Будберг Алексей Павлович/Дневник белогвардейца/1917 год/Ноябрь


Дневник белогвардейца
автор Будберг Алексей Павлович (барон)

1917 год, Ноябрь

1 Ноября.

Получили первую официальную сводку Петроградских событий 28 и 29 октября. С ужасом и негодованием прочел подтверждение ранее циркулировавших слухов о разграблении Зимнего Дворца. Проклятый адвокатишка и его жалкие министришки, когда стало жутко, залезли под прикрытие того трона, который так усердно помогали валить. Ведь если бы Керенский не зазнался до того, чтобы залезть в апартаменты Зимнего Дворца, то Дворец, конечно, остался бы нетронутым. Но, что было вчера и позавчера, до сих пор неизвестно. Наши большевики или, как я их называю, немцевики хвастаются, что дни 30-го и 31-го были для них очень благоприятны, и они уже покончили с Керенским.

Весьма неприятно известие, полученное от 12 армии, о том, что латышские части ушли по направлению к Петрограду; эти части совсем обольшевичены, и вместе с тем хорошо организованы и снабжены, внутри по своему дисциплинированы, не стесняются с нашими товарищами и могут дать Петроградским большевиикам серьезную помощь; ведь Россия для них враг и в ее горе они видят свое спасение.

В 70-й дивизии целый ряд происшествий, как будто бы она пытается догнать остальные части по числу произведенных безобразий; 279 полк, попавший в последнее время в руки группы молодых хулиганов-большевиков, отказался занимать боевой участок; 277 полк совершенно взбунтовался и заявил, что будет стоять только в Двинске и, если понадобится, то силой займет необходимый для него помещения; батальон 278 полка получил какое-то секретное распоряжение военно-революционного штаба и самовольно ушел в Режицу.

Пришел к заключению, что пора кончать комедию изображения из себя начальника и корпусного командира; позорно считаться начальником, а в действительности быть поваленным огородным чучелом, которого никто не боится, а скоро все начнут пинать. Если ближайшие дни не дадут каких либо положительных результатов по части улучшения, то я сложу с себя обязанности, выполнять который я не в состоянии. Пока еще теплится кое-какая надежда, буду нести эту муку, но если надежда погаснет, сейчас же уйду.

Приходили депутаты от батальона смерти 120-й дивизии; их никто не хочет сменить на занимаемом ими уже больше месяца боевом участке, они выбились из сил; больные не уходят в госпитали, а остаются на участке, чтобы помогать здоровым нести дневную службу и давать им отдых для более напряженной ночной службы. Участка они ни за что не бросят и готовы на нем умереть, но просят помощи у меня, как у старшего представителя командной власти. Редко приходилось чувствовать себя так гнусно, как чувствовал себя я, слушая это заявление представителей последних остатков умирающей русской армии, пришедших ко мне за помощью Я, тот, к которому они пришли, должен был нанести последний удар остаткам их веры, и заявить, что я уже не начальник, а бессильное чучело, и все что я могу для них сделать, это еще раз начать распластываться перед товарищами и пытаться их уговорить.

Братанье с немцами идет во всю; на фронте 19 корпуса исчезли всякие признаки войны и началась оживленная меновая торговля; дивизионный комиссар 120 дивизии рассказал, что сегодня утром по всему фронту дивизии разбросаны немцами письма-прокламации, в которых уговаривают наших товарищей отказаться от всякой смены и потребовать, чтобы в окопы была поставлена 15 кавалерийская дивизия. Немцы очевидно очень хорошо осведомлены и в наших настроениях и в нашей дислокации; требование касающееся 15 кав. дивизии очень ярко подтверждает тесную связь немецкого командования и наших большевиков, так как последним надо посадкой в окопы сделать для себя безопасной последнюю еще сохранившую порядок воинскую часть. Вообще смена частей на боевых участках стала каким-то кошмаром для нас, строевых начальников, продолжающих отвечать перед своей совестью за безопасность фронта. Сменяться и идти в резерв хотят все, а идти на боевые участки — никто не хочет и нахально об этом заявляет.

Пускаются в ход разные комиссары и особые уговариватели; получается что-то невероятно нелепое и, казалось, абсолютно невозможное в обиходе того, что по какому-то недоразумению продолжает называться армией.

За весь день не получили ни одной телеграммы и ни одного радио; очевидно, что в Петрограде и в тылу идет такая завируха, что всем не до посылки телеграмм. Судя по последним газетам, демократические организации, как собравшиеся в Пскове, так и оставшиеся в Петрограде, вступили с большевиками в какие-то компромиссные переговоры. Это очень плохо, так как показывает, что силой с большевиками не справились; а раз это так, то все поведение большевиков показывает, что, чувствуя свою силу, они ни на какие компромиссы не пойдут.

В Москве идет кровопролитная резня; особенно пострадало Алексеевское военное Училище и кадетские корпуса; злодеи не пощадили несчастных офицерских детей, у одной половины которых отцы уже легли за родину, а у другой — отцы и братья несут смертные муки, изображая начальство и офицеров в прогнившей и засмердившей орде, носившей в былые времена доблестное имя русской армии.

Когда подбираешь все последние сведения, то грезится, что на нас надвигается настоящая черная Пугачевщина, усугубленная всем ядом хулиганщины 20 века, а когда к ней присоединится неизбежный при общем развале голод, то на Руси получится ужас, которого, вероятно, еще не видала старушка-земля, ибо все ранее бывшее не было сдобрено так обильно усовершенствованными ядами и вытяжками современной цивилизации, придающими особую гнусность и свирепость всякому насилию, ныне чинимому.

Дикари, грубые язычники, гунны и средневековые ландскнехты, сподвижники Пугачева и Стеньки Разина, кровожадные садисты разных времен должны найти себе достойных и далеко превосходящих их последователей в лице тех хулиганских орд, что нависли над Poccией.

В Двинске назревает острый конфликт между большевистским армискомом и командующим армией. Армиском со вчерашнего дня резко поднял свой тон, и занял положение хозяина. Болдырев заявил ряд протестов против распоряжений армискома, начавшего отдавать приказы частям непосредственно и направившего некоторые войсковые части к стороне Петрограда.

Не понимаю, для чего эти протесты; это что-то в роде особого мнения подсудимого на вынесенный ему смертный приговор. Я считаю, что все мы должны заявить требование, чтобы нас убрали, а распоряжение войсками в их современном состоянии отдали тем, кто считает себя достаточно сильным и компетентным, чтобы быть начальниками этих распущенных орд.

Вечером начальник 70-й донес, что 277 полк окончательно решил завтра двинуться на Двинск и силой оружия добыть себе там квартиры; на все уговоры и приказы армискома и большевистского армейского комиссара товарища Собакина решено наплевать.

Сообщил это гнусное известие начальнику штаба армии с унизительной добавкой, что в моем распоряжении нет никаких средств и способов воспрепятствовать этому гнусному решению, в конце добавил, что еще раз считаю себя обязанным заявить, что при такой обстановке наше пребывание на занимаемых должностях является позорной и унизительной комедией.

2 Ноября.

Ночью и утром никаких известий; проскочило только радио петроградского Главкома Муравьева, что он занял Гатчину и что казаки Керенского отступают и мародерничают.

В 10,5 часов утра получил донесение, что 277 полк в боевом порядке двинулся в сторону Двинска и что ему на встречу выехал для уговоров армейский комиссар.

В 12 часов дня получена телеграмма, что Керенский окончательно разбит и бежал, а его казаки перешли на сторону Советов (под этим псевдонимом преподносится пока власть большевиков).

В Штарме думают, что эта телеграмма провокационная и сфабрикована большевиками, но я иного мнения; Керенский должен был победить немедленно же в первые дни восстания, ибо всякая задержка была не в его пользу; очевидно, он сорвался, прибавив лишний номер к числу быстролетных падучих звезд революционных времен.

Прежним губернаторам следовало бы прочитывать ежедневно по одной главе из «истории одного города», а нашим революционным заправилам следовало бы почаще вспоминать судьбу Дантона и Робеспьера.

Сейчас даже для большевиков предстоит решить вопрос, как они будут управляться с тем чудовищем, которое представляет армия. Ведь очевидно, что продолжать войну мы все равно не можем; чем дольше мы будем держать эти миллионы в атмосфере митингов, ничегонеделания, дерзости и пропитывания сознанием собственной силы и бессилия власти, тем безнадежнее и грознее будет будущее. И не дай Бог, если под напором внутреннего разложения лопнут последние обручи и эти орды шарахнутся стихийно по домам. Горе тогда прифронтовой полосе и железным дорогам, ибо им на себе придется испытать, на что способны товарищи, набившие руки в Тарнополе, Калуше и других районах стихийного бегства-погрома.

