Будённый Семён Михайлович/Пройдённый путь/Книга первая/V. Бои на реке Маныч

10-я Красная армия, несмотря на распутицу, перешла в наступление по всему фронту от Дона до Волги, имея задачей выйти на рубеж реки Маныч.

Особая кавалерийская дивизия развивала наступление вдоль Дона, очищая от белых войск левобережные станицы и хутора.

Противник особого сопротивления не оказывал и чаще всего при появлении наших головных подразделений уходил без боя, прикрываясь тыльными заставами на широком фронте.

Сведения о противнике поступали непрерывно и не только от разведки, но и от жителей хуторов и станиц, расположенных на пути движения дивизии. Обстановка в Донской области все больше благоприятствовала нашему наступлению. Беднейшие казаки почувствовали себя виновными в том, что сразу не стали на сторону советских войск и даже стыдились уже, что они казаки. Настроение железнодорожных и других рабочих, служащих и иногородних крестьян было исключительно приподнятое. Они чем могли помогали наступлению советских войск и с энтузиазмом участвовали в восстановлении местных органов Советской власти. С каждым днем увеличивался приток в Красную Армию добровольцев из рабочих, крестьян и беднейших казаков. Особенно характерным явлением для этого времени был переход на нашу сторону молодых казаков. Они переходили одиночками, группами и целыми сотнями при полном вооружении. Пришлось создать в дивизии специальную комиссию по формированию, которая отбирала из добровольцев наиболее [144] надежных людей, учитывая их социальное положение.

Чем больше переходило на нашу сторону трудового народа Дона, тем свирепее становились казаки-старики — опора донской контрреволюции. Проклиная молодых за то, что те якобы «продали Тихий Дон и казачью честь», они поголовно, включая девяностолетних, вступали в карательные отряды инквизиторского типа. Особую злобу эти «гвардейцы» контрреволюции питали к иногородним крестьянам. Они врывались в станицы и хутора, рубили, резали, сжигали на кострах и расстреливали ни в чем не повинных людей, не щадили ни детей, ни женщин. Хутора, где жили одни иногородние, сжигались этими озверевшими людьми дотла. Частыми стали случаи, когда в бою сталкивались отцы и сыновья, братья и другие близкие родственники. Сын кричал:

— Сдавайся, отец!

А отец с налитыми кровью глазами бросался на сына с криком:

— Не сомневайся, собака, я тебя первым зарублю!

Так командир полка Николай Алаухов из 3-й кавбригады в одной из атак встретился с отцом. Он упрашивал отца сдаться, но тот бешено, с бранью бросился на сына. Уговоры не помогли, и Алаухов зарубил отца.

В борьбе с нашими частями казаки-старики шли на самые подлые приемы.

При наступлении дивизии на станицу Нагавскую на нашу сторону без боя перешла сотня казаков — жителей этой станицы. Их привел старший урядник Кузнецов, который попал в плен к нам в хуторе Жутове втором, вблизи Аксая, и был отпущен домой с письмами к казакам и солдатам. Когда Кузнецов пришел домой, белые снова мобилизовали его. Находясь в Нагавской, Кузнецов узнал, что на станицу наступает дивизия под моим командованием, и уговорил молодых казаков перейти на нашу сторону. Они привезли с собой два станковых пулемета, а Кузнецов привел мне в подарок коня под кличкой Казбек, на котором я провоевал до конца гражданской воины.

В станице Нагавской осталось около четырехсот казаков-стариков. Дрались они остервенело. И вдруг в разгар ожесточенного боя часть этих бородачей подняла руки вверх. Однако, когда командиры наших полков, Баранников [145] и Мирошниченко, поверившие, что казаки сдаются в плен, подскакали к ним, казаки расстреляли их в упор. Гнев наших бойцов был беспредельным, и они справедливо покарали злодеев.

Погибли два наших замечательных человека, память о которых не изгладится временем. По характерам это были люди, противоположные друг другу: всегда спокойный, молчаливый, расчетливый в бою Баранников и на редкость подвижный, шумный, сказочно смелый в бою Мирошниченко. Бойцы любили Баранникова как умного и опытного командира, как заботливого отца. А кто не восхищался храбростью, молодецкой отвагой Мирошниченко, кто не подражал этому лихому богатырю, который водил своих удальцов в атаку, не считаясь с численностью врага.

Разгромив противника в станице Нагавской, Особая кавалерийская дивизия продолжала наступление. Вслед за дивизией наступали стрелковые соединения нашей 10-й армии. Нужно отдать должное героическому упорству наших пехотинцев и артиллеристов — в непролазную грязь, почти разутые, мокрые, голодные, уставшие, они шли вперед и помогали выбившимся из сил лошадям тянуть пулеметы, пушки, повозки, несли на себе раненых и больных. Однако весенняя распутица все же тормозила продвижение нашей пехоты. Бойцы изматывали свои силы, обозы с боеприпасами отставали, нарушалось питание частей всем необходимым для боя и жизни.

На подступах к станице Романовской наша дивизия встретилась с частями конной группы генерала Мамонтова. В его группу входили ранее потрепанные 10-й армией части генералов Секретева, Голубинцева, Чернецова. По данным разведки и показаниям пленных и перебежчиков, по рассказам жителей мы знали, что группа Мамонтова по численности в три с лишним раза превосходит нашу дивизию. Однако мы знали также, что части, входящие в эту группу, потеряли в боях свое тяжелое вооружение — пулеметы и артиллерию, что они измучены тяжелым отступлением и поэтому вряд ли способны упорно сражаться. Нам было известно также, что некоторые дивизии и полки противника только именовались дивизиями и полками, а фактически же представляли собой слабо сколоченные сводные группы разных подразделений. Ко всему тому Мамонтов был дезинформирован. [146]

Он не имел точных разведывательных данных ни о нашей численности, ни о вооружении.

Следует заметить, что не только Мамонтов и другие генералы, командовавшие соединениями белых, но и сам атаман войска Донского генерал Краснов и Войсковой круг не имели достаточно достоверной информации о своем противнике, в частности, и о нашей дивизии. К нам в руки попадали разведывательные и оперативные сводки белых. Они были полны хвастливого вранья. Лгали атаману Краснову, лгали, и еще более красочно, Войсковому кругу.

Если состояние частей противника свидетельствовало о их слабой боеспособности, то мы, наоборот, имели все основания считать, что теперь в нашем распоряжении находится такое полнокровное, хорошо вооруженное и сильное своим боевым духом кавалерийское соединение, какого у нас еще никогда не было.

И это несмотря на то, что 3-я кавбригада Тимошенко находилась еще в процессе формирования. И без нее у нас было пять кавполков, полностью укомплектованных и обеспеченных всем необходимым для боя, и, кроме того, — Особый резервный дивизион, состоявший из бойцов и командиров, отличавшихся особой храбростью и преданностью делу революции.

