, у которых не больше 4 — 5 десятин на двор! А рядом с ними — казаки-помещики, у которых тысячи десятин своей земли и которые, сверх того, прибирают к рукам войсковые земли и угодья.

"По новому советскому закону земли казаков-помещиков должны без всякой платы перейти в руки казаков-тружеников, казачьей бедноты. "Вас пугают тем, будто советы хотят отнять у вас ваши земли. Кто вас пугает? Казаки-богачи, которые знают, что советская власть хочет помещичьи земли передать в ваши собственные руки. «Выбирайте же, казаки, за кого вам встать: за Корниловых и Калединых, за генералов и богачей или же за советы крестьянских, солдатских, рабочих и казачьих депутатов… Мы вам протягиваем руку. Объединяйтесь со всем народом против его врагов, Объявите Каледина, Корнилова, Дутова, Караулова и всех их сообщников и пособников врагами народа, изменниками и предателями. Арестуйте их собственными силами… Казаки, объединяйтесь в советы казачьих депутатов. Берите в свои трудовые руки управление всеми делами казачества. Отбирайте земли у ваших собственных помещиков-богачей»…

Общее командование против всего южного контрреволюционного фронта было поручено тов. Антонову-Овсеенко. План борьбы с калединцами заключался в том, чтобы прежде всего двинуть с севера и из Ставки сборные отряды для занятия исходных пунктов борьбы: Харькова, Воронежа и др., что и было сделано. Одновременно были приняты самые энергичные меры по доставке с Тульского завода и из других мест оружия для вооружения рабочих Донбасса. Вслед за этим начался подвоз воинских сил, которые состояли из солдат с фронта, матросов и отрядов Ленинградской и Московской Красной гвардии. Движение войск на юг, шедшее по трем железнодорожным магистралям, имело прежде всего целью отрезать Украину от Донбасса, чтобы не пропускать вооруженные казацкие полки с фронта на Дон.

Отряды, которые двигались по трем магистралям, были: самый западный под командой тов. Егорова (по направлению: Харьков — Екатеринослав — Александровок) [127], затем под командой Сиверса (по направлению: Харьков — Никитовка — Юзово) и отряды под командою Саблина (по направлению: Белгород — Луганск). Сосредоточение и движение красных войск затруднялось тем, что довольно крупные части войск, присылаемые с фронта, очень часто не были пригодны для немедленной борьбы с контрреволюцией. После одной-двух стычек с противником, а часто и до них они разлагались: начиналось пьянство, развал. И их с большим трудом приходилось разоружать и отправлять в тыл. Сознательно и геройски вели себя отряды Красной гвардии, но у них слаба была военная организация, и они не могли заменить военные специальные части.

Таким образом во время самой группировки войск шла их организация по отбору боеспособных частей, командного состава, устройству снабжения, обучения и проч. и проч.

С другой стороны, часто красные войска отвлекались на разоружение казацких эшелонов, идущих с фронта на Дон, которое сопровождалось иногда горячими перестрелками.

Часть сил отвлекло подавление восстания польских легионеров в районе Рогачева и Жлобина. Но больше всего от непосредственной борьбы с Доном отвлекла война с Центральной радой, которая началась в декабре 1917 года. Общее концентрическое наступление на Каледина было начато 23 января 1918 года. Штаб наступающих войск во главе с Антоновым-Овсеенко был перенесен в центр Донбасса — в Никитовку[128].

Борьбу решило восстание против Каледина самих казачьих масс. 23 января в станице Каменской состоялся съезд фронтового казачества. На съезде присутствовали представители 21 казачьего полка, 5 батарей и двух запасных полков. Сначала настроение съезда было неопределенное, и он склонялся «мирно» поладить с большевиками и правительством Каледина, избегнув гражданской войны. Однако после того, как на съезде был оглашен приказ Каледина: съезд разогнать, а его организаторов арестовать, — делегаты поняли, что от борьбы не уйти. Съезд единогласно постановил: объявить войну Каледину и захватить всю власть в Донской области в свои руки. Был выбран Донской казачий военно-революционный комитет (Донревком), и Каледину был поставлен ультиматум: передать власть Донревкому и разоружить добровольческую армию и вообще все отряды, действующие против революционных войск, Каледин и войсковое правительство в ответ предложили Ревкому распуститься, а делегатов от казацких частей прислать в областной военный комитет.

Тогда Донревком арестовал каменские власти и направил особые отряды для захвата станций Лихая и Зверево. Однако связь Донревкома «большевиками» вызвала открытое недовольство среди многих казаков[129]. И Ревком всячески прятал от казачьих масс свои сношения с большевиками. Под давлением этих же обстоятельств он уклонился от помощи, которую ему предлагали местные рабочие и крестьяне, и ничего не предпринял для вооружения рабочих в рудниках. Отношение Ревкома к советской власти и к посланным ею войскам было, таким образом, неопределенным. Тогда тов. Антонов-Овсеенко, чтоб побудить Ревком самоопределиться, обещал ему помочь только в том случае, если Ревком даст положительные ответы на следующие вопросы: 1) признает ли казачий Ревком власть Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и выбранного им Совета народных комиссаров; 2) готов ли созвать вместо войскового круга съезд представителей от советов всего трудового населения Дона; 3) готов ли вести под общим советским руководством вместе с ним борьбу против Каледина и Корнилова, готов ли выявить свою позицию официально[130].

«Ревком ответом медлил, хотя в поддержке нашей нуждался до крайности. Верные ему части были распылены, разбросаны Калединым по разным закоулкам, собрать их было чрезвычайно затруднительно. Обмундирование, обувь были изношены до крайности. Вооружение было ничтожным».

Самоопределению Ревкома помогли решительные действия калединцев. Партизанский отряд есаула Чернецова повел энергичное наступление на войска Донревкома, занял станции Лихую и Зверево и начал теснить их дальше. Тогда на заседании своем от 1 февраля Донревком решил самоопределиться, и им была принята следующая резолюция: «Казачий Военно-революционный комитет на основании постановления фронтового съезда в станице Каменской постановил: 1) признать центральною государственною властью Российской советской республики Центральный Исполнительный Комитет съезда советов казачьих, крестьянских, солдатских и рабочих депутатов и выделенный им Совет народных комиссаров, 2) создать краевую власть Донской области из съезда советов казачьих, крестьянских и рабочих депутатов. Примечание: Земельный вопрос Донской области разрешается тем же областным съездом», После этого полного политического признания отряды советских войск совместно с войсками Донревкома перешли в наступление. Наступление на Ростов через Таганрог вели отряды Сиверса. На Новочеркасск шли отряды Саблина и казаки Донревкома под командой войскового старшины Голубова. В середине января штаб и все добровольческие части перешли из Новочеркасска в Ростов, в Таганроге были расположены лишь офицерский батальон полковника Кутепова и юнкерская школа.