Хоть бы теперь начали отпускать домой наиболее шкурные и тянущие домой контингенты. Довольствие войск становится все труднее; железнодорожное движение идет через пень в колоду; возможность реквизиций и принудительных поставок отошла в область Царского прошлого; сейчас бывают дни, когда хлеба и муки, да и то по уменьшенным дачам, остается на 2—3 дня и приходится прибегать к самым экстраординарным мерам, до покупки зерна у населения по самым невероятным ценам; нельзя допустить, чтобы шкурные и политические беспорядки обратились в голодные бунты.

Интересно будет дожить до того, когда история разберется в событиях последних дней и выяснить, кто виноват в том, что нас слопали без остатка товарищи большевики, еще так недавно quantite negligeable. Неужели же не было иного, менее чреватого своими последствиями исхода?

Ведь и большевики не могут стать действенной и реальной властью; они могут держаться только посулами мира и разных жирных подачек; но ведь посулам придет конец.

Что будет со страной с 180 миллионами населения, без власти и в том состоянии полного государственного и военного разложения, остановить которое уже никто не в силах. Над всем этим висит развалившаяся совершенно 12 миллионная армия без начальников и без дисциплины, не слушающая ничьих приказаний, не желающая воевать и обуреваемая одним только стремлением, поскорей уйти домой.

3 Ноября.

Утром вызвали в Двинск на совещание старших начальников; все, что нам осталось, это совещаться, болтать и разъезжаться, убедившись еще раз в полной нашей импотентности. Болдырев настроен решительно, требовал от нас сопротивления всяким уступкам и сохранения наших прав. Не понимаю, к чему все эти сотрясения воздуха; ведь, господин Болдырев знает отлично, что сам он ни одного распоряжения отдать не может, и что его согласия на уступки давно уже никто не спрашивает; он знает точно также, что от его и наших прав остались только жалкие отрепья. Если он хочет продолжать рядиться в эти отрепья, то ему это еще возможно, так как он во время вывел, из Двинска все ненадежные части и сосредоточил туда ударников и более сохранившиеся конные части.

Но и им он уже бессилен что либо приказать, ибо и эти части заявили, что выступать активно и усмирять они не будут. Ну, а что будем делать мы среди своих давно вышедших из всякого повиновения частей? Заявлять протесты, но кому и для чего; разве протесты способны хоть на иоту помочь делу. Ведь только очень скорбные главой или же зашибленные мамкой идеалисты могут верить в то, что существуют какие-то «революционные» порядки, «революционная» дисциплина; все это существует, да и то очень относительно, в подпольный период революции, а когда она победила, то всему этому наступает конец — всякому хочется вознаградить себя за долгое воздержание и посуществовать и вне порядка, и вне дисциплины.

Лично я настроен чрезвычайно пессимистически и впереди кроме мрака, освещенного заревом великих пожаров и оглашаемого воплями великих убийств, ничего не вижу и не слышу. Сознаю, что это не 1906 год (как думают многие) и что уже нет возврата после того смертельного прыжка в бездну революции, которую больная Россия сделала восемь месяцев тому назад.

Те судорожные усилия, которые делаем и мы, носители старых идеалов, и те революционные гастролеры-правители, которых судьба заставила понять, что разрушать это одно, а охранять и создавать другое, — все это мгновенные задержки, бессильные остановить произошедший обвал.

С точки зрения сегодняшнего дня еще можно тешить себя какими-то иллюзиями, как то делает наш командарм; но если смотреть на все то, что происходить сейчас и в армиях, и во всей стране, то это суть первые буквы великой и ужасной главы новой истории человеческого рода.

На розовые и геройские речи Болдырева три командира корпуса (14, 27 и 45) еще раз доложили ему обстановку в их частях и современное положение начальников. Ведь сейчас в армии нет никакой уже власти; вчера наибольшевистский армейский комиссар товарищ Собакин отправился уговаривать товарищей Переяславцев… только разведчики спасли его от утопления в Двине, куда его потащили уговариваемые. И после этого бунтующий полк пришел и расположился в Двинске, бросив боевой участок и наплевав на все приказы самых наиреволюционных лиц и учреждений.

Товарищи заявили, что воевать не хотят и не будут, они желают мира, все равно на каких условиях, и желают идти домой делить землю, фабрики и наслаждаться завоеваниями революции. «На кой черт эта революция, если тут убьют и ничем от нее не поживишься», сказал вчера на корпусном совещании депутат от 479 полка и в этих словах, одобрительно принятых двумя сотнями присутствовавших, сказалась вся идеология солдатских масс.

Сейчас массы относительно спокойны, так как им обещан мир и война de facto уже прекратилась; добрая половина даже перестала теперь торопиться домой так как там и голодно, и холодно, и сахара нет, и жалованья не дают, да и работать придется. Сейчас все заботы солдат о продовольствии, и в этом отношении наш строевой авторитет стоить сейчас выше комиссарского, ибо солдаты понимают что тут нужны специальные знания и сноровки, который есть только у нас; но все же настроение островраждебное и как бы выжидательное; с разных частей фронта идут сведения о происшедших убийствах начальников. Пропаганда усиленно копается в прошлой деятельности начальствующих лиц, стараясь подкопаться под авторитет тех, кто еще сохранил какое-нибудь влияние.

Сегодня ночью едва успели спасти от солдатской расправы командующего 180 дивизии генерала Бурневича (заботливый и влюбленный в солдата начальник, бесстрашно храбрый, но не способный на уступки); штабные шоферы отказались его везти, и ему пришлось спасаться верхом; едва избег такой же участи и командующей 183 дивизией генерал Литот Литоцкий; очевидно, что это только первые цветочки.

В общем, на совещании узнали еще раз то же самое, что было известно уже давно, а именно, что армии уже нет, и что мы сами какое то недоразумение. Разъехались так, как расходятся к шлюпкам в момент крушения корабля.

Полученные из Петрограда и Москвы газеты рисуют картину всеобщей резни, начавшейся во многих местах России; инде режут большевиков, инде большевики истребляют всех инакомыслящих. Общее везде только то, что остановить резню и водворить порядок некому. В Москве по городу и Кремлю работает большевистская тяжелая артиллерия и пущены в ход даже восьмидюймовки. В Петрограде разгромлены все военные училища; говорят, что в Владимирском училище уцелело только четыре юнкера.

У нас в армии хлеба и сухарей на четыре дня, а затем никакого подвоза не предвидится; армия и интендантство заявили, что они бессильны что-либо сделать. Приказал корпусному интенданту вызвать к себе представителей местного еврейства и председателей волостных управ, рассказать им, что может угрожать местному населению, если в войсках вспыхнет голодный бунт, к предложить им продать нам по любой цене те скрытые запасы зерна, муки и картофеля, которые несомненно имеются у населения. Кое как наскребли муки на 2 дня, но дальше выяснилось полное бессилие управ что либо приказать, и тупое непонимание населением своих же собственных интересов.

Приказал на всякий случай скупать консервы, рыбу, галеты и даже конфеты (на замену сахара).

В соседней 4 особой дивизии товарищи организовали массовое братанье с немцами; мои батареи 70-й бригады открыли по братающимся огонь, за что товарищи сильно избили артиллерийских наблюдателей (на батареи не сунулись, ибо там по 2 пулемета на батарею).

4 Ноября.

Временно тихо; ночь и, утро прошли без особых происшествий; удалось даже уговорить 479 полк сменить на боевом участке 478 полк; новые большевистские комиссары расстилаются во всю, чтобы показать свое влияние на части и свою лояльность во всем, что касается пассивной охраны фронта.

Ко мне в корпус назначен новый комиссар, он же член военно-революционного комитета солдат Антонов; первое впечатление от него совсем приличное, так как, по-видимому, это один из немногих идеалистов большевизма и притом очень разумный и умеренный. Когда я ему высказал, как я смотрю на наши взаимоотношения и какой помощи от него ожидаю, то он сейчас же сообщил подчиненным ему комиссарам и комитетам об обязательности исполнения частями боевых приказов и просил повторить приказ по корпусу, устанавливавший смену полков 70 дивизии обязавшись заставить, если понадобится, силой выполнить этот приказ.

Конечно, все это очень горячо и естественно в порядке первого дня своего медового месяца власти, но очень мало шансов в возможности реального осуществления всего обещанного.

Приезжали французские офицеры, организующие у нас военно-голубиную почту. Напомнили мне парикмахеров специалистов по бритью покойников; говорят, что все желания союзников сводятся к тому, чтобы наш фронт продержался до мая месяца, а тогда они в два месяца справятся с немцами и кончат войну, так как к этом времени у них будет на фронта 800 тысяч американцев и двадцать пять тысяч бомбоносных аэропланов. Относительно возможности заключения большевиками сепаратного мира с Германией, французы считают, что немцы на этот мир не пойдут так как боятся переброски большевизма к ним самим, и поэтому и говорят не о мире, а о перемирии, что дает им возможность перебросить войска на французский фронт, и в то же время не пускать русских товарищей переходить демаркационные линии и этим оберегать себя от заноса большевистской заразы.