Все это позволило мне смело бросить дивизию на превосходящие нас по численности силы Мамонтова и не сомневаться в том, что мы выиграем бой. Выйдя в исходное положение для атаки, дивизия всеми силами обрушилась на противника. Белогвардейцы пытались оказать сопротивление, но не выдержали удара и начали отходить. Части дивизии немедленно перешли в преследование. Лишь за Большой Мартыновкой противнику удалось оторваться от наших частей и, переправившись через реку Сал, занять оборону. Однако Мамонтов совершил здесь грубую ошибку. Вместо того чтобы организовать оборону на наиболее вероятных направлениях действий наших войск, он расположил свои слабые части на широком фронте (до 160 километров) на линии населенных пунктов Сусатский, Золотарев, Новоселовка, Арбузов, Кутейкиково, Романов.

Эта ошибка противника позволила нам без особого труда прорвать его оборону и нанести ему глубокий удар. 16 марта Особая кавалерийская дивизия заняла Большую [147] Мартыновку. В этот же день было принято решение произвести налет на станицу Великокняжескую через Платовскую. Целью налета ставилось: захват штаба генерала Мамонтова, освобождение политических заключенных из Великокняжеской тюрьмы и расстройство ближайших тылов белогвардейских войск. Кроме того, в Великокняжеской были четыре самолета белых, которые мне хотелось захватить.

Налет на Великокняжескую был для нас заманчивой, но вместе с тем и очень рискованной операцией, так как от этой станицы нас отделяла река Сал, а наступал самый разгар половодья. Как сказали нам местные жители, река через два — три дня выйдет из берегов, и мост придется снять. А я хорошо знал, каким бывает Сал в половодье. В этом районе разлив реки достигал семи — десяти километров. Следовательно, если нам не удастся завершить задуманную операцию через два — три дня, дивизия окажется отрезанной рекой от остальных частей 10-й Красной армии, которые находились в нескольких переходах от Большой Мартыновки.

И все-таки, несмотря на большой риск, было принято решение о налете на Великокняжескую. В нем принимали участие четыре кавалерийских полка и Особый резервный кавдивизион. Одному кавалерийскому полку и 3-й кавалерийской бригаде было приказано оставаться в Большой Мартыновке в качестве прикрытия дивизионных тылов. Отдав приказ, я послал донесение командующему армией Егорову, в котором подробно доложил о действиях дивизии, начиная с Ляпичевской операции и до занятия Большой Мартыновки. В донесении также указывались время и цель предполагаемого налета на станицу Великокняжескую. 2

В ночь на 17 марта части дивизии выступили на Великокняжескую, выслав вперед разведку и походное охранение. Темная весенняя ночь скрывала движение наших полков. Тревожную тишину нарушали лишь гулкая поступь лошадей да отдаленное эхо выстрелов белогвардейских сторожевых застав.

Когда дивизия находилась между станицей Батлаевской и хутором Потаповским, походное охранение донесло, что навстречу нам движутся две сотни казаков. [148]

Как потом выяснилось, это было сторожевое охранение, высланное белыми в хутор Потаповский.

Я приказал командиру головного полка остановиться, и двумя эскадронами обойти казаков справа и слева. Казаки приняли наши части за свои и спокойно въехали в приготовленную им ловушку. Когда кольцо окружения было замкнуто, казакам было предложено сложить оружие. Они были так перепуганы, что оружие у них само валилось из рук.

В 12 часов ночи части дивизии вступили в Платовскую. Я снова был в родной станице. Почти одновременно с нами в станицу вошло белогвардейское подразделение. Мы взяли его в плен без единого выстрела. Это был недавно сформированный артиллерийский дивизион. Он имел на вооружении лишь одну пушку, а остальные должен был получить в Ельмутских хуторах, куда и следовал. Допросив пленных, мы установили, что в Ельмутских хуторах расположились обозы двух корпусов белых.

Получив эти сведения, я решил сделать в Платовской часовой привал дивизии, а затем двинуться в Ельмутские хутора, чтобы захватить обозы противника. Это было нам почти по пути в Великокняжескую.

Только было отдано распоряжение расположить дивизию на привал, как ко мне подъехал начальник связи дивизии Селезнев и доложил, что он на почте включился в связь белых между станицей Великокняжеской и Новочеркасском, и считает полезным, чтобы я поговорил с белогвардейцами. Я согласился с тем, что поговорить с противником действительно полезно, и тотчас же мы поехали на почту. В ожидании, когда Селезнев позовет меня к аппарату, я, присев к столу, стал рассматривать различные почтовые распоряжения и указания и среди них увидел список членов нового Войскового круга. Из списка я узнал, что председателем Войскового круга избран генерал Сидорин.

Тем временем Селезнев попросил меня к аппарату. Из станицы Великокняжеской офицер штаба группы Мамонтова добивался дежурного по Войсковому кругу. Я сказал, что слушает дежурный офицер Войскового круга поручик Рождественский. Офицер штаба Мамонтова, вероятно в качестве проверки, спросил меня, на месте ли председатель Войскового круга? Я ответил, что генерала Сидорина в Войсковом круге нет. Услышав фамилию [149] председателя Войскового круга, офицер успокоился и попросил принять оперсводку. В сводке сообщалось: в районе станции Ремонтной красные, пытавшиеся перейти в наступление, отброшены стремительной атакой доблестных войск генерала Мамонтова и с большими потерями отошли за реку Сал. В районе Большой Мартыновки авиаразведкой обнаружено крупное скопление кавалерии красных, пытавшейся переправиться через реку Сал. Принятыми мерами переправа красных сорвана, а отдельные их переправившиеся подразделения изрублены или же отброшены на правый берег Сала. На других участках фронта красные активных действий не предпринимали.

Я поблагодарил за сводку и обещал немедленно доставить ее генералу Сидорину.

Вскоре позвонил какой-то полковник из Мечетинской. Я ответил, что у телефона начальник штаба группы Мамонтова Кильчевский. Полковник без всяких предварительных расспросов попросил указать, куда ему двигаться с обозами — в Торговую или только до станции Целина, а потом пожаловался, что до сих пор не имеет указаний, куда направлять молодых казаков для пополнения конной группы генерала Мамонтова.

Я ответил полковнику, что эти вопросы уже согласованы с генералом Мамонтовым. Все боеприпасы, находящиеся в эшелонах или на складах от Батайска до станции Торговой, немедленно направить в Батайск, а пополнение распустить по станицам и не собирать до особого распоряжения.

Полковник был обрадован четкими указаниями и, сказав «слушаюсь», закончил разговор.

— Ну вот, — сказал я Селезневу, — пусть полковник действует. Он, видно, исполнительный офицер и, если никто не помешает, окажет нам добрую услугу...