«Усиленная работа по формированию добровольческой армии довела численность ее к этому времени до 4000 штыков, 200 сабель, 12 орудий. К этому надо присоединить различные партизанские отряды (Грекова, Семилетова и т. д.) и казачьи дружины (Гниловскую, Аксайскую, Старочеркасскую). В Новочеркасске кроме регулярных частей были 6 дружин с общим количеством 1 300 человек» [131].

Дальнейшая картина падения Ростова и Новочеркасска и отношение казачества к буржуазным и дворянским сынкам, обосновавшимся было на Дону, чрезвычайно красочно обрисованы у генерала Деникина, которого заподозрить в пристрастии к большевикам уж никак нельзя. Он пишет: "Города Таганрог и Ростов с их многочисленным рабочим населением, враждебным добровольческой армии, поглощали много сил на внутреннюю охрану… В десятых числах января обозначилось наступление советских войск на Ростов и Новочеркасск, и с этого времени… все кадры были двинуты на фронт, 2-й офицерский батальон по просьбе Каледина был послан на новочеркасское направление, где ввиду отказа казаков от борьбы создавалось трагическое положение.

"Началась агония донского фронта. Полковник Кутепов выступил из Таганрога и, усиленный частями Георгиевского полка и донского партизанского отряда Семилетова, дважды разбил отряд Сиверса… Разбитые советские отряды разбегались… Но на смену им приходили другие, и бои шли изо дня в день — нудно, томительно, вызывая среди бессменно стоявших на позиции добровольцев смертельную нравственную усталость.

"Между тем после ухода войск из Таганрога среди рабочего населения города, составлявшего более 40 тысяч, начались волнения… 14 (27) января в городе вспыхнуло восстание. Красногвардейцы в течение двух дней громили город и выбивали юнкерские караулы… Только небольшая часть юнкеров пробилась… на соединение с добровольческими отрядами.

«На новочеркасском направлении было еще хуже: Каледин приступил к переформированию казачьих полков, оставляя на службе лишь 4 младших возраста, к мобилизации офицеров и к организации партизанских и добровольческих казачьих частей. Но Дон не откликнулся. Прикрытие Новочеркасска лежало всецело на состоявшем по преимуществу из учащейся молодежи партизанском отряде есаула Чер-нецова».

Чернецов был разбит красными казаками, взят в плен Голубовым и расстрелян [132]. Со смертью Чернецова… все окончательно развалилось…

«29 января (11 февраля) Каледин собрал правительство… сообщил, что для защиты Донской области нашлось на фронте всего лишь 147 штыков, и предложил правительству уйти. Положение наше безнадежно. Население не только нас не поддерживает, но настроено нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно»…

Приказ от 26 февраля генерала Назарова, заменившего генерала Каледина, сообщает об этом заседании следующее: «В заседании своем 11 февраля правительство, выяснив отсутствие реальной помощи со стороны населения и нежелание войск исполнять волю кругов и съезда, а также невозможность управлять всей областью ввиду перерыва связи с Новочеркасском, постановило: всему объединенному правительству, во главе с войсковым атаманом сложить свои полномочия и передать управление: в городах — городским самоуправлениям, а в округах — окружным управлениям… управление общими делами области возложить на временный областной комитет общественного порядка».

Через полчаса после этого решения, генерал Каледин застрелился. А двумя днями раньше менее экспансивный и более практичный генерал Алексеев, видя, что ничего, кроме ненависти, попытки восстановления буржуазно-самодержавного режима среди русских рабочих, казаков и крестьян не встречают, обратился с просьбой о помощи к союзным империалистам. По своему продажному цинизму, по своему генеральскому презрению к русским народным массам письмо генерала Алексеева во французскую миссию является замечательным историческим памятником. Кроме того, в нем подробно обрисовано, как русские генералы, не сомневаясь в сочувствии мировых империалистов, пытались обратить Дон в русскую Вандею и как донские казаки, рабочие и крестьяне выгнали их из своей земли.

На конверте перехваченного письма значилось: "Киев. Во французскую миссию. Письмо от 27 января (9 февраля. — В. В.) 1918 года. Город Ростов-на-Дону. "Дорогой генерал, начальник французской миссии в Новочеркасске полковник Гюше, вероятно, передал вам в своих донесениях о положении дела в Донской области и вытекающие из сложившейся обстановки мои просьбы.

"Я — генерал Алексеев. Донская область была избрана мною для формирования добровольческих армий, как территория, достаточно обеспеченная хлебом и входящая в состав, казалось, очень сильного своими войсками, своими средствами и своими богатствами Юго-Восточного союза.

"Казалось, что эта мощная политическая организация защитит без труда свою самостоятельность от большевизма. Я предполагал, что при помощи казачества мы спокойно создадим новые прочные войска, необходимые для восстановления в России порядка и для усиления фронта. Я рассматривал Дон как базу для действия против большевиков, зная, однако, что казаки сами не желали итти вперед для выполнения широкой государственной задачи водворения порядка в России. Но я верил в то, что собственное свое достояние и свою территорию казаки защищать будут и тем обеспечат безопасность формирования и время для обучения новых войсковых частей, но я ошибся.

"Казачьи полки, возвращающиеся с фронта, находятся в полном нравственном разложении. Идеи большевизма нашли приверженцев среди широкой массы казаков. Они не желают сражаться даже для защиты собственной территории, ради спасения своего достояния. Они глубоко убеждены, что большевизм направлен только против богатых классов — буржуазии и интеллигенции, а не против области, где сохранился порядок, где есть хлеб, уголь, железо, нефть.