В этом разговоре характерна откровенность г. г. союзников: мы по-прежнему им нужны для спасения их от грозного немецкого крокодила; мы должны существовать столько, сколько им нужно для замены нас американцами; мы за это время можем гнить и разваливаться, сколько угодно, но только продолжать выполнять свою роль горчичника на немецком затылке. Когда же мавр сделает свое дело, то ему предоставляется право окончательно развалиться, ибо сие после предвкушаемого, — но ничем еще не гарантированного, — уничтожения Германии будет для союзников и не безвыгодно, так как одновременно с немецким крокодилом будет сброшен со счетов и русский медведь, очень нужный во время войны, но совсем лишний, когда придется кушать плоды победы.

Если бы только не Америка и внесенные ею в актив союзников неисчерпаемые материальные ресурсы, то я считал бы десять шансов против одного, что союзные шахермахеры очень ошибутся в своих расчетах.

Искупительной жертвой Петроградской авантюры явились юнкера военных училищ. Керенский вызвал их для спасения собственной власти и связанной с ним собственной безопасности, но как только дело приняло скверный оборот, то позорно удрал, бросив на пожрание большевиков всех тех, кто за него стал.

Все эти митинговые божки из надрывчатых и истеричных пустобрехов, очень храбры только на словах. Керенский клялся умереть за революцию, а на деле занялся спасением собственной жизни, предоставив другим умирать и платить своей кровью за его слепоту, дряблость и абсолютную негодность.

Сегодня вступил в свои обязанности новый корпусный комитет, причем в нем нет ни одного офицера; интересно, как он будет справляться с сложными юридическими и хозяйственными вопросами, попадающими в сферу его ведения при разборе разных жалоб и заявлений.

5 Ноября.

Относительно сносный день; товарищи как то успокоились, что ничто им не угрожает, и до одури играют в карты, братаются и ждут мира; кое-где приноравливаются, сколько придется на брата, когда станут делить казенные денежные ящики. Новый корпусный комиссар Антонов вернулся с своего первого дебюта по уговариванию полков 120 дивизии идти на занятие назначенных им боевых участков; вернулся совсем растерянный и обескураженный, так как в Даниловском полку ему не дали говорить и заявили, что на позицию не пойдут, а когда он попытался взлезть на комиссарские ходули и пригрозить, то только быстрота шофера, успевшего выскочить из толпы, спасла товарища комиссара от «народного помятия ему боков».

Судя по Московским газетам огнем тяжелой артиллерий повреждены Кремль и Храм Христа Спасителя; озверевшие мерзавцы громят единственные в мире памятники русского прошлого и русского искусства.

Пришли Петроградские газеты, напоминающие своим внешним видом какие-то серые слизни. Характерно сейчас направление газеты «Новая жизнь», старательно и усердно поработавшей над распространением в массах идей большевизма (не максимализма, а именно русского большевизма).

Сейчас ее издатель Максимушка Горький и иже с ним сами испугались тех результатов, к которым пришла русская революция и в своей газете, единственной не закрытой большевиками, громят и поносят во всю новых повелителей Петрограда и России.

Остальные исключительно большевистские газеты наполнены гимнами во хвалу «небывалого еще героизма Пулковских героев, одержавших исторические победы», Несомненно, что если и не победы, то стычки у Пулкова, окончившиеся для большевиков успешно, могут действительно иметь историческое значение, так как могут знаменовать решающие минуты для начала периода массовых разрушений и длительного, кровавого, полного ужасов периода жизни не только несчастной нашей родины, но и всего человеческого рода.

Для ориентировки прочитал всю эту серую газетную слякоть и дошел до состояния нравственной тошноты; правда, что по тому, что мы видели от большевиков на фронте, трудно было бы ожидать от их петроградских товарищей чего либо более приличного и культурного.

Физически развалился; не сплю ночи, и даже веронал перестал действовать; нервы развинчены до того, что, мучаясь бессонницей, отчетливо слышу стук телеграфных аппаратов в довольно далеко отстоящем от штаба флигеле.

6 Ноября.

Приезжал новый армейский комиссар товарищ Собакин, коему приказано разрешить вопрос о смене полков 120 дивизии. Поведения весьма хамского, ввалился ко мне в кабинет, не снимая шапки и не представляясь. Я его очень спокойно, но внушительно заставил, снять фуражку и представиться. Из дальнейшего разговора убедился, что товарищи большевики решили применять, когда надо, самые старые приемы; так, в данном случае Собакину приказано узнать и переписать всех агитаторов, подбивающих полки отказываться от выступления на позицию, и затем секретным образом изъять этих агитаторов из частей.

Не знаю, сумеют ли большевики это осуществить, но решительность и метод мне нравятся; нет, по крайней мере тех демократических фиглей-миглей, под которые кривлялся Керенский и его приспешники. Эх, если бы такая же решительность и откровенность были бы проявлены сразу Временным Правительством, как бы далеки мы были от того разбитого корыта, над которым сидим.

Неужели же немцы, создавшие большевистскую обезьяну, передали ей также и свои знания качества наших масс и научили их, какими способами ими надо управлять. Беженцы из Риги, прожившие там некоторое время под немецким владычеством, очень картинно рассказали, как немцы в трехдневный срок привели город и наших товарищей в образцовый порядок и единым махом вышибли из товарищей все демократические бредни и революционные вольности.

Получили целый букет выпущенных большевистским правительством очень заманчивых для масс декретов, назначенных по-видимому сдобрить те приемы, которыми начала править новая власть. Редакция и решительность декретов, разрубающих самые сложные вопросы государственной и общественной жизни, очень напоминают толпу папуасов, дорвавшихся до совершенно незнакомых им вещей и распоряжающихся ими с ухватками и пониманием дикарей. Ведь большевикам важно бросить и бросить возможно скорее эти призывные, приветные, заманчивые, жирные и вкусные лозунги, а что из всего этого получится, авторов и вдохновителей этих редкостных документов интересует очень мало.

По сообщению газет левые эсеры и интернационалисты повздорили с большевиками и вышли из состава Советов; большевики не обращают на это никакого внимания и назад ушедших не зовут. По всей Руси идут погромы и льется кровь — Вильгельму и немцам есть над чем порадоваться; им только на руку, что Россия дошла до такой грани, — и еще не последней, — что у ее сынов поднялись руки, чтобы громить сердце старой России Кремль, наши соборы, гробницы русских царей, святителей и чудотворцев.

На рассвете батальон смерти чувствительно потрепал немцев, которые, как говорят по сведениям, данным ими братающимся, решили, что выбившиеся из сил ударники не в состоянии удержать свой участок (вдававшийся в немецкое расположение) и предприняли поиск для захвата его двумя ротами. Ударники, очень аккуратно и добросовестно несущие все отделы службы, во время заметили немецкое выступление, подпустили их к проволочным заграждениям, а затем огнем 14 пулеметов буквально смели наступавших; спаслись, по-видимому, очень немногие.

Разозленные немцы прервали свое артиллерийское молчание и весь день громили наши окопы огнем своих батарей; батареи эти по наблюдениям наших артиллеристов преимущественно двухорудийные, а есть и одноорудийные.

7 Ноября.

Немцы под прикрытием заградительного огня всю ночь убирали своих раненых и трупы убитых. Вчерашний урок, данный ударниками немцам, вполне подтверждает правильность моей масли о возможности распустить армию, оставив только добровольческие части; (конечно, не теперь, когда у власти оказались большевики которые осуществления такой меры не допустят, ибо в ней их гибель).

Ведь, если бы у меня вместо наличных 70 тысяч разнузданных и не желающих воевать шкурников были бы шесть-восемь батальонов таких отборных людей, как ударники 120 дивизии, я был бы совершенно спокоен за оборону своего участка; наступать с такими силами я, конечно, не мог бы, но с утопическими проектами наступления надо было давно уже покончить. Если бы Керенский нашел в себе достаточно ума и мужества, чтобы в июне решительно сказать союзникам, что мы наступать не в состоянии, то он до сих пор сидел бы в Петрограде и большевики не были бы хозяевами России.

С формированием ударных частей запоздали; а когда начали, то сразу ударились в бахвальство и вместо дела вышла карикатура; эти части надо было формировать по принципу отбора и добровольчества, как образовался ударный батальон 120 дивизии, куда ушли все офицеры и солдаты, заявившие, что в таких разнузданных бандах, какими стали их полки, они служить не могут. Наименование же частями смерти огулом целых полков было пустым бахвальством, модным временно снобизмом, увлечением белыми кантами, мертвыми головами, черно-красными аксессуарами и прочей бутафорией; при том составе, в котором части были с мая 1917 года, они не могли быть частями смерти в настоящем значении этого слова.