Разговоры с белогвардейцами меня заинтересовали.

— Попробуй-ка соединить меня со штабом Мамонтова, — попросил я Селезнева.

— Один момент, — ответил он.

И через минуту я разговаривал с тем же дежурным офицером из Великокняжеской, который передал мне оперативную сводку. Я приветствовал его от имени поручика Рождественского и сказал, что генерал Сидорин приказал доложить, какие задачи поставлены перед войсками генерала [150] Мамонтова на завтра и где находится сам генерал. Дежурный ответил, что задачи на 18 марта разрабатывает оперативный отдел группы и что о них будет доложено несколько позже, а генерал Мамонтов еще утром 16 марта выехал на станцию Торговая с экспедиционной группой казаков для усмирения взбунтовавшихся мобилизованных солдат. И он пояснил, что в районе станции Торговая около четырех тысяч мобилизованных, получив оружие, перебили своих офицеров, заняли оборону в селе Екатериновка и ведут бой с казачьими частями.

На этот раз разговор между нами был продолжительным и достаточно откровенным со стороны дежурного офицера штаба Мамонтова. Я спросил его, как используются аэропланы. Дежурный ответил, что днем они ведут разведку противника, а ночью находятся в селе Бараники. Затем я спросил его, обеспечена ли надлежащая защита аэропланов в Бараниках. Офицер ответил мне, что в Бараниках находятся войска генерала Деникина. Три кубанских полка из состава этих войск 17 марта должны быть в Великокняжеской.

Поблагодарив дежурного за информацию, я просил его, во-первых, передать командованию группы, чтобы донесения о положении дел не задерживались, и, во-вторых, пообстоятельнее донести о причинах бунта солдат в районе Торговой.

Я уже собирался уходить — надо было поторопиться с выступлением частей дивизии из Платовской, но Селезнев вновь пригласил меня к аппарату. Звонила жена полковника Лукьянцева из Ростова.

— Я получила прискорбное извещение о геройской гибели мужа и буду очень признательна вам за услугу — послать гроб с телом полковника Лукьянцева в Ростов, — сказала она.

Я ответил, что, к сожалению, мы не можем выполнить эту просьбу, так как полковник погребен и могила его находится уже на территории, занятой красными. Поторопившись закончить этот мало интересный для меня разговор, я поехал в штаб дивизии.

Дивизия выступила на Ельмутские хутора. Показания пленных артиллеристов оказались точными. В хуторах действительно располагались обозы третьего разряда и тыловые подразделения двух корпусов группы Мамонтова, [151] которые были захвачены дивизией без особого труда.

Начался рассвет. Небольшой туман быстро рассеялся, и в 7 часов утра 18 марта полки дивизии на галопе ворвались в станицу Великокняжескую. Застигнутые врасплох белогвардейцы бросились из станицы в разные стороны, не оказав никакого сопротивления.

Немедленно же была арестована охрана тюрьмы и выпущены заключенные. Заключенных оказалось около пяти тысяч, среди них были и члены президиума Великокняжеского Совета рабочих, крестьянских и казачьих депутатов — Анохин и другие, которые сидели в тюрьме уже около года.

Штаб группы генерала Мамонтова и полковника Кильчевского захватить, к сожалению, не удалось. Штаб размешался в бронепоезде, который при первых выстрелах артиллерии поднял пары и ушел за реку Маныч.

В Великокняжеской было взято в плен свыше тысячи недавно мобилизованных солдат, находившихся на учебных пунктах. Пленных отправили в Платовскую. Туда же были направлены захваченные в Ельмутских хуторах и в Великокняжеской обозы противника с походными кузницами, артмастерскими, обмундированием английского производства и прочим военным имуществом.

При допросе пленных, взятых в Великокняжеской, мы выяснили, что на станции Зимовники находятся два бронепоезда белых, и я немедленно приказал своим связистам соединить меня с Зимовниками. Связь была налажена по железнодорожному проводу. От имени полковника Кильчевского я вызвал один бронепоезд на станцию Великокняжескую, а своим артиллеристам поручил, как только бронепоезд подойдет к Великокняжеской, разобрать железнодорожное полотно спереди и сзади. Артиллеристы с точностью выполнили мое указание и, отрезав бронепоезду пути отхода, принудили его команду сдаться.

Заполучив бронепоезд, мы решили переночевать в Великокняжеской, а с рассветом начать движение через Куберле по железной дороге, но произошла неприятность, которая заставила изменить этот план. На бронепоезде стояла большая дальнобойная морская пушка «Конэ». Из нее можно было стрелять только параллельно бронепоезду или под острым углом. Наши же артиллеристы, не зная этого, произвели выстрел из пушки, когда [152] ее ствол находился, под углом в девяносто градусов к платформе бронепоезда. В результате при откате ствола произошел сильный боковой толчок и бронепоезд опрокинулся.

После этого мы тотчас же начали готовиться к выступлению на Платовскую. С наступлением темноты дивизия двинулась из Великокняжеской. Но не успели мы выйти из станицы, как в нее ворвались конные казаки. Это были те три казачьих кубанских полка, о которых мне говорил ночью офицер штаба группы Мамонтова.

Передовые подразделения белоказаков натолкнулись на наш арьергард, который под командой находившегося там начальника штаба дивизии Григория Хоперского принял бой.

Я был в это время в голове колонны дивизии. Узнав о нападении белоказаков с тыла, я приказал контратаковать их. Полки быстро повернули назад и контратаковали противника, смяли его и, преследуя казаков, выскочили к железной дороге. И тут вдруг из-за железнодорожного полотна в ночном сумраке вырос целый лес штыков пехоты противника. Пехота, стоя на месте, открыла залповый огонь. Не останавливаясь, наши полки с ходу атаковали белогвардейцев, охватывая фланги. Видя, что судьба ее предрешена, белая пехота, бросив оружие, сдалась в плен. Это были части пехоты, которые формировались белыми в станице Орловской. Белогвардейцы бросили ее на Великокняжескую, когда узнали, что станица в наших руках.

Захватив с собой пленных, части дивизии снова двинулись на Платовскую.

В штабе дивизии меня ожидала печальная весть: в бою с кубанскими белоказаками пал смертью храбрых начальник штаба Григорий Хоперский. По старому воинскому обычаю я снял шапку и почтил память этого замечательного командира — бывшего казачьего офицера, с первых дней революции твердо вставшего на сторону Советской власти и честно служившего народу до последней минуты своей жизни. Человек высокой культуры и кристальной честности, отлично знавший военное дело и обладающий незаурядными военными способностями, он перешел на сторону революции по глубокому убеждению в правоте ее дела и отлично понимал дух революционного [153] времени. Он был не только моим боевым соратником, НО и другом.