"Уже 26 ноября 1917 года мы принуждены были бросить в бой под Ростовом своих 400 человек, а с 12 января этого года мы бросили в бой все, что подготовляли. Ведем мы эти бои с упорством до настоящей минуты, так как казаки не хотят сражаться. Вся тяжесть защиты Донской области, выполнение главнейших задач легли на плечи слабых числом добровольческих войск, и потому мы потеряли возможность развить формирование и вести боевую подготовку. Мы не можем получить материального снаряжения и патронов, так как все наши сообщения с румынским и юго-западным фронтом отрезаны сильными по числу большевистскими отрядами. Мы могли бы уйти на Кубань. Но и кубанское войско выдерживает натиск большевиков только при помощи добровольческих частей, так как и кубанские казаки нравственно разложились. "Простой взгляд на карту подскажет, что Кубань не может служить выгодной базой для будущих действий. С уходом туда мы надолго отсрочим начало решительной борьбы с большевизмом для восстановления порядка на территории государства. Вот почему, изнывая в неравной борьбе за Дон, мы не отказываемся от борьбы. Но силы не равны, и без помощи мы будем вынуждены покинуть важную в политическом и стратегическом отношении территорию Дона к общему для России и союзников несчастью. Предвидя этот исход, я давно, но безнадежно добивался согласия направить на Дон если не всего чешско-словацкого корпуса, то хотя бы одной дивизии. Этого было бы достаточно, чтобы вести борьбу и производить дальнейшее формирование добровольческой армии. Но, к сожалению, корпус бесполезно и без всякого дела находится в районе Киева и Полтавы, а мы теряем территорию Дона. Сосредоточение одной сильной дивизии с артиллерией в районе Екатеринослав — Александровск — Синельниково уже оказало бы косвенную нам помощь, хотя бы в виде далекой угрозы тылу большевистских войск. Обеспечение указанного района достигалось бы оставлением в нем трех батальонов, остальные силы дивизии следовало бы направить в район Никитовка — Дебальцево — Макеевка.

"Это решило бы вопрос, и Донская область была бы освобождена от напора в наиболее опасном направлении — с запада.

"Удар с севера, даже с востока, не столь опасен. Наконец, получив обеспечение с запада, мы могли бы нанести мощный удар большевизму в других направлениях и окончить местную борьбу в нашу пользу. Весь корпус сразу поставил бы на очередь решение широкой задачи.

«Зная ваше влияние на генерала Макса и вообще на чехов, я обращаюсь к вам с просьбой принять изложенное мною решение. Быть может, еще не поздно. Через несколько дней вопрос может решиться бесповоротно не в пользу Дона и русских интересов вообще. Уход добровольческих частей из Донской области ухудшит общее положение и уменьшит шансы победы в борьбе с большевиками. Если вы признаете справедливость моих соображений, и необходимость принятия решения, то я просил бы сообщить условной телеграммой полковнику Гюше, дабы знать время, когда начата перевозка войск. Я не говорю уже о том, что занятие чехами указанных районов сразу обеспечит подвоз угля для румынского фронта и оттуда к нам — материальной части и патронов.

„Прошу принять уверенность в моем глубоком уважении к вам и преданности. Генерал М. Алексеев“.

Обращение генерала Алексеева к французскому посланнику несколько запоздало. 22 февраля белые уже отступали в Ростов, теснимые отрядами Сиверса. С тыла их обстреливали казаки Гниловской станицы, на Темернике — предместьи Ростова — -рабочие подняли восстание и начали обстреливать вокзал. К вечеру 24 февраля Ростов был прочно занят красными войсками. Добровольческая армия под командой генерала Корнилова[133] поспешно отступила на Кубань. В Новочеркасске избранный вместо Каледина генерал Назаров развил кипучую деятельность. Он объявил мобилизацию станичников и даже уговорил малый круг, открывшийся 18 февраля, ввести смертную казнь для не желавших мобилизовать казаков. Все было напрасно: казаки не желали ни мобилизоваться, ни идти на фронт[134].

„Тем временем развивается наше наступление к Новочеркасску. Голубев идет кружным путем к столице контрреволюции. Его марш ускорен… и 25 февраля утром через Копельницкую он влетает в Новочеркасск и прямо — к зданию малого круга. Весь круг дрожа встает на властный окрик Голубова, неожиданно ворвавшегося на заседание. Малый круг разогнан. Несколько верховодов во главе с Назаровым — в тюрьму“.

Партизанские и казацкие отряды, не желающие подчиниться советской власти, поспешно отступали от Новочеркасска под командой атамана Попова. Добровольческая армия, преследуемая красными войсками, отступала на Кубань, надеясь там найти спасение от большевиков. Ускоренным маршем она шла к столице Кубани — Екатеринодару, производя массовые расстрелы и неописуемые зверства по деревням. Но в Кубани происходила картина, аналогичная Дону. Против большевиков и установления советской власти боролись лишь офицерские и юнкерские добровольческие отряды под командой полковника Покровского. И в ночь на 14 марта, когда корниловские войска были в 100 верстах от Екатеринодара,- там произошел большевистский переворот: город перешел к красным; офицеры и юнкера ушли за Кубань, в горы[135]. Туда же направился и генерал Корнилов, разбитый под Екатеринодаром 18 марта красными войсками. Здесь обе белые армии соединились под Командой генерала Корнилова, при чем общая их численность возросла до б тысяч бойцов. Тогда Корнилов решил еще раз бросить их на штурм Екатеринодара. 9 апреля начались бои, в которых добровольческая армия потерпела сильное поражение, а 13 апреля был убит генерал Корнилов. Разгромленные добровольцы под командой уже генерала Деникина ушли в горы.

Этим и закончилась первая глава донской контрреволюции, которая не в далеком будущем опять подняла голову, но уже опираясь на помощь мировой буржуазии.


Дутовщина

Вторым опорным пунктом самостоятельной русской контрреволюции была Оренбургская губерния. Так же, как на Дону, белогвардейщина рассчитывала найти поддержку среди местного казачества. Но и здесь они просчитались: трудовое казачество не пошло за ними, и они были разбиты местными силами.

Отличительной чертой дутовщины по сравнению с Доном является, то, что на Дону офицерская добровольческая армия была крупной военной силой — этого не было у Дутова. Правда, и здесь хребтом и главной; силой дутовских войск были офицерские дружины, но численно они были невелики. Следствием этого было то, что Дутов принужден был, более старательно, чем генералы на Дону, прятаться за эсеро-меньшевистский блок. И официально возглавлял белое движение здесь всецело Комитет спасения родины и революции.

Ко времени Октябрьского переворота военная власть в Оренбурге была сосредоточена в руках казачьего атамана полковника Дутова. Как только весть о перевороте дошла до оренбургской буржуазии, тотчас и здесь был создан боевой орган по борьбе с Октябрем — Комитет спасения родины и революции. Состав его был аналогичен составу подобных комитетов в других местах. В него входили представители городских самоуправлений, местных саботажных союзов, представители партий: социалистов-революционеров, меньшевиков, народных социалистов, кадетов и др. Главная роль в Оренбургском комитете принадлежала эсерам. Председателем его был местный городской голова эсер Барановский; в Комитет же входил и ставленник Керенского, местный губернский комиссар эсер Н. В. Архангельский. Первым проявлением власти Комитета спасения родины и революции совместно с атаманом Дутовым было закрытие большевистской газеты „Пролетарий“, которая успела выйти лишь в числе трех экземпляров, захват большевистской, тогда подпольной типографии и арест редактора газеты А. Коростелева. Затем был закрыт большевистский клуб. Однако оренбургские рабочие и солдаты шли за большевиками, и, по требованию организации большевиков, Коростелева пришлось выпустить через несколько часов после ареста.