Получено распоряжение об уменьшении дачи хлеба до одного фунта; это сразу отразилось на настроении товарищей и на ряде мелких вспышек, заявлениях разными митингами острого неудовольствия против всех видов начальства, как остатков Царского режима, который по объяснению большевиков виноват во всем, что не нравится солдатам или не дает им всего того, что им хочется. Меня еще выручает то, что я во время успел образовать очень большие запасы картофеля и могу заменить им недодачу хлеба и набивать им товарищеские животы.

Продовольственный кризис, наметившийся уже в конце октября, навис над нами грозной тучей. Весь день занимался подготовкой открытия второго курса своей просветительно-культурной школы в Креславке и второго курса офицерской школы в Илге. Делаю это старательно, но без малейшей надежды на то, что все эти начинания доживут до конца, ибо все декреты новых хозяев показывают, что скоро у нас заведутся иные порядки.

Мне очень жалко, если погибнуть мои креславские курсы, но думаю, что судьба их предрешена, ибо они назначены укреплять в солдатах сознание государственности и здорового патриотизма, и воспитывать в них чувство долга и обязанностей, то есть все, что противоположно бредням интернационала и его подголосков. Уже даже наш прежний армиском косился на мои курсы за их политическую беспартийность и мне стоило больших усилий спасти первый выпуск от преждевременного роспуска.

Если же судьба позволить проскочить еще одному выпуску, то тогда на Руси будет на полторы тысячи больше людей, понимающих здоровые основы общественного и государственного сожительства и устройства.

Собираю новый состав офицерской школы; делаю все по-старому, как будто бы ничего не случилось. Результатов я уже не увижу, так как решил бесповоротно через несколько дней эвакуироваться в тыл по болезни, если за это время мне не назначат заместителя, как я о том просил Болдырева. При современном положении начальников, считаю свое пребывание в корпусе абсолютно бесполезным, а для себя лично убийственным, ибо мириться с происходящим я не в состоянии, а изменить его не в силах.

Ужасно положение ударного батальона 120 дивизии; все остальные части корпуса отказались сменять его на занимаемом им боевом участке, где он стоит уже второй месяц в самых тяжелых условиях позднего осеннего времени; число здоровых людей в ротах дошло до 20—25.

Последняя встрепка, заданная немцам, усугубила и без того остро-враждебное отношение к батальону всех остальных частей дивизии, которые прямо боятся идти на этот участок, который немцы два дня подряд наказывали ожесточенным огнем легкой и тяжелой артиллерии.

С большим трудом выхлопотал у командарма приказание ударному батальону 38 дивизии сменить на позиции батальон 120 дивизии; но ударники 38 дивизии были таковыми только до тех пор, пока с этим было связано квартирование в Двинске в качестве охраны штаба армии и проистекавшие из этого милости и льготы; как только они узнали, что им надо идти на боевой участок, батальон сразу растаял, quasi-ударники разошлись по своим частям, а большинство удрало в отпуск.

А на этом батальоне Болдырев строил разные усмирительные и восстановительные планы.

Сидим без газет; новая петроградская власть завернула цензуру а 1а Плеве. Положение с продовольствием отчаянное, без надежды на улучшение; мой корпусной интендант невероятными усилиями набрал и накупил муки на 10 дней, но дальше и наши горизонты кончаются.

8 Ноября.

Поздно ночью получили телеграмму армейского комитета с приказанием всем войсковым комитетам собраться и не расходиться, ожидая какого-то решения чрезвычайной важности.

Ждали всю ночь и все утро; разгадка получилась только после полдня, когда наша радиостанция перехватила радио Совета Народных Комиссаров (так называется, по-видимому, новая власть, заменившая Временное Правительство), коим Верховному Главнокомандующему приказывалось немедленно приступить к мирным переговорам с властями враждебных государств.

Этим началась расплата большевистских главарей со своими немецкими хозяевами и с нашими товарищами по выданным векселям. Карты раскрыты; начинается возмездие союзникам за слепоту и дряблость их представителей в России. Отныне большевики непоколебимые повелители всей фронтовой и тыловой шкурятины и всего русского хулиганства; они пошли с козырного туза, бить которого сейчас нечем. Россия, как военная союзница, потеряна для союзников.

Из разговоров радиотелеграфистов узнали, что Ставка со вчерашнего дня все время пыталась передать что-то в армии, но сидящие на всех станциях и аппаратах большевистские комиссары этого не допустили.

Теперь мы имеем право сказать: «Ныне отпущаеши раба Твоего…» Идут какие то слухи о восстании на Дону и надо туда пробираться. А, может быть, союзники опомнятся и примут на свою службу тот офицерский состав, которому немыслимо и невтерпеж оставаться под эгидой большевистских товарищей. До сих пор все наши попытки устроиться на иностранную военную службу, начатые еще в сентябре, не увенчались успехом. Капитан Ринк по моему поручению был в Петрограде, толкался во всех миссиях и всюду получил отказ или условия принятая иностранного подданства; все отговариваются тем, что обязались перед Керенским не принимать наших офицеров на союзную службу.

Но сейчас же должны союзники опомниться и спасти русское офицерство из того невыносимого положения, куда его загнала судьба; ведь доходят последние секунды старого и начинается что-то новое, ужасное и позорное. Мы готовы идти солдатами в иностранные легионы; мы готовы на все, но нам нужна помощь и прием; пусть в Хапаранде, на Кавказе, в Японии устроят такие пункты, куда мы можем явиться, и мы рискнем на все, чтобы туда попасть и там продолжать бороться и за Россию, и за союзное дело.

До ужаса трагично сейчас положение Духонина, на которого перелагается выполнение предложения мирных переговоров; петроградские жулики понимают, что с ними не станет разговаривать ни Вильгельм, ни Карл и их правительства; поэтому они и прибегают к небывалому еще приему начала мирных переговоров через Верховного Главнокомандующего; тут адская мефистофелевская смесь гарантий для себя на будущее время, сваливания грязного и позорного дела на своих естественных противников и шанс при неповиновении сразу разделаться с опасной и остававшейся до сих пор незыблемой инстанцией старого порядка.

Одурь берет при виде той отвратительной трясины, в которую гонят Россию, трясины безысходной и смертельной. Теперь, ведь, уже и союзники бессильны помочь.

Большевики сообщают о захвате ими Пуришкевича с какими-то важными документами; воображаю, какую контрреволюцию они разведут по этому поводу; ведь, им надо все время пугать массы призраком реакции и возвращения «старого прижима».

Решительность и прямолинейность большевиков поразительны; поистине у них цель оправдывает средства. Сегодня в Известиях С. и Р. Депутатов помещен декрет военно-революционного штаба, коим вся ответственность за продолжение внутренней борьбы возлагается на имущие классы и объявляется, «что богатые классы и их приспешники будут лишены права получать продукты, a все запасы у них будут реквизированы, а имущество конфисковано».

Первая статья, лишающая права на продукты для питания, равняется огульным присуждениям всех к голодной смерти, ибо вся страна быстрым темпом несется к общей голодовке.

К надзору и сыску за богатыми и к применению к ним вышеуказанных мер призываются все рабочие, солдаты и крестьяне. Этим в массы бросаются такие воспламеняющие лозунги, при применении которых жизнь должна стать сплошным ужасом, ибо все, что вне большевизма, отдано на разграбление всей хулиганщине.

Не пришлось бы в скором времени и нашим союзничкам испить такую же смертную чашу; провозглашенные большевиками лозунги так аппетитны, что против них может не устоять западноевропейский пролетариат; средства же противодействия требованиям толп всюду достаточно поослабли.

9 Ноября.

Духонин удален от должности с провокаторским обвинением в совершении великого преступления перед трудящимися всего Mиpa. Это очень искусный ход, чтобы безвозвратно оторвать солдатские массы от последних остатков старого порядка и подчеркнуть, что их спасение только в поддержке власти большевиков.

Верховным Главнокомандующим назначен прапорщик Крыленко, известный по 1905 году товарищ Абрам; он сын мелкого чиновника в г. Люблине, физический и нравственный урод; был учителем в городской школе и, будучи сыном крещенного еврея, отличался жестокостью гонения бедных еврейских детей (эти данные даны мне чинами 18 дивизии, стоявшей в Люблине и до сих пор числящей в своих списках этого прапорщика).

Это назначение является вершиной позора, до которого дошла русская армия. Несомненно, что в лице большевиков Россия получила такую власть, которая ни перед чем не остановится.

Назначение Главковерхом Керенского было уже достаточно позорно, но то, что случилось сегодня, превосходить все границы. Я послал командарму рапорт, что при слагающейся обстановке считаю для себя позорным оставаться на занимаемой должности, но не желая нарушать установленных законов, оставляю должность на правах эвакуации, и передаю командование корпусом инспектору артиллерии генералу Власьеву.

Первым распоряжением нового Главковерха или, как ею сразу наименовали, Верхопрапа было радио, приказывавшее «каждому полку самостоятельно заключить на своем участке перемирие». В этом распоряжении вылилось все военное, политическое и умственное убожество этого ублюдка российской действительности.