Минуя Платовскую, дивизия вышла к реке Сал. Предсказания местных старожилов о разливе реки оправдались. Сал уже начинал выходить из берегов, пора было снимать мост, но жители Большой Мартыновки не снимали его, ожидая возвращения наших частей.

Переправившись через Сал, части дивизии очистили от белых примартыновские хутора и расположились на отдых в Большой Мартыновке. Пленные и трофеи были направлены на станцию Ремонтная, в расположение 37-й стрелковой дивизии.

Так закончился наш налет на Великокняжескую. Результаты его превзошли наши ожидания. Дивизия не только освободила тысячи советских людей, обреченных на смерть в застенках белогвардейцев, потрепала отдельные части белых, захватила много пленных и богатые трофеи, но и расстроила планы обороны белогвардейцев по рубежу реки Сал, внесла путаницу и неразбериху в положение белых частей на фронте перед 10-й Красной армией. Высшее белогвардейское командование потеряло ориентировку — оно не знало, где проходит линия фронта и что можно ожидать завтра. Мамонтов сидел в Торговой, опасаясь приблизиться к Салу, он считал, что рубеж по реке Сал прочно занят красными. Это способствовало выдвижению к Салу стрелковых соединений нашей армии.

В Большой Мартыновке Особая кавалерийская дивизия находилась, приводя свои части в порядок, семь дней. Здесь было закончено формирование 3-й бригады дивизии. К этому времени стрелковые соединения армии подошли к Салу и при полном бездействии белых начали переправу в различных пунктах.

26 марта мною был получен приказ о переименовании Особой кавалерийской дивизии в 4-ю кавалерийскую дивизию. В состав ее вошли шесть кавалерийских полков, объединенных в три бригады. Полки получили номера: 19, 20, 21, 22, 23 и 24-й. Иловлинский казачий полк Колесова, влившийся в дивизию в период рейда на севере от Царицына, по-прежнему остался в непосредственном подчинении начдива, так же, как и Особый резервный кавалерийский и артиллерийский дивизионы. [154]

В начале апреля был получен приказ Реввоенсовета 10-й Красной армии, в котором передовым частям армии ставилась задача выйти на рубеж реки Маныч и, захватив плацдарм на левом берегу, обеспечить форсирование реки всеми войсками армии.

4-й кавалерийской дивизии приказывалось нанести удар противнику в общем направлении на Батайск и, заняв левобережные станицы и хутора понизовья, отрезать белым пути отступления через Дон у Ростова.

Во исполнение этого приказа 4-я кавдивизия повела наступление из Большой Мартыновки на Большую Орловку, а затем по левому берегу реки Сал на хутора Павлов, Золотарев, Кузнецовка, Сусатский, Ажинов, Кудинов, станицу Багаевская, хутор Федулов.

В хуторе Золотарев дивизия столкнулась с пятью полками кавалерии, которыми командовал генерал Попов — тот самый Попов, что зимой 1918 года вел борьбу с краснопартизанскими отрядами в Сальском округе.

Встретив сопротивление белоказаков, дивизия с ходу развернулась в боевой порядок и атаковала противника. Бой был горячим, но непродолжительным. Противник, заметив, что части дивизии начинают охватывать его фланги, начал отступать меньшей частью своих сил в направлении хутора Верхне-Соленый, а большей частью к хуторам Кузнецовка и Сусатский. Мы преследовали главным образом основную группу белых, отступавшую на хутор Кузнецовка. Двигаясь со штабом дивизии, я въехал в Кузнецовку, когда наши передовые подразделения еще вылавливали не успевших убежать белогвардейцев. В разных концах хутора слышались одиночные выстрелы и шум преследования убегавших белоказаков. Я собирался было соскочить с коня, чтобы выпить воды в какой-нибудь хате, как вдруг мимо меня промчался на прекрасном коне донской породы в длинной романовской шубе босой всадник. Я дал шпоры своей лошади и в несколько секунд нагнал удиравшего. Он припал к шее коня и, дико озираясь на меня, что-то шептал. Я пытался схватить его за воротник шубы, но все как-то не получалось. Тогда я вытащил из кобуры револьвер и выстрелил. Всадник, вскинув руки вверх, свалился с седла. Убитым оказался полковник Калинин. Под шубой у него ничего [155] не было, кроме нательного белья. Я передал коня полковника своему ординарцу, приказав оставить его при штабе дивизии под мое седло.

На ночь дивизия расположилась в Кузнецовке, выставив сторожевое охранение в хуторе Балабин и на юг в сторону хутора Верхне-Соленый. Поздно вечером мы хоронили двух бойцов, убитых в бою за хутор Золотарев. Я приказал на похоронах исполнить Интернационал, понадеявшись на трубачей, захваченных нами в Великокняжеской у Мамонтова. Но оказалось, что Интернационал они исполнять не умеют.

— Ну тогда давайте, что знаете. Только, чтобы было торжественно, — сказал я. И они грянули похоронный марш.

Вскоре после похорон к нам в Кузнецовку прибыл неожиданный гость — командующий 10-й Красной армией Егоров. Он рассчитывал застать нас в Большой Мартыновке, но опоздал, и ему пришлось догонять дивизию.

— Подъезжая к Кузнецовке, — рассказывал Егоров, — я услышал похоронный марш и ружейные залпы. Ну, думаю, белые... надо убираться обратно, пока не наскочили. Не уехал потому, что у вас вдруг все стихло, да и у меня в машине бензин кончился.

Командующий уточнил задачу дивизии, а также информировал меня о том, что главной задачей 10-й армии является выход на линию хутор Жеребков, Приютное по рубежу Маныча и что правее нас наступает 9-я Красная армия, получившая задачу выйти на линию Таганрог, Ростов, Новочеркасск, Багаевская, хутор Маныч-Балабинский.

На другой день, 4 апреля, рано утром Егоров уехал, пожелав нам новых боевых удач.

Проводив командующего, мы продолжали наступление в направлении станицы Багаевской через хутор Сусатский. Я ехал верхом на коне убитого в Кузнецовке полковника Калинина. Трофейный конь приводил в восторг моего молоденького ординарца, считавшего себя большим знатоком лошадей. Он разбирал коня по всем статьям и огорчался лишь тем, что клички у него нет.

— Что лошадь без клички? Это все равно, что человек без имени! — вздыхал он.

В хуторе Сусатском наши подразделения завязали огневой бой с отступавшими белогвардейцами. Огонь [156] их сдерживал наступление дивизии. Я спешился, отдал повод коня ординарцу и поднялся на высотку, чтобы наблюдать в бинокль за ходом боя. Сопротивление оказывали подразделения противника, прикрывавшие его отход. Отступая, противник довольно удачно использовал огонь своей артиллерии. Решив развернуть полки и атаковать белогвардейцев в направлении хуторов Карповка, Ажинов, Кудинов, я послал ординарцев с приказанием к командирам головных полков, а сам стал спускаться с высотки, чтобы сесть на лошадь и ехать дальше. Вдруг между мной и ординарцем, державшим в поводу мою лошадь, разорвался снаряд. Когда поднятая разрывом земля осела, я увидел, что коня моего нет, а ординарец смущенно разводит руками. Оказывается, в испуге конь прыгнул в сторону и, вырвав повод из рук бойца, убежал в направлении хутора Сусатский — туда, где был взят. Я обругал коня дезертиром. Его поймали, и с кличкой Дезертир он ходил под моим седлом второй лошадью на всех фронтах.