Началась усиленная мобилизация сил с обеих сторон. Большевистская организация провела перевыборы ротных и полковых комитетов, где большинство перешло к ней, добилась перевыборов Совета, вела массовые собрания в цирке, Дутов стягивал около себя военные части, вооружил школу прапорщиков, формировал добровольцев из офицерства и учеников старших классов, мобилизовал казачество. Первыми начали наступление дутовцы, арестовав в конце ноября ряд видных большевиков. В ответ началась почти всеобщая забастовка рабочих в городе. Был выбран стачечный комитет. А 26 ноября, получив сообщение, что рабочие соседних городов обещают поддержку в борьбе с Дутовым, партком созвал экстренное заседание Совета с представителями частей гарнизона. Собрание приняло резолюцию о переходе власти советам и выбрало

Военно-революционный комитет для борьбы за власть

В тот же вечер произошло заседание Комитета спасения родины и революции под председательством эсера Барановского. На него явился и атаман Дутов. О решениях, принятых Комитетом, видно из сообщения, которое было им же опубликовано 28 ноября[136]. В нем говорилось: „Собрание Совета солдатских депутатов совместно с полковыми, ротными и командными комитетами… постановило предъявить местным правительственным органам и Комитету спасения родины и революции ряд требований, в том числе требование демобилизации казачьих частей и передачи власти советам рабочих и солдатских депутатов. При этом была обещана поддержка из Самары и Сызрани… Тогда Комитет спасения родины и революции приказал военным властям принять все меры для… ареста созданного большевиками Военно-революционного комитета, не останавливаясь перед применением оружия[137]… Во исполнение означенного приказа к зданию караван-сарая, где открыл свои действия упомянутый Военно-революционный комитет, были двинуты воинские части разных родов оружия“. Таким образом постановление об аресте Военно-революционного комитета исходило от эсеро-меньшевистско-дутовского блока. Самим арестом руководил начальник дутовской милиции правый эсер Капашидзе.

Всего было арестовано в помещении караван-сарая 125 человек, из них сто человек вскоре были выпущены. Как обращались Оренбургские „социалисты“ со своими пленниками» ярко показывают воспоминания пострадавших. Тов. Закурдаев, арестованный тогда как член Военно-революционного комитета, пишет[138]: «После обыска построили нас по 4 человека в ряд и погнали под усиленным конвоем под 4 цепями, т.-е. по 2 цепи с обеих сторон, в Комитет спасения родины и революции, а сзади нас ехал автомобиль с направленным на нас пулеметом. Недалеко от Комитета была построена с двух сторон цепь из казаков, которая нас поджидала. Только что успели нас вогнать в эту цепь, как на нас обрушились со всех сторон плети, шашки в ножнах, кулаки, приклады. Нас избили так основательно, что порою и сейчас приходится вспомнить об этих ударах. Больше всех досталось тов. Цвиллингу[139], которого приподнимали и били о лестницу». О дальнейших своих мытарствах сам тов. Цвиллинг рассказывает[140]: «По приезде меня бросили в какое-то помещение, где на меня набросилась целая свора юнкеров, и началось избиение. Били нагайками, прикладами, револьверами… Когда я окровавленный протер глаза, то увидел, что в комнате присутствует целый ряд видных местных меньшевиков и правых эсеров. Избиение, оказывается, происходило у них на глазах, и они хладнокровно наблюдали, как били социалиста, и даже пальцем не пошевельнули, чтобы прекратить издевательство». Только, коллективное бегство в дальнейшем арестованных из тюрьмы спасло их от расстрела.

Между тем, узнав об аресте Военно-революционного комитета, рабочие поднялись, как один. Забастовали все предприятия, за исключением электрической станции и городского водопровода, но и эти предприятия дали свое согласие примкнуть к забастовке, если понадобится.

В ответ на забастовку Комитет спасения родины и революции предложил предпринимателям не платить забастовавшим рабочим и опубликовал постановление[141]: «Ввиду забастовок в железнодорожных мастерских и других предприятиях Комитет спасения родины и революции постановил: признавая возникшую ныне забастовку-протест против ареста большевиков преступной и недопустимой, предложить администрации всех бастующих предприятии уплату за прогульное время не производить. О настоящем постановлении сообщить контролю Ташкентской ж. д. и всем подлежащим учреждениям. Оренбургский комитет спасения родины и революции». Не стесняясь выступить открыто против всего оренбургского пролетариата, Комитет спасения родины и революции не менее открыто выражал свою солидарность монархисту Дутову. 23 декабря он помещает следующее объявление[142]: «Комитет спасения родины и революции постановил открыть Оренбургский военный округ и звание командующего округа поручить войсковому атаману А. И. Дутову».

Местная буржуазия не отставала от правых эсеров и меньшевиков в доверии к Дутову и собрала в свою очередь по подпискам больше двух миллионов рублей на дутовские войска.

В то время как оренбургский пролетариат дружно бастовал, не имея сил выступить с оружием в руках, на помощь ему выступили рабочие соседних городов. К концу декабря во всех близлежащих к Оренбургу городах: Челябинске, Самаре, Казани, Екатеринбурге, Бузулуке, Мотовилихе и др., власть перешла к советам. Из этих мест были двинуты отряды рабочих, общей, численностью до 1500 человек[143]; командование всеми красными силами было поручено тов. Мосальскому. Главным.. чрезвычайным правительственным комиссаром по оренбургскому фронту был П. А. Кобозев. Начались упорные бои с регулярными дутовскими войсками. Как и на Дону, борьбу решило само местное казачество. Начались волнения в 4-м и 13-м оренбургских казачьих полках. Каково было настроение в казачьих станицах перед падением белого Оренбурга, можно судить из доклада Юзеева, делегата малого круга. Рассказывая о взятии Оренбурга красными на II чрезвычайном войсковом круге, он говорил[144]: «Когда большевики наступали, казаки окрестных станиц колебались и под тем или иным предлогом уклонялись от защиты своего войска». На этом же круге Красильников, докладывая о волнениях в 3-м казачьем полку, говорил[145], что казаки арестовали там свой командный состав. Из докладов других делегатов выяснилось такое настроение в станицах и в других полках, что ряд делегатов круга подняли вопрос о снятии погон казачьими офицерами. Лишь угроза Дутова уйти вместе с офицерами в Туркестан спасла казачьим офицерам их погоны. Оренбург был взят красными 2 февраля, и Оренбургский военно-революционный комитет выступил тогда же следующее воззвание[146]: «Товарищи рабочие, волей оренбургского пролетариата, мужественно бастовавшего два с половиной месяца, и революционных добровольческих отрядов сломлена власть дутовской шайки, которая имеете с правыми социалистами-революционерами и меньшевиками защищала интересы кучки паразитов, сидящих на народном теле»… В одном из последующих номеров своей газеты Военно-революционный комитет сообщал: «За первые 3 дня в Военно-революционный комитет явились от нескольких десятков станиц делегации трудового казачества, которые заявили, что они приветствуют новую народную власть и против нее не выступали и не выступят».