У него не хватило мозгов, чтобы понять, что по ту сторону фронта стоить настоящая армия и что на подобное предложение оттуда даже и не ответят.

Из сообщения Ставки выяснилось, что Духонин даже не отказался прямо начать мирные переговоры, а только запросил, какими путями можно осуществить присланное ему распоряжение, так как ему известно, что на подобное заявление, обращенное полторы недели тому назад к союзникам и к врагам со стороны «Правительства», никакого ответа не последовало.

Опять приезжали французы; из разговоров с ними убедился, что союзники совершенно не понимают того ужасного состояния, в котором находятся и армия, и вся страна. Французский майор из состава военной миссии разливался на тему, что они не имеют права вмешиваться в наши внутренние дела из чувства деликатности, и что они глубоко уверены в том, что то, что сейчас у нас происходить, это лишь временное явление, так как несомненно, что Россия скоро опомнится, и наши солдаты поймут недопустимость сепаратного мира.

По обстановке было совершенно бесполезно говорить этому слепому, глухому и, очевидно, очень легкомысленному представителю французской армии, как глубоко и безнадежно он ошибается, да я и не вправе пускаться в такие откровенности. Сказать все это давно и сказать громко, резко, ничего не скрывая, должна была Ставка, к, если не хотел Керенский, то обязаны были сделать начальник его Штаба и Главнокомандующие фронтами (так же точно, как они обязаны были в конце 1916 года сказать всю правду Государю и не морочить его уверениями в полном спокойствии и верноподданности). Но неспособные сказать правду своему Царю, они не сумели развязать своих языков и тогда, когда каждый день и час грозно кричал о том, куда катится их страна и руководимые ими армии.

Все утро провел в корпусном комитете при многолюдном участии представителей от всех частей, «защищая» разработанный мной проект последовательной смены дивизий на боевых участках, на началах абсолютной справедливости; все было изложено так ясно, что все комитеты приняли его единогласно и обещали привести его в исполнение.

Но ни у комитетов, ни у сидевшего тут же корпусного комиссара нет никаких средств заставить полки выполнить эту схему в том случае, если какой либо из полков закинется и не захочет повиноваться.

В радио Крыленки о немедленном заключении перемирия имеется пункт, приказывающий арестовать всех генералов; однако, этот пункт до сих пор не выполнен.

Радио и декреты сыпятся, как из мешка; даже большевистские комитеты ошалели и временами становятся в тупик над получаемыми распоряжениями и их удивительной редакцией.

10 Ноября.

Заключение перемирия возложено Петроградом на военно-революционный комитет пятой армии, как, вероятно, на наиболее надежный.

В своих заявлениях Ленин и Троцкий договорились до того, что «законы» и «парламентская техника» это «выдумки буржуазии». Конечно, это все условности известного порядка человеческого сожительства, но, ведь, надо же хоть чем-нибудь отличаться от зверей.

Хлеб на фронте подходит к концу; какой может быть подвоз в стране, охваченной анархией и междоусобицей? Большевики обещают, что хлеб будет, и накоротке, вероятно, что-нибудь и сделают, ибо решительности им занимать ни у кого не приходится. Но никакая держимордовщина не поможет там, где при массовых потребностях может выручить только система сбора, налаженность подвоза и вообще отчетливая работа всего аппарата снабжения.

Сейчас мы перешли в довольно привычный для истории, но необычный по размаху период владычества штыков — штыкократии; впереди грядет какая-то смесь спартаковщины, крестьянских войн, пугачевщины, засилья преторианцев новой красной формации и все это под густым, пряным и дразнящим все звериные инстинкты соусом переоценки всех ценностей и переворачивания социальной лестницы верхними ступеньками вниз.

Много раз эта опасность грозила и цивилизации, и положению правящих и имущих классов, но до сих пор в их руках было и золото, и вооруженная сила, и они всегда выходили победителями; сейчас золото по-прежнему в их власти, но вооруженной силой сделался весь народ, что и является серьезнейшей угрозой для исхода начавшейся борьбы пролетариата и социальных низов против аристократии всех сортов.

11 Ноября.

Наконец то проснулись дремавшие девы союзных миссий; проснулись тогда, когда помочь нам уже поздно. И проснувшись, все же не поняли, с кем имеют дело, и вместо самых внушительных действий разразились грозным по внешности протестом против нарушения договоров и начала мирных переговоров, с предупреждением, что нарушение принятых Россией обязательств перед союзниками вызовет для нее самые тяжелые последствия. Неужели же все союзные представители до того слабоумны, что не понимают всей практической бесцельности своего протеста. Пустопорожние теперь это, сэры, мистеры и мусье, слова; разве они могут произвести какое либо впечатление на Петроградских товарищей, случайных захватчиков всей власти, исполняющих с одной стороны волю своих немецких нанимателей и хозяев, а с другой стороны стремящихся заразить своей пропагандой весь мир и разрушить все существующая формы жизни.

Что этим жуликам старые договоры; что им Россия; что им все эти угрозы! Ведь такие дипломатические ходы могут быть действенны для тех, у кого есть Родина, есть перед ней святые обязанности; есть перед кем то ответственность; для кого обязательно данное слово договоры, условия; для кого существуют слова: честь, традиция, порядочность…

В России же власть попала в руки шайки самой грязной смеси разных элементов, в которой, если верить тому, что про них говорят, есть 1—2 % сумасшедших маниаков, убежденных маниаков, для которых все вышеуказанные понятия — круглый ноль, гнилые пережитки ненавистного им буржуазного строя; остальные же 98—99 % состоят из совершенно беспринципных авантюристов самого гнусного сорта! нанятых немецких агитаторов и всевозможных выкидышей подонков пролетариата, преступной улицы и каторги, для которых столь случайно и неожиданно доставшаяся им власть нужна, чтобы за ее счет попировать вволюшку. Сейчас для сохранения их власти им очень кстати дерзкие и тешащие звериные инстинкты масс лозунги большевизма; ими они только и держатся и только под их сенью могут жить, наслаждаться, жрать и пить. Терять этой банде нечего; патриотизм, родина, честь и совесть для них пустые слова. Договоры им ненавистны, ибо исполнение их лишить их основы их существования — поддержки темных и загипнотизированных масс, а потому к черту все договоры и неудобные обязательства.

Угрозы союзников для них не страшны, ибо взобравшись на верхи власти, они сидят все время под другими, бесконечно более близкими и реальными угрозами. Они играют и будут играть до конца свою каторжную игру со смелостью и упорством каторжников, которым все равно нечего терять, и которые всегда готовы к возможности так же фейерверочно улететь в ту грязь, из которой они вылезли. Их идеология нам близко знакома по тем экземплярам комитетчиков, комиссаров и демагогов, подстрекателей солдатских толп, с которыми нас познакомили последние полгода нашей кошмарной жизни.

Что им союзные угрозы; это все равно, что пугать евангелием какого-нибудь закоренелого язычника или убедительными надписями защищаться от волков и гиен. Такие бандиты признают только грубую реальную силу, когда та возыметь их за шиворот и так тряхнет, что глаза на лоб выскочат; такую сволочь или гнут в бараний рог или… покупают. Лучше, если бы союзники прямо умыли бы руки вместо того, чтобы делать столь бесполезные глупости.

Совсем иное было бы, если бы вместо протеста к Москве во время были бы двинуты от Архангельска и со стороны Сибири союзные войска — единственное средство остановить развал армии и страны; тогда и протесты произвели бы везде совсем иное впечатление, ибо товарищи знали бы, что дальше стоит — и стоить близко и реально кулак, за коим последует немедленно соответственный и очень неприятный жесть. Если бы союзники не были слепы, то всегда имели бы возможность подкрепить восточный фронт несколькими американскими дивизиями в его северной части и японскими на юге. А при таких ледниках гниение фронта сразу бы остановилось.

Теперь все это уже поздно; события летят с быстротой урагана и теперь союзные контингенты не могут уже поспеть на наш погибший и конченный фронт.

Борьба идет неравная; старая власть разбежалась; ее авторитет безвозвратно потерян; она изжита и стала ненавистна тем, кого ее же дряблость, нежизненность и ошибки сделали силой; ее сторонники рассеяны, неорганизованы, запуганы и забиты и для спасения своей шкуры, достояния и привилегий (не все конечно, но к сожалению большинство) готовы на всякие уступки, компромиссы, жертвы и даже подлости. Организация сохранившихся здоровых элементов сейчас уже очень трудна; все ненадежное с точки зрения новой большевистской власти уже взято под подозрение и под неослабный надзор.

Новая власть народных комиссаров находится сейчас в совершенно иных условиях: она переживает медовый месяц своего существования и, прилещивая к себе толпы, расточает им самые заманчивые обещания и жирные посулы; она гарантирует им немедленное избавление от всех реальных неприятностей войны и сулить самое широкое осуществление всех давно накопившихся вожделений. Она повелительница масс и всей вооруженной силы страны; она ничем не связана, ничего не боится (потому что нечего терять) и дерзка до последних пределов.