В хуторах Ажинов, Кудинов и Федулов противник особого сопротивления не оказал. Оставив в этих пунктах заслоном Иловлинский казачий полк Колесова, я повернул дивизию на хутора Верхне — и Нижне-Соленый, в районе которых вновь сосредоточились части конной группы Мамонтова.

На подступах к хутору Нижне-Соленый завязался бой. Белогвардейцы, имея численное превосходство, оказали упорное сопротивление. Они не переходили в контратаки, но цеплялись за каждую высотку, за каждую хату. Атаки полков нашей дивизии следовали одна за другой. Чтобы сломить упорство белогвардейцев, я решил провести свой проверенный и излюбленный маневр — охват противника с флангов и тыла. Два полка стали охватывать правый фланг белогвардейцев со стороны Маныч, а один — левый фланг их. Белогвардейцы, заметив наш маневр, начали быстро перебрасывать огневые средства на фланги. Воспользовавшись этим, я приказал основным силам дивизии немедленно атаковать противника с фронта. И в результате этой атаки белые начали поспешно отходить на хутор Маныч-Балабинский и далее на Веселый, бросая обозы и даже артиллерию. Белые спешили к переправам через Маныч, но так как в связи с половодьем мосты были сняты, им пришлось повернуть к хутору Жеребкову. [157]

Противник старался оторваться от преследовавших его частей дивизии, но это уже было невозможно. Наше преследование переросло в погоню. Через хутор Жеребков кавалерия белых и красных прошла на полном карьере. Белых подгонял панический страх, а красных — боевой дух преследования врага. Бросая все, что им мешало, белые мчались к броду, находившемуся недалеко от хутора Дальнего. С половодьем глубина брода значительно возросла. Лошади то и дело теряли под копытами дно реки. О переправе артиллерии и обозов противник и думать не мог. Наши полки, врезавшись в конные массы белоказаков, на их плечах перешли Маныч. Противник устремился в направлении станицы Хомутовской. Погоня за ним продолжалась до позднего вечера. Она велась на протяжении ста двадцати километров. Многие белоказаки, не выдерживая бешеной скачки, бросали лошадей и поднимали руки вверх, некоторым приходилось сдаваться в плен потому, что их загнанные лошади падали.

Однако наша кавалерия тоже была не из железа. Чтобы сохранить силы людей и лошадей, я приказал прекратить погоню. Собрав трофеи, части дивизии сосредоточились на ночлег в хуторе Камышеваха, выставив сторожевое охранение в сторону станицы Хомутовской. В сторожевое охранение были назначены подразделения 19-го кавалерийского полка. Я вызвал к себе командира полка Петра Стрепухова и подчеркнул особую ответственность, которая сегодня ложится на сторожевое охранение в связи с тем, что люди исключительно утомлены. Я боялся, что, если не будет строжайшего контроля, бойцы охранения уснут, сами того не желая. Могло ослабить бдительность их и то обстоятельство, что белогвардейцы еле унесли ноги.

На Стрепухова, одного из лучших наших командиров, человека, не знавшего устали и страха, можно было положиться в любых условиях. Однако мы с комиссаром дивизии Кузнецовым, сменившим Савицкого, который убыл по болезни, не спали всю ночь. Это была ночь на 26 апреля.

Дивизия, стремительно преследуя противника, слишком оторвалась от 10-й армии и вышла в районы, контролируемые крупными силами белогвардейцев. Полки белых, которые дивизия преследовала днем, были лишь частью сил группы генерала Мамонтова. Где находились [158] его остальные силы, мы не знали, но надо было предполагать, что они близко, может быть даже в районе станицы Хомутовской. Кроме того, следовало думать, что в ближайших районах сосредоточены крупные силы «Добровольческой» армии генерала Деникина, предвестником которых были три кубанских казачьих полка, появившихся в станице Великокняжеской. Перспектива оказаться между двух огней была незавидной. Сведения о противнике, полученные от пленных и местных жителей, ясной картины не давали. Долго мы изучали по карте район действий дивизии и пришли к выводу, что если в ближайшее время обстановка не прояснится, то придется отойти за Маныч.

Рано утром я вышел на крыльцо домика, в котором провел эту бессонную ночь. Стоявшие у дверей часовые из резервного кавалерийского дивизиона молча расступились, пропуская меня. Хотелось подышать свежим воздухом и ощутить всем телом утреннюю прохладу. Пройдясь по двору, я поднялся на крылечко, чтобы поговорить с часовыми. Но поговорить не удалось. По дороге, пересекающей хутор с севера на юг, медленно ехал всадник. Боец верхом на лошади в расположении дивизии — явление обычное, и поэтому я сначала посмотрел на всадника почти безразлично, но потом заметил, что он не похож на бойца нашей дивизии, и это меня насторожило. Я подошел к калитке и стал рассматривать спокойно приближавшегося всадника. Он был одет строго по форме кубанского казака (кубанка, бурка, черкеска). Чувствовалось, что он и его лошадь утомлены дальней дорогой.

Когда казак поравнялся со мной, я окликнул его и спросил, куда он едет. Он устало посмотрел на меня и ответил, что ищет штаб генерала Покровского.

— Ну, заезжай сюда, приехал по назначению.

— Слава богу, — ответил казак и, подъехав ко мне, слез с лошади.

— Зачем тебе, станичник, штаб Покровского? — спросил я.

— А затем, что привез донесение.

— Давай донесение мне, а сам отдыхай.

Я взял донесение и глазами указал часовым на казака. Те поняли меня без слов и мигом обезоружили его. [159]

В донесении, которое привез этот казак, сообщалось, что 37-я стрелковая дивизия красных форсировала Маныч и повела наступление на Торговую, но была атакована конными корпусами генералов Шатилова и Улагая, которые в результате боя захватили семьсот пленных и семь орудий. Далее сообщалось, что указанные корпуса ведут успешное преследование красных. Обо всем этом подписавший донесение начальник штаба корпуса Шатилова просил генерала Покровского довести до сведения личного состава подчиненных ему частей, дабы поднять боевой дух казаков.

Не успел я еще раз внимательно прочесть донесение, как услышал ружейно-пулеметную стрельбу на линии нашего сторожевого охранения. Ясно было, что если где-то рядом с дивизией расположен корпус генерала Покровского, то, вероятно, части этого корпуса и ввязались в бой с нашим сторожевым охранением.