Так кончился первый период дутовщины, когда она еще не могла опираться на вооруженную интервенцию.

Примечания

  1. Полный текст см. «Единство» No 180, 1917 г.
  2. Опубликовано в газете «Единство» от 21 ноября.
  3. «Правда» No 193, 1 декабря.
  4. Частные банки советское правительство заняло лишь 27 декабря. Было занято 28 банков и 10 отделений. Банки заняли вооруженные отряды солдат и матросов по 100—125 человек, были забраны и сданы комиссару государственного банка ключи от касс и кладовых. В крупнейшие банки были назначены комиссары. Выдача одному лицу была ограничена 250 рублями в неделю.
  5. Приведенные данные о материальной базе забастовщиков почерпнуты мною из книги Лациса «Два года борьбы на внутреннем фронте».
  6. См. показания Паскаля (служащий французской миссии) на процессе социалистов-революционеров. Дела Верховного трибунала Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, т. III, стр. 74.
  7. В кавычках — слова одной из подобных резолюций, опубликованных в «Единстве».
  8. В «Правде» мы имеем упоминание лишь об аресте директора государственного банка в Ленинграде и управляющего конторой государственного банка в Москве М. Я. Ковальницкого и нескольких других лиц.
  9. Лацис, «Два года борьбы на внутреннем фронте», стр. 13
  10. В кавычки взяты слова тов. Троцкого о первых днях после переворота. Троцкий, «Октябрьская революция», изд. 1918 г.
  11. См. протоколы заседания. «Красный Архив», 1925 г., No 10.
  12. No 199, 1917 г.
  13. В. И. Игнатьев, «Некоторые факты и итоги четырех лет гражданской войны (1917—1921 гг.)», Госиздат, 1922 г.
  14. См. его показания на процессе социалистов-революционеров 1922 г. Стенограммы, т. III, стр. 75
  15. Альберт Тома — французский военный министр во время империалистической войны
  16. Под этим названием «Новое Время» выходило с января по июль 1918 года
  17. «Новая Жизнь» от 21 декабря, «Правда» от 22 декабря
  18. Опубликовано в «Деле Народа».
  19. No 1 от 24 ноября
  20. См. протокол заседания бюро ВЦИКъа 1-го созыва от 8 декабря. Протоколы Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и бюро Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 1-го созыва опубликованы в «Красном Архиве», No 10, 1925 г
  21. В июне 1917 года
  22. См. протоколы ВЦИКа 1-го созыва
  23. См. протокол заседания бюро ВЦИКа 1-го созыва от 21 ноября
  24. «За Свободу Народа», No 1 от 5 декабря
  25. См. протокол заседания
  26. Эсеровская газета, официоз Центрального комитета партии социалистов-революционеров
  27. По показаниям Дашевского и Лихача на процессе социалистов-революционеров 1922 года. Стенограммы, т. I
  28. Курсив мой
  29. В опубликованном 7 декабря в «Деле Народа» заявлении Керенский присоединял свою подпись к этому воззванию и постановлению. Здесь же он объявлял, что звание члена Временного правительства он с себя не слагал
  30. «Правда», No 194 от 2 декабря
  31. Опубликовано в газете «За Свободу Народа», No 2 от 6 декабря
  32. Последний тогда существовал легально
  33. Далее взят в кавычки текст из дневника Шингарева
  34. Шингареву не пришлось участвовать в демонстрации. Он вместе с приехавшим Кокошкиным после заседания остался ночевать на квартире Паниной. В эту ночь у Паниной был произведен обыск. Панина, бывшая при Керенском товарищем министра народного просвещения, не только не захотела работать с большевиками, но захватила себе все министерские деньги, в размере 92802 рублей, и отказалась их отдать советской власти. Тогда по приказу Военно-революционного комитета было решено ее арестовать, впредь до внесения ею денег. Арест совпал с ночью, когда у нее были Шингарев и Кокошкин. Их арестовали вместе с ней, а на другой день, когда был принят декрет об аресте Центрального комитета партии к.-д., их как членов Центрального комитета, отправили в Петропавловскую крепость. Панина же была освобождена 1 января, так как она внесла взятые ею министерские деньги
  35. В кавычках — из текста постановления
  36. No 203 1917 года.
  37. Картину разгона беру из «Письма депутата Учредительного собрания к народу»-дело No 7 Верховного трибунала Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, Материалы Учредительного собрания
  38. На лево-эсеровском съезде, бывшем в ноябре 1917 года
  39. В кавычки взята выдержка из речи Устинова — «Протоколы I съезда партии левых эсеров», изд. «Революционный Социализм», 1918 г., стр. 55.
  40. Этим объясняется то большинство, которое они имели на II крестьянском съезде в ноябре 1917 года.
  41. В дни керенщины сами эсеры делили себя на три части: правое крыло, которое состояло из Авксентьева, Керенского, Брешко-Брешковской, Зензинова, Роговского и проч., центр — во главе с Черновым (ЦК состоял из центровиков) и левое крыло — во главе со Спиридоновой. Я же, говоря о правых эсерах в продолжение всей работы, включаю сюда и центровиков, так как с Октябрьской революции разница между ними и правыми эсерами исчезла окончательно.
  42. «Левых эсеров на III крестьянском съезде было 400 человек, а большевиков — 800—900 человек. Большевики, не считаясь с пропорциональным представительством во фракциях, дали нам (левым эсерам. — В. В.) 125 мест в Исполнительный комитет, а себе взяли, 160, хотя могли бы взять вдвое больше». Приводимая справка, взятая в кавычки, является выдержкой из стенограммы речи Спиридоновой на III съезде левых эсеров летом 1918 года. См. Архив левых эсеров
  43. Продолжая работать, несмотря на роспуск, конференция избрала Временное центральное бюро левых эсеров в составе: Натансона, Спиридоновой, Камкова, Карелина, Калегаева, Алгасова и Устинова. Бюро созвало I лево-эсеровский съезд 2 декабря 1917 года