Ее сторонники сорганизованы, захватили все рули и средства управления; они дерзки, жадны и готовы отчаянно защищать то, что приобрели и что уже начали пожирать.

Ясно, условия борьбы и силы сторон слишком неравны; несомненно также, что и обаянию власти товарищей комиссаров тоже наступить конец, ибо неизбежные законы жизни заставить их скоро начать принуждения и воздействия (что они кое в чем уже и начали), а когда это произойдет, то массы поднимутся против них также охотно, как они поднялись и против Царя, и против Временного Правительства, против Керенского. Трудно свалить первую власть, первые авторитеты, а потом это делается к легко, и охотно; наша интеллигенция очень постаралась, чтобы сделать возможным первый опыт и подрубить те суки, на которых сама сидела; ну, а теперь разные товарищи и руководимый ими массы будут повторять этот опыт с каждым, кто захочет наложить на них ярмо принуждения.

Играть в дудку инстинктов толпы большевики большие мастера: достаточно почитать большевистские газеты, наполненный заманчивыми декретами и еще более сулящими обещаниями, и умело поданными и раздутыми восхвалениями всего уже якобы сделанного новой властью для солдат, народных масс и трудящихся.

Соседний 27 корпус объявил, что будет всемерно поддерживать власть народных комиссаров и начинает переговоры о мире; наши комитеты все присоединились к этому решению. Задерживаю свой отъезд, желая дождаться приезда заместителя; оставаться и изображать какую-то гнусную пародию на Корпусного командира не могу и не хочу. После обеда получены две телеграммы, достаточно ярко показывающие в какие руки попала Всероссийская власть и какой курс она принимает; первая телеграмма за подписями новых дуумвиров Ленина и Троцкого, призывающая к беспощадной борьбе против буржуев, помещиков и чиновников; ко всем инакомыслящим приказывается применять ни перед чем не останавливающийся террор, с заключением в Петропавловку и на Кронштадтские форты. Вся горечь современной действительности, все грехи прошлого и вся ответственность и за прошлое, и за будущее очень искусно сваливается на буржуазию и на контрреволюционных генералов; по-видимому, мы уже не только в преддверии, но уже в сенях самой черной коммуны, но уже не в парижской, а в чисто русской редакции.

Другая телеграмма из противоположного лагеря от еще уцелевшего где-то Комитета Спасения Родины и Революции (тошнота берет от одного этого названия) с призывом к массам одуматься и понять, к чему ведет Россию сепаратный мир и соглашение с немцами. Неравная опять борьба: у красных дерзкая, чисто каторжная решительность, оглушительное действие и самые крайние средства террора; а у их противников жалкие уговоры, искание тех струн, которых у слушателей нет, и попытки заставить понять головой и почувствовать сердцем тех, у которых эти органы к таким операциям не приспособлены. По прежнему интеллигентные классы пытаются разговаривать с массами своего собственного измышления и не замечают всей бесполезности такого занятая; неужели восьми месяцев было мало для того, чтоб убедиться, что все эти нежные средства не по адресу направлены и совершенно негодны.

Тот рейс, которым несутся события, заставляет бояться, что всех нас ждут впереди еще более ужасные дни, еще более тяжкие испытания. Временное правительств не сумело приручить зверей; большевики же спустили зверя с цепей, и начинается его царство; пока его не запрут опять (на что мало надежды) или он сам не подохнет, до тех пор будет мрак и ужас, стоны, смерть и кровь.

Нужны великие муки и страшные испытания для того, чтобы массы постигли, что людям нельзя жить по звериному.

Вечером получили телеграмму армискома, что в его составь возвратились ушедшие ранее социалисты и что армиском принял на себя поручение начать с немцами мирные переговоры; корпусные представители умеренных социалистов говорят, что им пришлось изменить свою тактику в виду безвыходности создавшегося положения и для того, чтобы, приняв участие в переговорах, постараться побольше спасти и выторговать в пользу России, не давая большевикам сделать все это единолично и в крайних, несомненно крайне вредных для нас тонах.

Погода стоит, как нельзя быть хуже; дороги стали совершенно непроезжими в окопах, блиндажах и бараках-землянках невероятно грязно и мерзко, ибо ни чистить, ни поправлять никто из товарищей не хочет; крутости окопов обвалились половина окопов залита жидкой грязью; под нарами навозные кучи; товарищи отправляют все естественные потребности тут же в соседних ходах сообщения и рядом с землянками; все помещения обратились в какие то свалки соломенной трухи, подсолнуховой шелухи, костей, консервных банок, корок хлеба и т. п.

Конский состав валится сотнями. С продовольствием отчаянно плохо; некоторые части отправили в тыл целые вооруженный экспедиции добывать муку и мясо.

Товарищ Луначарский разразился каким-то весьма нелепым обращением к новоявленной опоре большевизма красной гвардии и выражает уверенность, что в будущем красногвардейцы «создадут невиданные еще шедевры ослепительной красоты». Видимо, в припадке красного кликушества можно договориться и до таких вещей! Одно можно только сказать, что Mиpy не поздоровится от этих шедевров и свет померкнет от этой красоты.

12 Ноября.

Мелкий, как сквозь сито, дождик с примесью снега. Осень в этой местности всегда мерзкая, но в этом году природа как будто бы решила побить все рекорды мерзости.

Телеграмма из Вашингтона сообщает, что Правительство Северо-Американских Соединенных Штатов решило остановить отправку всего заготовленного там для России (а заготовлено не более, не менее, как на 8,5 миллиардов рублей); вместе с сим делается предупреждение, что если у власти останутся большевики и будет заключено с немцами перемирие, то всякие отправки из Америки будут окончательно воспрещены.

Распоряжение совершенно естественное, ибо было бы глупо отправлять в Россию боевое снабжение, которое в ближайшем будущем попадет в руки немцам и будет обращено против тех же американцев.

Но только все это поздно, ибо ничем этим наших командующих товарищей уже не испугать. Обидно узнавать про эти запоздалые попытки остановить Россию в ее безумном прыжке в темные глубины самых изуверских экспериментов.

Боевая и командная деятельность начальников совершенно атрофировалась; исчезла даже последняя тень, возможности влиять на события попытками объяснить войскам происходящая события и этим удерживать от крайности совершенно бессознательное и бродящее за вожаками стадо; при современном составе частей раз говорить генерал, значит или врет, или отводить глаза с какой-нибудь контрреволюционной целью: Сейчас, напр., пропаганда в частях убедила солдат, что французские и английские солдаты на их стороне, требуют того же самого, но пока еще сдерживаются своим империалистическим начальством. Еще в июле я несколько раз просил нашего командарма выхлопотать присылку нам в прикомандирование к каждой части по несколько французских и английских солдат (из крестьян и рабочих), которые от себя ознакомили бы наших с условиями военной службы в иностранных армиях и жизни заграницей; к сожалению, верхи очевидно не поняли глубокого практического значения этой меры и она осталась неосуществленной.

Троцкий начал печатать в Известиях С. и Р. Депутатов документы из секретной переписки Министерства Иностранных Дел; ничего особо секретного и сенсационного в опубликованных документах нет; только самый факт печатания характеризует всю гнусность власти, которая этим занимается, торопясь расплатиться с немецким генеральным штабом за полученные когда-то серебренники. Стараются, развернуться сразу во всю ширь своей подлости. Им не важно, что для людей, способных разобраться во всех этих документах, их значение очень ничтожно; они бьют на скандал, на щекотание темных масс волнующей и очень выгодной по результатам сенсацией; материал умело приготовляется опытными по этой части человечками, знающими, что надо пропустить, а что так оттенить, загримировать, а в случае надобности и подделать, чтобы било в нос и подкладывало бы свинью и союзникам, и старому режиму, и Керенскому со товарищи.

Для меня некоторые из опубликованных документов, очень интересны, так как ярко показывают до какой степени было слепо Временное Правительство и как оно не знало и не понимало ни положения, ни настроения страны и армий. Терещенко рассылал нашим послам самые розовые и успокоительные телеграммы в то время когда все уже трещало и разлезалось по всем швам.

Выходит, что и при революционном Правительстве все оставалось по старому, как было при Царях; по старому продолжалось бессовестное втирание очков, замазывание самых кричащих прорех и безобразий; по старому всюду кипели, пресмыкались и творили свое злое дело такие же прохвосты, жулики и лжецы, как та придворная клика, которая погубила Царское Село.

Теперь становится более или менее понятно, почему союзники были так плохо осведомлены об истинном положении России; многочисленные военные миссии, несмотря на свою распространенность по всему фронту, видимо, тоже питались информацией из казенных источников, сидели при больших штабах и прозевали то, что творилось в стране, в правительстве и в армии.

С ночи вся власть над пятой армией передана в руки военно-революционного комитета и все наши командные распоряжения отданы под контроль комиссаров.