Дивизия немедленно была построена по тревоге.

Через несколько минут Стрепухов прислал донесение, в котором докладывал, что его полк, вступивший в бой с крупными силами противника, отходит с линии сторожевого охранения и что, по словам одного взятого в плен белогвардейца, наступление ведет 2-я Терская дивизия корпуса генерала Улагая, находящаяся во временном подчинении генерала Покровского.

Ознакомившись с донесением Стрепухова, я приказал 20-му полку выступить из хутора и совместно с 19-м полком атаковать противника. Решительной контратакой бригада остановила противника, а затем принудила его к отходу. Наши части перешли в преследование белогвардейцев. Неотступно за 1-й бригадой продвигались 2-я и 3-я бригады дивизии. Находясь в передовых подразделениях 19-го полка, я выскочил на высотку перед Хомутовской, чтобы посмотреть, что делается в станице, и увидел в бинокль следующую картину: на восточной окраине станицы Хомутовской развернутым фронтом построена огромная масса кавалерии. Как потом выяснилось, это был Кубанский корпус генерала Покровского в составе трех казачьих дивизий. На левом фланге колонны пристроились донские казаки из группы генерала Мамонтова.

Генерал Покровский объезжал свои дивизии и здоровался с казаками. Это был очень подходящий момент для [160] того, чтобы установить на высотке артиллерию и обрушить ее огонь на кавалерию противника. Однако еще более заманчивым было на плечах 2-й Терской дивизии врезаться в корпус Покровского в конном строю. Я остановился на втором решении, но оказалось, что несколько переоценил возможности 1-й бригады и недооценил силы противника. Бригада врезалась в корпус Покровского, но казаки не дрогнули, а взяли шашки к бою к перешли в контратаку. Поняв, что опрокинуть противника не удастся, я приказал 1-й бригаде броском отскочить и перейти к обороне, 2-я и 3-я бригады и Особый резервный кавалерийский дивизион к этому времени вышли на правый фланг 1-й бригады, спешились и вступили в бой. Бойцы частью лежа или с колена, частью стоя открыли дружный залповый огонь по белоказакам. Эскадроны, залегшие вблизи противника, забрасывали его ручными гранатами. Пулеметные тачанки вышли на фланги частей и расстреливали белых в упор. Артиллерия дивизии, занявшая огневые позиции на высотах, засыпала противника картечью. Боевые порядки белых смешались. С их стороны велась лишь беспорядочная ружейно-пулеметная стрельба. Артиллерия противника сначала бездействовала, а потом в суматохе, не разобравшись в обстановке, дала залп по своим войскам. Это было для нас большой помощью. Под ударами нашей и своей артиллерии, под ураганным ружейно-пулеметным огнем противник дрогнул и наконец побежал. Дивизия, перейдя к преследованию, заняла станицу Хомутовскую и гнала белогвардейцев до станции Злодейской (схема 4). Дальнейшее преследование противника оказалось невозможным, так как со стороны станций Злодейской и Кагальник вышли бронепоезда белых и стали обстреливать дивизию перекрестным артиллерийским и пулеметным огнем. В связи с этим наши части вынуждены были отойти к Камышевахе и, заняв расположенные западнее ее высоты, подготовиться к обороне.

Не успела еще дивизия как следует укрепиться на оборонительном рубеже, как противник повел энергичное наступление. Завязался упорный огневой бой, в котором принимали участие все огневые средства обеих сторон. Треск пулеметов, залпы из винтовок, гул артиллерии не прекращались ни на минуту до конца дня. Огневые налеты противника чередовались с бесчисленными атаками [161] с конном строю. Особенно нажимали белогвардейцы на наши фланги, стремясь охватить дивизию и выйти нам в тыл.

В связи с этим я вынужден был выделить на оба фланга дивизии по два сабельных эскадрона с пулеметными тачанками. В течение всего дня кипел этот жестокий бой. Сколько раз мне приходилось лично водить части в контратаки! Несмотря на свое отчаянное упорство, белогвардейцы не смогли сломить нашей обороны.

С наступлением темноты бой прекратился и дивизия расположилась на ночь в хуторе Камышеваха.

Сражение под Камышевахой осталось у меня в памяти как одно из самых тяжелых. Не только противник, но и мы понесли большие потери, пожалуй, самые большие за все операции 1919 года. В числе раненых были командир бригады Городовиков, комиссар дивизии Кузнецов и командир полка Стрепухов. [162]

Однако, несмотря на исключительно тяжелую обстановку, мы выиграли бой. Противник, ведя фронтальные атаки на узком участке, несомненно, допускал грубейшую тактическую ошибку. Мы не смогли бы устоять, если бы белые наступали с глубоким охватом флангов. В этом случае дивизия вынуждена была бы отступить к Манычу и сражаться там, будучи прижатой к широко разлившейся реке.

Ночью в штабе дивизии, мысленно ставя себя на место противника и тщательно разбираясь во всех возможных вариантах его действий, я пришел к выводу, что генерал Покровский завтра с утра атакует дивизию на широком фронте с глубоким охватом флангов. Из анализа обстановки было очевидно, что обороняться в Камышевахе против превосходящих сил противника бессмысленно: крупные массы конницы белых окружат дивизию и подавят ее своей численностью. Посоветовавшись с командирами бригад, я принял решение произвести скрытный ночной маневр с выходом в хутор Раково-Таврический.

Основной замысел этого маневра состоял в том, что дивизия выходила из-под удара центральной группировки противника и сосредоточивалась против правого фланга белогвардейцев. Утром, когда белые главными силами поведут наступление на Камышеваху, мы должны нанести удар по его правофланговой группировке, затем уже по центральной и левофланговой. Таким образом, основой замысла был разгром противника по частям.

В 2 часа ночи дивизия выступила из хутора Камышеваха, оставив здесь в качестве заслона один эскадрон. На марше было строжайше запрещено вести громкие разговоры, зажигать спички или курить, приказано не допускать звона металлических частей амуниции и оружия.

С рассветом 27 апреля, когда дивизия уже сосредоточилась в хуторе Раково-Таврический, начальник сторожевой заставы донес, что к нашему расположению приближается большая колонна конницы противника; белогвардейцы едут в колонне по три, на ходу дремлют — очевидно, и не подозревают, что в хуторе Раково-Таврический красные.

Я приказал приготовиться к атаке. В это время вражеская колонна уже перешла ручей, протекавший на западной окраине хутора. Подпустив белогвардейцев еще [163] ближе, дивизия перешла в атаку. Внезапность была полная, противник заметался из стороны в сторону и, сбитый передовыми подразделениями наших полков, бросился бежать в направлении хутора Родники.