  44. Таковая «конференция» была созвана 17 ноября, и на ней был выбран временный Ленинградский комитет, верный Центральному комитету партии социалистов-революционеров. Он состоял из Каплана, Болдырева, Флеккеля, Мякотина, Лившица, Высоцкого, Еремеева, Сапера, Розенберга, Косинского, Шипулина и Дзируль
  45. Съезд открылся 2 декабря 1917 года. Президиум, выбранный съездом, состоял из М. А. Натансона, Б. Д. Камкова, М. А. Спиридоновой, В. А. Алгасова и А. Шрейдера.
  46. Речь Камкова я излагаю по протоколам I съезда партии левых эсеров, изд. «Революционный Социализм», 1918 г
  47. Взятые далее в кавычки слова являются дословным текстом протокольной записи речи Камкова
  48. Здесь речь идет о крестьянском съезде, созванном ВЦИКъом 2-го созыва в ноябре 1917 года
  49. Туда вошли: Натансон, Спиридонова, Камков, Калегаев, Карелин, Устинов, Биценко, Алгасов, Штейнберг, Трутовский, Малкин, Мстиславский, Прошьян, Шишко, Шрейдер
  50. Это несмотря на то, что, по словам докладчика на I лево-эсеровском съезде Устинова, они «имели кипы наказов (от крестьян. — В. В.) которые говорили об одном и том же — это о признании советской власти» «Протоколы съезда».
  51. См. его доклад на I лево-эсеровском съезде
  52. Протоколы съезда, заседание 5 декабря, стр. 40
  53. Знамя Труда, от 14 ноября 1917 г., No 59
  54. Статья С. Мстиславского «31 октября».
  55. «Протоколы съезда», стр. 96.
  56. ВЦИК 2-го созыва состоял из 62 большевиков, 29 эсеров, 6 социал-демократов-интернационалистов, 3 украинских социалистов и 1 максималиста.
  57. См. главу о Викжеле.
  58. См. его доклад на I съезде левых эсеров.
  59. Новые выборы в центральную Ленинградскую городскую думу были 9 декабря. На них большинство голосов получили большевики, и председателем городской думы был выбран М. И. Калинин
  60. Совещание представителей губернских и уездных крестьянских советов представителей дивизий и армейских комитетов открылось 23 ноября вечером. К 24 ноября на него съехалось 195 депутатов. Из них 110 шли за левыми эсерами, 55 — за большевиками и 30 — за остальными партиями. Правые эсеры, оказавшись в меньшинстве, совещание покинули. А оставшиеся делегаты до приезда остальных участников крестьянского съезда объявили себя чрезвычайным съездом. Чрезвычайный съезд продолжался до 9 декабря, когда вечером президиум чрезвычайного съезда открыл II съезд крестьянских депутатов. На съезд собрались к этому времени более 800 делегатов, большинство которых шло за левыми эсерами. Председательницей съезда была выбрана Спиридонова. Была принята резолюция, резко осуждавшая политику старого Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов, и ряд резолюций о мире и земле, предложенных большевиками. На своем заседании 22 — 23 декабря съезд выбрал новый Исполнительный комитет Совета крестьянских депутатов, а последний 24 декабря выделил 108 делегатов для слияния со Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом 2-го созыва. Незначительная правая часть съезда откололась и избрала свой Исполнительный комитет Совета крестьянских депутатов под председательством Чернова. 1) В состав Центрального комитета партии социалистов-геволюционеров входили тогда избранные на III съезде (4 июня 1917 г.) следующие лица: Гоц, Ракитников, Русанов, Архангельский, Чернов, Веденяпин. Фирсов, Натансон, Лункевич, Гендельман, Рихтер, Герштейн, Зензинов, Затонский, Авксентьев, Минор, Рубанович, Бунаков, Раков, Прилежаев. Кандидатами в Центральный комитет были; Тетеркин, Берг, Ховрин, Быховский, В. Гуревич
  61. К этому времени из-под их влияния ушли и верхушечные войсковые организации. «В докладах представителей с мест отмечался стихийный рост большевизма в солдатских массах, падение авторитета старых выборных войсковых организаций: всюду почти происходит переизбрание комитетов новый состав которых в большинстве случаев с сильным преобладанием большевиков». Так писали «Партийные Известия» (журнал Центрального комитета партии социалистов-революционеров, No 5), описывая съезд.
  62. Опубликована в «Деле Народа», No 224 от 18 декабря 1917 г
  63. В состав комиссии вошли: Дашевский, Борис Соколов, Семенов, Дмитрий Мерхалев, Цион (полковник), Зайцев, Никоноров (подпоручик), Егоров (поручик), Паевский (военный доктор) и Смиренин. В бюро комиссии были избраны: Дашевский, Соколов и Семенов. Председателем и руководителем иногородней военной работой был Соколов. Руководство военной работой в Ленинграде было поручено Семенову. Члены военной комиссии получали от Центрального комитета жалованье по 300 рублей
  64. «Дело Народа», No 222
  65. Письмо было опубликовано для сведения всех членов партии в „Деле Народа“, No 220, 1917 г
  66. В новый Центральный комитет избраны были: Н. И. Ракитников, Д. Ф. Раков, В. М. Чернов, В. М. Зензинов, Н. С. Русанов, В. В. Лункевич, Лихач, М. А. Веденяпин, И. А. Прилежаев, М. И. Сунгин, А. Р. Гоц, М. Я. Гендельман, Ф. Ф. Федорович, В. Н. Рихтер, К. С. Буревой (Сопляков), Е. М. Тимофеев, Л. Я. Герштейн, Д. Д. Донской, В. А. Чайкин, Е. М. Ратнер, и кандидаты: А. Б. Эльяшевич, И. И. Тетеркин, Н. Н» Иванов, В. В. бухомлин, М. Л. Коган-Бернштейн. Новый эсеровский Центральный комитет выделил из себя президиум из В. М. Чернова, Н. И. Ракитникова, В. М. Зензинова, Д. Ф. Ракова, М. Я. Гендельмана и Тимофеева, 25 января Гендельман уехал в Москву, и вместо него в президиум был выбран Донской.
  67. В кавычках цитирую по брошюре Г. Семенова "Военная и боевая работа партии социалистов революционеров за 1917—1918 г.г., Берлин 1922 г.
  68. В кавычках из брошюры Семенова. Последний руководил военной комиссией при Ленинградском комитете партии эсеров и входил в военную комиссию при Центральном комитете партии социалистов-революционеров
  69. По приказаниям начальника дружин Паевского и других. См. стенограммы процесса эсеров
  70. О солдатском университете пишу по показаниям Коноплевой, которой поручена была эта работа, по показаниям Семенова и протоколам ВЦИКъа 1-го созыва