Послал телеграмму в штаб армии, что с сего числа не считаю себя больше командиром корпуса, и в виду неприсылки заместителя, прибегаю к способу эвакуации передал командование инспектору артиллерии генералу Власьеву, очень спокойному и равнодушно на все смотрящему человеку.

В заседании Цика один из большевиков назвал приказ Крыленки о перемирии величайшей бестактностью и легкомыслием — оценка очень правильная, но по выражениям слишком мягкая по отношению к этой квинтэссенции военной безграмотности.

Вечером получена телеграмма Троцкого, сообщающая товарищам, что заявления начальников союзных военных миссий — ложь, и что все воюющие народы жаждут заключить мир, но этому мешают империалистические правительства и контрреволюционные генералы, а потому товарищи солдаты призываются к самой беспощадной борьбе за мир.

Тошнотворно противен весь этот набор специально митинговых фраз и терминов, обычной бутафории дешевеньких демагогов-орателей, рожденных из грязной пены современной хулиганщины и quasi-революционных кругов.

Весь актив этих любезных толпе словоизвергателей состоит в привычке скоро, туманно и по книжному говорить, уснащивая свою речь множеством заученных (подчас смутно понимаемых самим оратором) иностранных слов, часть которых уже приобрела для толпы значение жупела и сделалась лозунгами и любимыми поговорками.

Собираюсь в отъезд. Бог весть, удастся ли когда-нибудь вернуться; еду искать в России или за границей ряды тех, кто будет продолжать бороться за Россию с навалившейся на нее бедой. Бесконечно тяжело уезжать; три года тяжких испытаний, радостно переносимых ради родины во исполнение того, чему была отдана вся жизнь, — окончились ужасом, горечью и позором последних восьми месяцев. Прошлое погибло; будущее черно. Куда идти? что делать и что ждет впереди? Полтора года напряженной работы над 70 дивизией сделали ее когда-то в двух армиях образцом порядка, благоустройства и воинской доблести; это была моя гордость, и все развалилось.

Я никогда не был оптимистом, но невероятно быстрый развал частей явился и для меня слишком неожиданным. Позор и горечь всего пережитого за последнее время и те черные перспективы, которые грезятся мне впереди, заставили как то отупеть и потерять способность остро чувствовать, изумляться и негодовать. С таким чувством отупения я подписал последний приказ (приказ какого-то огородного чучела, которого никто не слушается) по корпусу и сижу в своей маленькой комнате Шенгейдского помещичьего дома, с чувством безразличного равнодушия, подобно человеку, все уже потерявшему, все испытавшему.

Поздно вечером полковник Гейдеман из штаба армии передал, что в Двинск прибыль Главковерх (с позволения сказать) Крыленко и дважды требовал к себе командующего армией генерала Болдырева, но тот категорически отказался это выполнить, заявив, что он такого Главнокомандующего не знает. Простил за это Болдыреву многие его ошибки и вихляние; ему тоже надо было лавировать в надежде выиграть время, но когда пришел час, то он поступил так, как то обязывало его положение, и, когда надо было сказать прямо «да» или «нет», то он сказал: нет.

13 Ноября.

Собираясь ехать в Двинск на вокзал, узнал об аресте Болдырева; узнал также, что утром Власьев выехал в Двинск, куда Крыленкой вызваны все командиры корпусов. Решил отложить свой отъезд, чтобы не могли сказать, что я спешно, в виду происшедших событий, удрал из корпуса.

Власьев вернулся поздно вечером; на вызов Крыленки приехали все корпусные командиры армии, за исключением командира 27 корпуса генерала Рычкова.

По мнению Власьева Крыленко не ожидал такого успеха, и это его подбодрило до неспособности скрывать свою радость; он был необычайно любезен, рассыпался в уверениях самого глубокого уважения к командному составу, цену и значение которого он, Крыленко, отлично понимает; уверял, что побеспокоил командиров только из желания ознакомиться с положением дел и проливал крокодиловы слезы по поводу того, что генерал Болдырев «не пожелал исполнить его покорнейшей просьбы заехать к нему в вагон».

Свой приказ о заключении перемирия полками Крыленко признал ошибкой, вполне естественной в той лихорадочной обстановке, в которой он отдавался; свои угрозы по адресу генералов просил понимать ограничительно и только по адресу тех, кто бунтует против власти Совета Народных Комиссаров.

Утверждал, что ни о каком сепаратном мире они не думают, а говорят об общем мире, так как знают, что мира хотят все воюющие; пытался доказать, что их не так понимают и что союзников они нисколько не боятся, а от японцев уже получили гарантию полного нейтралитета в восточных делах.

Относительно сопротивления Ставки и Духонина Крыленко заявил, что «им надоела кровь», а поэтому они не двигают на Могилев свои Петроградские войска, — которые де в один день могут смести всю Ставку, — так как уверены, что сопротивление ликвидируется само собой, как только Ставка увидит, что она одинока.

Такова, в передаче Власьева, суть беседы; командиры корпусов, по словам В., говорили с Крыленкой резко и правдиво, особенно же командир 47 корпуса генерал Суханов. При прощании Верхопрап был утонченно вежлив, благодарил за откровенное изложение своих мыслей и высказал, что считает, что прибывший к нему командный состав действительно любит свою родину, так как пошел навстречу его протянутой руке.

Тут он заявил, что смещает с должности генерала Болдырева и назначает его начальником дивизии, а поэтому просит посоветовать, кого назначить командующим армией, а также и Главнокомандующим фронтом на место удаленного от командования генерала Черемисова.

Бывшие на совещании комиссары стали выдвигать мою кандидатуру, и Крыленко поручил корпусному комиссару Антонову спросить меня согласен ли я на такое назначение. Я ответил, что при современном положении не желаю командовать ни одним солдатом, а не то, что армией или фронтом.

По-видимому, наша армия единственная, куда новоявленный Главковерх мог проехать беспрепятственно; нам очень напортило сиденье на прямом сообщении Двинск — Петроград при исключительном удобстве распространения по тылам и резервах всякой нечисти и пропаганды; даже 12-я, худшая по составу и заболевшая большевизмом ранее, армия в конце концов обольшевизилась не так скоро, как мы.

14, 15, 16 Ноября.

Довольно тяжелый переезд в Петроград; пришлось пройти все эвакуационные мытарства. В Петрограде спокойно; улицы переполнены толстомордыми и отлично одетыми углубителями революции. Немедленно по приезде домой стали собираться ехать на юг в Новороссийск; говорят, что на казачьих землях большевизм не может получить широкого развития.

17 Ноября.

Большевики все более и более раскрывают свои карты; эпоха правления наступает, кажется, самая крутая, так что и Держиморда позавидует, но по всему видно, что большевистская дубинка идет впрок; российскому народу веселие не только в том, чтобы пити, а и в том, чтобы быть биту. Мирные переговоры направлены очевидно к сепаратному миру, но все это идет ступеньками; за то на союзников большевики определенно плюют.

18 Ноября.

Был в Главном Управлении Генерального Штаба; старшие чины сидят в постоянном, ожидании ареста, однако, работа идет по прежнему руслу. Узнал, что на заключение мира заставили ехать в качестве военных экспертов Полковников Генерального Штаба Шишкина и Станиславского. Вся задача Главного Управления сводится сейчас к тому, чтобы всеми мерами задержать разрушительную работу большевистских военных верхов и направить реформаторскую деятельность Смольного в хоть сколько-нибудь осмысленное и не вредное для России русло; делаются попытки получить право редакции декретов, касающихся армии, для того, чтобы облекать их в грамотную форму. Все надеются на то, что большевизм долго не продержится, и стараются сохранить старые учреждения и всю систему для будущего; я не разделяю здешнего оптимизма, ибо не вижу того, что отняло бы власть у комиссаров, заключающих мир, развязывающих от всех обязанностей и сулящих массам всякие приятности. Очень жаль всех старших чинов управления; положение их действительно каторжное и хуже нашего фронтового; конечно, для текущих дней они делают серьезную работу, но вся трагедия в том, что работа-то бесполезна, никакие мягкие эволюционные приемы с большевизмом не сладят; по всей же системе, принятой комиссарами, для меня ясно, что сейчас они выбирают тех, кто пойдет к ним служить, и налаживают свои аппараты военного управления; когда последние будут готовы, то они разобьют все старое и вышвырнут всех тех, кто не будет с ними.

19 Ноября.

Приехал с фронта мой денщик; по его рассказам состояние войны с немцами фактически прекратилось; братанье идет по всему фронту немцы ходят по окопам, забираются в наши тылы, но к себе наших товарищей не пускают; дезертирство увеличилось до невероятных размеров и роты тают.