В Родники дивизия ворвалась на плечах белогвардейцев и захватила их артиллерию. Растерявшимся артиллеристам противника было приказано повернуть пушки в сторону своих удиравших во весь опор казаков и открыть огонь, что они тотчас же послушно и сделали. Здесь же, в Родниках, был захвачен приказ генерала Покровского, раскрывший для нас группировку и замысел белых. Из приказа мы узнали, что наша дивизия громила 2-ю Кубанскую и 2-ю Терскую казачьи дивизии, составлявшие правофланговую группу войск противника, которой была поставлена задача нанести нам удар по левому флангу. 1-я и 3-я Кубанские казачьи дивизии белых наступали в центре на хутор Камышеваха, а группа донских казаков продвигалась левее на Малую Западенку.

Выделив для преследования бегущих казаков 2-й Терской и 2-й Кубанской дивизий один полк, я повернул дивизию в тыл 1-й и 3-й Кубанских дивизий, составляющих центральную группировку белогвардейцев. При подходе к противнику было установлено, что один спешенный казачий полк ведет перестрелку с эскадроном, оставленным в качестве заслона в хуторе Камышеваха. Остальные части 1-й и 3-й Кубанских дивизий расположились на отдых в балках и причем настолько беспечно, что даже не выставили сторожевого охранения.

Когда дивизия скрытно подошла к расположению противника, белогвардейцы преспокойно спали или бродили полуодетые. Некоторые грелись на солнце, а кони их паслись на зазеленевших лугах. Развернувшись в боевой порядок, дивизия атаковала противника.

Застигнутые врасплох белогвардейцы, кто пешком, кто верхом, многие без шапок и сапог, а некоторые в одних нижних рубашках, пытались уйти из-под удара красных кавалеристов.

1-я бригада перешла в преследование панически отступавшего противника, а остальные две бригады повернули в тыл полка белоказаков, который наступал в пешем строю на хутор Камышеваха. Увидев атаку своих бригад в тылу белых, наш эскадрон, сдерживавший наступление спешенного казачьего полка, контратаковал [164] его в конном строю. В результате удара с фронта и тыла белоказачий полк был почти полностью уничтожен.

Оставалась еще конная группа донских казаков, посланная генералом Покровским в район Малой Западенки с целью выхода в тыл нашей дивизии. Я вновь объединил дивизию и форсированным маршем нагнал белоказаков. Не ожидавшие нашего появления в своем тылу и уже напуганные нами ранее, белоказаки начали поспешно уходить (схема 5).

В итоге двухдневного боя под Камышевахой дивизия нанесла тяжелое поражение корпусу генерала Покровского. Мы захватили много пленных, свыше тысячи лошадей с седлами, тридцать восемь орудий, восемьдесят пулеметов, два автоброневика, автомастерскую и много всякого иного военного имущества.

Жестокие бои последних дней сильно измотали бойцов и лошадей. Люди несколько суток почти не спали и непрерывно находились в нервном напряжении. Лошади [165] лдва передвигали ноги. В связи с этим было решено расположиться в хуторе Камышеваха на отдых — привести части в порядок, отправить в тыл пленных и трофеи.

В Камышевахе дивизия отдыхала и приводила себя в порядок три дня. За это время были похоронены с отданием воинских почестей бойцы и командиры, погибшие в боях под Камышевахой и Хомутовской, эвакуированы в тыл раненые люди и лошади. Пленные и трофеи были направлены на станцию Куберле.

В хуторе Камышеваха был получен приказ командующего 10-й армией не позже 4 мая сосредоточить 4-ю дивизию на станции Ельмут, северо-восточнее станицы Великокняжеская.

Дивизия уже отдохнула и была готова к выполнению поставленной задачи. Следовало только передать в хутор Федулов командиру Иловлинского казачьего полка Колесову, чтобы он немедленно выступил на соединение с дивизией и по пути захватил с собой наши трофеи и обозы, оставленные под прикрытием бронеотряда в хуторе Жеребков во время преследования частей донских казаков группы генерала Мамонтова.

До хутора Федулова было километров сорок, и нас отделял от него разлившийся Маныч, через который надо было переправляться на лодках. Послав туда разъезд с распоряжением Колесову присоединиться к дивизии в районе хутора Дальнего, на пути нашего движения к станции Ельмут, я отдал приказ на форсированный марш.

В 5 часов утра 3 мая дивизия выступила из Камышевахи. Полк Колесова, а вместе с ним и обозы с трофеями присоединились к нам, как было условлено, в хуторе Дальнем. В 21 час 3 мая дивизия в полном составе сосредоточилась на станции Ельмут, пройдя от Камышевахи сто двадцать километров за шестнадцать часов.

Эта переброска была вызвана тем, что противник сосредоточил крупные силы на левом берегу Маныча, против боевого участка 37-й дивизии, расположенной в Великокняжеской. На следующий день, после завершения нашего марша и сосредоточения дивизии в районе станции Ельмут, конные корпуса генералов Улагая и Шатилова форсировали Маныч против Великокняжеской и начали охватывать фланги 37-й стрелковой дивизии с запада и востока. [166]

Нам приказано было во взаимодействии с 37-й стрелковой дивизией контратаковать противника и отбросить его за Маныч. Выполняя этот приказ, дивизия в конном строю атаковала корпус генерала Шатилова северо-восточнее станицы Великокняжеской. Разгорелся жаркий кавалерийский бой, в результате которого противник, потеряв до четырехсот зарубленных казаков, дрогнул и начал отходить. Дивизия немедленно перешла в преследование и отбросила белых за Маныч в направлении Бараников (восточнее станции Торговой). При преследовании белогвардейцев дивизия пленила в полном составе пластунский кубанский батальон численностью до трехсот человек, захватила два автоброневика и семь орудий, брошенных противником на берегу Маныча.

Генерал Улагай — человек трусливый, в чем я мог хорошо убедиться еще в империалистическую войну. Это был тот самый Кучук Улагай, бывший мой непосредственный начальник — командир взвода 18-го Северского драгунского полка, часто страдавший «медвежьей» болезнью. Узнав о поражении корпуса генерала Шатилова, он немедленно отступил за реку Маныч.

Поставленная нам задача была полностью выполнена. 37-я стрелковая дивизия выдвинулась к Манычу и заняла оборону по его правому берегу, а наша дивизия отошла Б район станицы Орловской и хуторов Курмоярский, Кундрючинский, Романов. Штаб дивизии расположился в хуторе Луганском.

Противник после боя у станицы Великокняжеской особой активности не проявлял. Наступившее затишье мы использовали для приведения в порядок частей, особенно обозов, которые за последнее время слишком разбухли. Было приказано все излишние подводы, а также лошадей, упряжь, трофейное имущество и оружие сдать в распоряжение трофейной комиссии 10-й армии.