  71. Курсив мой
  72. Президиум фракции переизбирался несколько раз. На заседании 5 января бюро фракции было выбрано в следующем составе: Чернов, Фондаминский, Руднев, Зензинов, Пумпянский, Коварский, Вишняк, Ельяшевич Маслов Сергей, Архангельский, Колеров, Тимофеев, Дедусенко, Слетова, Кругляков, Гендельман, Сорокин, Аргунов, Шрейдер, Лихач, Покровский, Лотошников, Романенко, Быков и Розенблюм. Кандидатами избраны: Коган-Бернштейн, Рябов, Маслов Семен, Вольский, Моисеенко, Колосов и Лисенко. Президиум фракции, выбранный на этом же заседании: председатель — В. М. Чернов, члены президиума — Руднев, Коварский, Пумпянский, Слетова, Архангельский, Гендельман и Дедусенко; секретарь — Колеров. Приводимый состав бюро был опубликован в «Деле Народа», No 242. Этот же список с небольшими изменениями приведен и в «Партийных Известиях», No 5, — еженедельном журнале Центрального комитета партии эсеров
  73. От последней входили Борис Соколов и Сургучев.
  74. См. его показания на процессе эсеров 1922 года
  75. См. его брошюру, цитированную выше
  76. Келлер, командовавший эсеровским броневым отрядом, в своих показаниях говорит, что общее собрание всего броневого дивизиона приняло резолюцию: поддержать Военно-революционный комитет
  77. См. процесс эсеров 1922 г. Дашевский — член бюро военной комиссии
  78. См. брошюру Семенова
  79. Курсив мой
  80. См. его показания на процессе эсеров 1922 года
  81. По показаниям же дружинника Усова всего собралось человек 30, из них вооруженными — человек 7
  82. См. предварительные показания Паевского (начальника боевых дружин), т. II, л. д. 56 об
  83. В ордере Всероссийской чрезвычайной комиссии от 31 декабря предписывался арест: Чернова, Гоца, Брамсона, Дана, Церетели и др.
  84. Выборы в Учредительное собрание производились через две недели после Октябрьской революции. Благодаря этому на местах в особенности в деревне, выборами заведовала эсеровско-кадетская администрация. Выборы шли по старым спискам, так как левые эсеры не успели выделиться организационно. И так как Центральный комитет партии социалистов-революционеров исключил их повсеместно из избирательных списков, свои же они не успели выставить, то все поданные за эсеров, голоса пошли в пользу правого крыла. Благодаря стечению всех этих обстоятельств деревня голосовала за правых эсеров. А города дали большинство большевиков и кадетов.
  85. Владимир 3ензинов. «Из жизни революционера», Париж, 1919 год
  86. Резолюция за разгон Учредительного собрания, если оно встанет на путь борьбы с советской властью, была принята и на левоэсеровском съезде в ноябре 1917 года и на II Крестьянском съезде
  87. Что и действительно произошло
  88. Отколовшаяся правая часть II съезда крестьянских депутатов во главе с Черновым избрала этот Временный комитет. Подробно см. выше примечание о II съезде крестьянских депутатов
  89. См. протоколы ВЦИКъа созыва от 11 января 1918 г
  90. Съезд принял «Декларацию прав трудящегося и эксплоатируемого народа», отвергнутую Учредительным собранием, и выразил полное одобрение СНК. Крестьянский съезд пришел на III съезд советов целиком и с ним слился. Рабоче-крестьянский съезд выбрал новый ВЦИК, куда вошло: 160 большевиков, 125 левых эсеров и 21 от всех других партий, из них — 7 правых эсеров и 2 меньшевика
  91. См. протокол заседания ВЦИКа 1-го созыва от 24 января 1918 г
  92. Возможно, число дутое
  93. Коменданта отряда Красной гвардии
  94. «Правда», No 1 от 16 января 1918 г.
  95. Тов. Платен был ранен в руку, которой он нагнул голову Ильича, у него пулей была содрана кожа на мизинце (по воспоминаниям М. И. Ульяновой). — «Правда», No 11, 1925 г.
  96. «Архив русской революции» Гессена, т. XIII, Берлин 1924 г. Борис Соколов, «Защита Всероссийского учредительного собрания», стр. 46 — 48
  97. Обвинительный акт был составлен и следствие по поводу убийства было ведено левыми эсерами, в ведении которых находился тогда Народный комиссариат юстиции. Обвинительный акт опубликован в книге «Пути революции», «Скифы», Берлин 1923 г.
  98. Оно состояло из 14 старшин, по числу округов; Каледин был атаманом всего Донского войска и председателем правительства
  99. «Правда», 15 ноября 1917 г.
  100. «Родная Земля», эсеровская газета, от 13 ноября.1918 г., No 30, Екатеринодар, из передовицы Павла Широкого
  101. Эти 80 автомобилей русский Красный крест передал совершенно даром американской миссии Красного креста 7 ноября 1917 года. Последняя делала приготовления для перевозки своей миссии в Киев. И не исключено, что с американской миссией, еще тогда генералитетом Керенского, была обусловлена переотправка автомобилей Каледину, так же, как тогда было сделано в Ленинграде распоряжение о высылке 10000 винтовок в Новочеркасск
  102. Курсив мой
  103. Взятое далее в кавычки является все выдержкой из книги Деникина «Очерки русской смуты», т. II, стр. 156—157
  104. Деникин, «Очерки русской смуты», т. II, стр. 159.
  105. «Развращенная» в терминологии Деникина означает «сочувствующая большевикам».
  106. Деникин, «Очерки русской смуты», т. II, стр. 171—172.
  107. Антонов-Овсеенко, «Записки о гражданской войне», изд. Военно-Редакционного Совета, 1924 г., стр. 194—195
  108. Так объясняет дальнейший шаг один из тогдашних лидеров большевиков в Ростове, тов. С. Сырцов. См. его статью «Революционная борьба на Дону» — «Пролетарская революция на Дону», сборник I.
  109. Из воспоминаний А. Френкеля «Накануне и в дни Октября», стр. 34 — «Пролетарская революция на Дону», сборник II.
  110. «Организация Красной гвардии в Ростове», стр. 57 — «Пролетарская революция на Дону», сборник II.
  111. Как видим, разоружения офицеров и юнкеров в платформе не было. Таким образом разоружиться должны были лишь красные.