Большевики продолжают показывать свои отточенные немцами коготки: аресты разгоны, реквизиции, воспрещения, угрозы сыплются из Смольного непрерывным потоком; массы пока рукоплещут, ибо их шкурки и животики все это пока еще не затрагивает, а отдается на чужой спине. Но одно можно сказать, что такого «тащить и не пущать» не было и при первоклассных Угрюм Бурчеевых.

20 Ноября.

Большевики закрыли все даже социалистические газеты; все молчат и покоряются, а с насильниками ничего не делается. Силой разогнали городскую думу и посмеялись над ее протестами.

Ставка арестована; туда отправился Верхопрап Крыленко с новым начальником штаба -Верховного Главнокомандующего товарищем Шнеуром (поручик, выгнанный судом офицеров из какого то гусарского полка); для пошло-опереточного Верхопрапа нашелся подходящий Наштапрап; умершую русскую армию ничто уже оскорбить не может.

Представителями «России» на заключение мира назначены «чисто кровавые» русские, товарищи Иоффе и Розенфельд-Каменев; есть ничтожное облегчение в том, что на исполнение этого позорного, гнусного и предательского акта пошли не русские люди.

Ходят слухи, что Корнилов под охраной 400 Текинцев спасся из Быхова и пробивается на юг. Легко вздохнулос при этом известии, так как судьба Быховских заключенных все время висела мрачным кошмаром; теперь, по крайней мере, есть надежда, что они пробьются на Дон или, если погибнуть, то честно, в бою, а не под лапами и муками красных палачей.

Похоже на то, что под впечатлением захвата общероссийской власти, Россия расколется на свои составные части: Украина уже объявила себя самостоятельной, Западная Сибирь тоже, какое то движение идет на Дону…

21 Ноября.

Сидим в полной неизвестности; газеты закрыты, и большевики сообщают только то, что им выгодно. Городская милиция, укомплектованная старыми солдатами, распущена, и город управляется красногвардейцами и матросами — встретили на Кронкверкском проспекте трех таких товарищей с мордами хоть сейчас в альбом Сахалинских типов Дорошевича.

Объявлено, что Ставка занята войсками Крыленки и что Духонин убит; вот же и «нам надоела кровь»!

22 Ноября.

Ввиду невозможности выбраться на юг без какого-нибудь официального документа, отправился на эвакуационный пункт и получил разрешение на отправку на Кавказ для лечения. Арестованы военный министр Маниковский и начальник генерального Штаба Марушевский и увезены в Смольный; за что арестованы — неизвестно. Крыленко в газетах изливает свое негодование по поводу убийства Духонина и пытается умыть руки. Конечно, физический убийца не товарищ Абрам, а те солдаты, которые разорвали на куски последнего Верховного Главнокомандующего Русской Армии и которые были натравлены на погибшего теми обвинениями, которые возвели на него Крыленко и Ко.

На фронте во исполнение декрета народных комиссаров о выборном начальстве идет выбор начальников; Петроград наполняется толпами низверженных командиров всех рангов; эти еще счастливые, ибо им разрешили уехать; куда хуже положение тех, которые силой оставлены на фронте и разжалованы на должности кашеваров, конюхов и т. п. и погружены в невероятнейшую атмосферу брани и насилий.

23 Ноября.

На мирные предложения большевиков немцы ответили с гордым снисхождением и заявили, что согласны на сепаратный мир при условии полнейшей покорности с нашей стороны, они великолепно учитывают наше положение, знают, что мы воевать не можем и сдерут с присланных ими на управление Россией товарищей, сколько им захочется.

Большевики сконфуженно молчат; они не так еще окрепли, чтобы воочию показать наложенный на их сердца, совесть и воровские руки немецкие клейма. Те обрывки донесений о мирных переговорах, которые им пришлось опубликовать, дают достаточную картину унижений, которые испытывают их представители, ведущие эти переговоры (вернее сказать, должны испытывать).

24 Ноября.

Свидетельствовался на распределительном пункте, пока еще старым порядком без товарищей и комиссаров. Свидетельствовалось 70 человек и с ними управились в два часа; в общем одна комедия и отличный путь для уклонения от службы разных симулянтов и шкурников. Много приходилось ранее слышать о наших эвакуационных нравах и порядках, но я никогда не думал, что все это может делаться столь откровенно и бесцеремонно.

Выпущен декрет, коим упраздняются Сенат, все суды и мировые судьи, — еще новая подачка всем тем, у кого остались счеты с этими неприятными для свободных товарищей учреждениями.

За эти дни испытал стояние в разных продовольственных хвостах; какое, это должно быть мучение для людей одиноких, старых, слабых, занятых службой или работой. Перешли на дачу хлеба по три восьмых фунта в день, причем половина состоит из соломы; солома эта с непривычки ранит горло, и я принял эти раны за заболевание ангиной. Когда удается купить картофель, то перепекаем наши дачи хлеба в немецкий К. К. брод.

Цены растут не по дням, а по часам; у кого есть деньги, тот может все покупать у товарищей солдат, добывающих себе все в большом избытке при помощи угрозы разными колющими и стреляющими инструментами.

25 Ноября.

С ночи и весь день толпы черни, солдат, матросов к набравшейся в Петроград хулиганщины громили винные погреба Зимнего Дворца; шла перестрелка, трещали пулеметы, временами доносилось пьяное ура.

Народные комиссары оказались не в силах справиться с бандами товарищей, решившихся поживиться запасами царских погребов.

26 Ноября.

Осчастливлены декретом, отменяющим права собственности на дома, которые переходить во власть местных советов.

Вернулась с фронта мирная депутация; предложения немецкого командования держатся в строгом секрете; на ушко в Главном Управлении сообщили, что они настолько позорны и унизительны, что даже большевики стесняются их опубликовать, боясь, что остатки национального стыда еще не успели окончательно заглохнуть.

В большевистских верхах очередной скандал: начальник штаба Верхопрапа товарищ Шнеур оказался бывшим агентом одного из охранных отделений; в этом нет ничего удивительного ибо 90 % таких агентов представляли из себя самых отборных мерзавцев, за деньги готовых на что угодно и химически чистых от всяких убеждений и принципов; люди они бывалые, смелые и тем, кто избежал регистрации, предстоит большое плавание в большевистских морях; они это хорошо сознают, что и объясняет, почему и в марте и в октябре так старательно уничтожались архивы охранок и сыскных отделений: многим крупным шишкам революции надо было уничтожать следы своих близких и платных отношений с этими мало почтенными с революционной точки зрения учреждениями.

27 Ноября.

Большевики продолжают привлекать к себе расположение и поддержку всех низов решительностью своей расправы с правами верхов и стремительностью раздачи низам разных благ; они сумели даже расколоть крестьянство на его общем съезде. Среди офицеров ходят слухи, что на юге началось антибольшевистское восстание, и что казаки и хохлы поднимаются против петроградских большевиков. 28 Ноября.

После первого периода ошаления от захвата власти большевиками, начинается какая-то реакция против совершившегося, но, к сожалению, только на почве болтологии; на улицах устраивают манифестации в пользу Учредительного Собрания, в котором видят единственное спасение от власти комиссаров. Много речей, но разве в речах сила? ведь, если за Собранием будут стоять только слова, резолюции и вздохи, то, если оно не будет большевистским, оно не проживет и часа — комиссарская решительность тому порукой.

29 Ноября.

Говорят, что вчера собралось что-то вроде Учредительного Собрания: сошлись, открылись и закрылись. Завтра ожидается декрет об уничтожении чинов и орденов; низы и чернь рукоплещут этому событию, видя в том великую победу. Не рано ли радуешься многоликая, безголовая, гульливая, бурливая и глупая толпа? Не придет ли время, когда начнешь стонать и жалеть о прошлом?

30 Ноября.

Становятся несомненным, что юг России восстал против Петрограда; большевикам сейчас это кстати, так как дает им богатый материал, чтобы пугать товарищей грозным призраком надвигающейся контрреволюции, которая только и идет за тем, чтобы отнять у них то, чем большевики набили их рты, животы, карманы.

Всякому ясно, что большинство населения не на стороне большевизма; но ясно также, что большевикам дали столько времени, чтобы овладеть симпатиями масс, что с ними теперь уже не справиться в столичных, набитых товарищами и фронтовых районах, где все антибольшевистское приравнивается немедленно к самой черной контрреволюции.

Говорят, что против Дона двинуть Черноморский флот и направлены какие-то надежные части 5 армии. Замерла война на немецком фронте; загорается на новом, и загорается надолго, ибо большевики власти не отдадут, а значительная часть с их главенством не помирится.

Вся надежда теперь на казаков и украинцев; туда даже по частным сведениям спасаются с фронта офицеры, старые солдаты, часть служебной интеллигенции. Все дело теперь в разумных и талантливых вождях, которые отбросят гадости и старого, и нового порядков и сумеют овладеть искренним доверием всей страны; тогда наш полет в глубины анархии и пугачевщины 20 века может быть скоро остановлен. Я не знаю совершенно Каледина, но говорят, что он может быть таким вождем.