6 мая утром я вышел из домика, занятого штабом дивизии, с намерением поехать в полк, расположенный в хуторе Курмоярском. На улице я увидел скачущую группу всадников во главе с командиром в форме кубанского казака. То, что это командир, видно было и по его отличной лошади, и по осанке, с какой он держался в седле, и по тому, как почтительно следовали за ним остальные всадники, очевидно, ординарцы. [167]

Подъехав к штабу дивизии, командир лихо осадил лошадь и, красиво подбоченясь, спросил:

_ Где тут помещается начдив?

Я не сразу ответил, потому что заинтересовался широкой красной лентой, облегавшей его грудь через правое плечо. На ленте крупными белыми буквами были нашиты белой тесьмой слова: «Депутату Ставропольского Губернского Совета Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов тов. Апанасенко».

Пока я разбирался в надписи и соображал, что она означает, всадник, украшенный лентой, нетерпеливо и более строго повторил свой вопрос:

— Где тут начдив?

Я ответил, что он здесь.

— Можно ли мне его видеть?

— Можно. Слезайте с лошади и поговорим.

Апанасенко подозрительно посмотрел на меня и спросил:

— А вы кто будете?

— Начдив четыре.

— Так вот что, — Сказал Апанасенко, — с сегодняшнего дня вы подчиняетесь в оперативном отношении мне и все распоряжения будете получать от меня лично.

Я пригласил Апанасенко в Штаб дивизии и, когда мы сели за стол, спросил:

— А вы кто будете?

Апанасенко с достоинством ответил, что он является начальником 1-й Ставропольской рабоче-крестьянской кавалерийской дивизии.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы, товарищ Апанасенко, человек военный и притом начдив, то, очевидно, должны знать, что подчинение частей или соединений производится старшим начальником. На станции Двойная находится командующий 10-й Красной армией, которому я подчиняюсь непосредственно. Если командарм прикажет мне подчиниться вам в оперативном или в любом отношении, это приказание будет выполнено. А теперь прошу вас информировать меня о вашей дивизии.

Апанасенко сказал мне, что его дивизия состоит из шести кавалерийских полков, объединенных в три бригады, и артдивизиона из трех пушек. Общая численность дивизии, включая обозы, составляет две тысячи человек. [168]

— Маловато и слабовато, — с улыбкой заметил я.

— Ну что вы, маловато... — обиженно сказал Апанасенко.

— Пожалуй, любая наша бригада будет покрепче всей вашей дивизии.

Я сообщил Апанасенко о составе 4-й дивизии, и после этого он заметно притих, видимо, поняв, что такое соединение ему не подчинить себе.

— Однако, — сказал я, — у нас с вами одна задача — бить белогвардейцев так, чтобы им тошно было на этом свете. Поэтому предлагаю вам действовать с нами совместно. О появлении вашей дивизий на нашем боевом участке я донесу командующему армией и буду просить его в интересах успешной борьбы с противником об организации из 4-й и 1-й Ставропольской кавалерийских дивизий конного корпуса. А временно, до решения командующего, мне кажется, 1-й Ставропольской дивизии целесообразно войти в оперативное подчинение 4-й кавалерийской дивизии.

Неожиданно для меня Апанасенко охотно согласился с этим и попросил не медлить с решением вопроса об образовании Конного корпуса.

Я указал Апанасенко пункты, в которых должна расположиться его дивизия (штаб в хуторе Курмоярском) и отдал ему письменное распоряжение об этом.

В тот же день я отправился на станцию Двойная к командующему армией и доложил ему свои соображения о создании Конного корпуса.

Егоров одобрил мое предложение и приказал взять на себя командование корпусом.

— Официальный приказ об организации корпуса отдадим позже, когда я буду в штабе армии, — сказал командующий. — А пока действуйте. На должность начальника 4-й кавалерийской дивизии выделите одного из лучших командиров бригад. Конный корпус нужен нам теперь, как никогда раньше. Белые, видно, не сегодня, так завтра перейдут в наступление конными корпусами Кавказской армии Врангеля. Им мы противопоставим вместе со стрелковыми дивизиями и ваш конный корпус.

В связи с тем, что 1-я Ставропольская дивизия была малочисленной, я. попросил Егорова разрешить мне взять на укомплектование ее кавалерийский полк Лысенко из состава 32-й стрелковой дивизии. Он разрешил [169] и добавил, что нужно срочно использовать все возможности для того, чтобы сколотить сильный корпус.

Поздно ночью я возвратился от командарма и тотчас же ознакомил с его решением Апанасенко. Здесь же мы наметили меры по укомплектованию Ставропольской дивизии, с тем, чтобы в ближайшее время сравнять ее в численности с 4-й кавалерийской дивизией.

1-я Ставропольская дивизия вскоре была переименована в 6-ю кавалерийскую дивизию, полки ее получили номера: 31, 32, 33, 34, 35 и 36-й.

Начдивом четвертой по моему предложению был назначен О. И. Городовиков, но до возвращения его из госпиталя эту должность исполнял я сам. Начальником штаба корпуса утвердили В. А. Погребова, бывшего офицера, присланного к нам из штаба армии на должность начальника штаба 4-й дивизии. У этого умного, исполнительного работника был один недостаток — любил выпить. Его прислали к нам на исправление, и мы помогали ему взять себя в руки. Оперативный отдел штаба корпуса возглавил С. А. Зотов.

Степан Андреевич Зотов — донской казак. После окончания войны с Германией он вернулся в родной хутор Песковатка и принял здесь участие в организации Советской власти. В период красновского мятежа на Дону Зотов создал крупный краснопартизанский отряд из беднейших казаков и иногородних крестьян, который в дальнейшем влился в регулярные части Красной Армии.

Отличительной особенностью Зотова была его неутомимая работоспособность. Казалось, ничего на свете для него не существовало, кроме работы, которой он посвящал всего себя без остатка. «Когда же он спит?», — часто думал я, поглядывая на Зотова, склонившегося над ворохом служебных бумаг. Он сам готовил проекты приказов, составлял оперативные сводки, часами анализировал разведывательные данные. Большой заслугой его была постоянная помощь работникам штабов дивизий и даже полков. Назначенный в дальнейшем начальником полевого штаба Первой Конной армии, С. А. Зотов своим упорным трудом помог нам подготовить много хороших штабных работников, которых нам так не хватало.

Начальником штаба 4-й дивизии вместо Погребова в связи с его переходом в корпус был назначен адъютант [170] Иловлинского казачьего полка И. Д. Косогов, бывший учитель, человек большой выдержки, быстро сработавшийся с Городовиковым. Руководство 4-й дивизии дополнил потом комиссар дивизии Александр Митрофанович Детистов, в прошлом народный учитель, быстро завоевавший любовь бойцов и командиров своей высокой культурой поведения и неустанной работой по воспитанию у них благородных качеств нового, советского человека.