  112. Деникин «Очерки революции», т. II, стр. 173.
  113. См. протокол заседания; опубликован в «Пролетарской революции на Дону», сборник II.
  114. Взятое в кавычки из книги Деникина «Очерки революции», стр. 187.
  115. Первое московское совещание общественных деятелей было 8 — 10 августа (ст. ст.) 1917 года. Председателем его был бывший председатель 4-й Государственной думы М. В. Родзянко. Совещание было созвано группою лиц во главе с Рябушинским (известный миллионер) и Родзянко. Присутствовало на нем до 300 человек. В числе участников — Рябушинский, Третьяков и ряд крупных финансовых деятелей и руководителей московских и ленинградских банков. Присутствовали также: Родзянко, Милюков, Шингарев, Маклаков, Струве, Кишкин, Коновалов; генералы — Алексеев, Брусилов, Каледин, Юденич; представители цензовых земцев — С. М. Леонтьев, Грузинов, Д. М. Щепкин и много других. Совещание идейно опиралось на вождей старой армии: Алексеева, Брусилова, Корнилова, Каледина и Рузского. На нем было выбрано бюро или совет совещания из 32 членов, в числе их: Родзянко, Рябушинский, Струве, Шингарев, Шульгин, Милюков и ряд других. Совещание имело своей целью возглавить в политическом отношении торгово-промышленные группы. В середине октября было созвано второе совещание, подтвердившее полномочия прежде выбранному совету. (Далее излагаю по статье Я. Агранова «Обзор деятельности контрреволюционных организаций в период 1918—1919 годов» — «Красная книга ВЧК», том II. — В. В.). «В конце января или начале февраля 1918 года были собраны обломки совета и участники совещания, оставшиеся в Москве, для обсуждения создавшегося положения. Совещания происходили в помещении всероссийского общества стеклозаводчиков под председательством Димитрия Митрофано-вича Щепкина, участвовали: С. М. Леонтьев, С. Д. Урусов, В. И. Гурко, В. В. Меллер-Закомельский, Н. Н. Кукин, Н. И. Астров, профессор Новгородцев, И. И. Шидловский, Белоусов; профессора — С. А. Котляревский, В. М. Устинов и Н. И. Бердяев, В. С. Муралевич, В. Н. Муравьев; приват-доценты Ильин и Арсентьев; В. Н. Челищев, Б. Д. Плетнев, его брат офицер, Г. А., Е. Н. и Г. Н. Трубецкие и др.; Алексеев, присяжный поверенный Захаров, В. И. Стемпковский, В. Н. Лоскутов, Нарожницкий, И. Б. Мейснер, представитель кооперации Евдокимов и представитель крестьянского союза Губонин, В. В. Вырубов, П. Б. Струве. Участники все были солидарны в своей ненависти к советской власти. Затем совещание единодушно, за исключением Евдокимова и Губонина, признало, что единственной приемлемой формой правления в России может быть наследственно-конституционная монархия, и необходимость восстановления порядка и частной собственности».
  116. Взятое в кавычки по Деникину, стр. 188.
  117. Взятое в кавычки из Дневника, стр. 190.
  118. «Б. Савинков перед военной коллегией Верховного суда СССР», полный отчет по стенограмме суда, под редакцией И. Шубина (Самарина).
  119. Мазуренко был выбран председателем съезда крестьянского союза, который собственники земли собрали 31 июля (ст. ст.) 1917 года, в противовес крестьянским советам. На первом же заседании съезд послал привет генералу Корнилову и Керенскому, не допустил на свое первое заседание представителей даже оборонческого Исполнительного комитета советов крестьянских депутатов, высказался за замаскированный выкуп земли при передаче ее крестьянам и т. п.
  120. Курсив мой.
  121. Теперь член ВКП.
  122. См. его показания на процессе правых эсеров 1922 года. Стенограммы, т. VI.
  123. Далее в кавычках — из Деникина, т. II, стр. 192.
  124. Курсив мой
  125. См. опубликованные в «Архиве русской революции» Гессена, т. V, Берлин 1922 г., «Денежные документы генерала Алексеева», рубрика под названием «Общий приход по организации с начала возникновения», стр. 352.
  126. «Правда» от 9 декабря 1917 г.
  127. В Екатеринославе рабочие, руководимые партией, подняли восстание, и он перешел в руки красных 9-10 января 1918 года. Александровск был занят 15 января. Этим Дон был отрезан от Украины, и вооруженных войск на Дон красные уж не пропускали.
  128. Краткие данные о составе и движении красных войск против Дона я привожу по работе В. А. Антонова-Овсеенко «Записки о гражданской войне».
  129. Казачество пользовалось большими земельными привилегиями по сравнению с местными крестьянами (иногородними, как их называли) и побаивалось, что большевики у него их отнимут.
  130. Далее цитирую по работе тов. Антонова-Овсеенко.
  131. Антонов-Овсеенко, стр. 254, 255.
  132. Далее в кавычках из Дневника.
  133. Своим помощником в походе Корнилов назначил генерала Деникина.
  134. Далее цитирую по работе Антонова-Овсеенко, стр. 267.
  135. Их отряд насчитывал до 2 1/2 — 3 тысяч штыков и сабель с артиллерией.
  136. Сообщение было опубликовано в газете „Оренбургское Земское Дело“, от 28 ноября 1917 г.
  137. Курсив мой
  138. А. Закурдаев, «Против дутовщины», «Пролетарская Революция» No 10 (57), 1926 г., стр. 94.
  139. С. М. Цвиллинг был членом Военно-революционного комитета и председателем собрания, на котором последний был выбран.
  140. Рассказ опубликован в «Правде» вскоре после события.
  141. «Оренбургское Земское Дело» от 30 ноября 1917 г.
  142. «Оренбургское Земское Дело» от 26 декабря (ст. ст.) 1917 г.
  143. Кроме того из центра была снаряжена экспедиция, в состав которой входил отряд матросов под командой мичмана Павлова и при комиссаре Щекине.
  144. См. протокол II чрезвычайного войскового круга No 7. Круг происходил в феврале в Верхнеуральске, куда отступили дутовцы.
  145. Об этом и далее см. также в протоколах круга.
  146. Опубликовано в No 1 «Известий Оренбургского Военно-революционного Комитета» от 23 января (ст. ст.) 1918 г., воззвание датировано 20 января (ст. ст.) 1918 г.