Будберг Алексей Павлович/Дневник белогвардейца/1917 год/Декабрь


Дневник белогвардейца
автор Будберг Алексей Павлович (барон)

1917 год, Декабрь

1 Декабря.

По городу все время идет редкая перестрелка; товарищи ходят толпами или разъезжают на автомобилях и громят оставшиеся частные винные склады и погреба; на улицах масса пьяных и идет открытая продажа награбленных редких вин.

В Бресте застрелился Скалон, принужденный комиссарами отправиться туда в качестве председателя комиссии по заключению перемирия. Трудно себе представить, что пришлось ему пережить на своем скорбном крестном пути.

Получил письма из корпуса; всюду вступили в должности выбранные начальники; у нас в 70 и 18 дивизиях эта процедура прошла еще достаточно разумно, но рядом творятся всякие безобразия; в артиллерии старых дивизионеров посадили коренными ездовыми (самая трудная служба), ротных командиров назначили кашеварами и уборщиками нечистот. Где-то южнее были случаи продажи нашими товарищами немцам своих пулеметов и орудий. Чудовищно все это, но при наших товарищах, к ужасу, не невозможно.

2 Декабря

По сведениям союзных миссий немцы уже увезли с нашего фронта около сорока дивизий. Союзникам скоро придется на собственной шее испытать последствия своей близорукости, позволившей разложиться и погибнуть нашей армии.

Выбиваюсь из сил в попытках достать билеты для проезда на юг; надо заплатить большие комиссионные, а денег нет. Все стремления направлены к тому, чтобы уехать куда угодно, во только подальше от Петрограда; фронт как-то поблек в памяти; вспоминаю о нем, как о далеком покойнике.

Брат горничной семьи генерала К., солдат какой-то артиллерийской бригады с очень длинным номером, только что дезертировавший с фронта, хвастался сестре, что ему перепало несколько сот рублей от дележки суммы, полученной его батареей с немцев за проданные им орудия; когда сестра (лично мне это рассказывавшая) стала его ругать за такую мерзость, то он несколько смутился и возразил: «чего же было свое терять, когда соседи продали и разделили; чем мы хуже?»

При таком скотском мировоззрении возможны самые невероятные мерзости.

По городу ползают пущенные кем то слухи, что вся работа большевиков направлена в пользу восстановления у нас монархии, и что таково приказание Вильгельма; многие охотно верят этой нелепости.

3 Декабря.

Троцкий заявил, что ввиду начатой против них борьбы, они дают месяц, чтобы одуматься, а затем переходят на систему настоящего террора и введут гильотину для всех врагов народа. Крепко, но по крайней мере определенно и не воняет дряблостью.

В Петроградском гарнизоне началось антибольшевистское движение; поздненько спохватились товарищи присяжные охранители завоеваний революции. Использовав гарнизон для свержения Керенского, комиссары отлично учли ту опасность, которую представляли эти распустившиеся и привыкшие уже свергать правительства войсковые части; они ввели в Петроград латышские полки и после этого начали понемногу гнуть товарищей. Особенно не нравится новое положение Семеновцам, Преображенцам и Волынцам, игравшим до сих пор роли первых революционных любовников.

Большевики уже начали решительную игру, указав войскам Северного фронта, требующим смены, что таковая вполне возможна при помощи частей Петроградского гарнизона, все время стоящих в тылу и не нюхавших еще пороха.

4 Декабря.

Немцы предлагают комиссарам купить у нас оставшуюся у нас материальную часть и боевые запасы. Приехал с южного фронта полковник М.; разговаривал с ним по поводу июньского наступления; он согласен с моим мнением, что наступление было крайне несвоевременно, безнадежно и сыграло весьма серьезную роль в усилении в войсках большевизма. Спросил у него, можно ли было у них рассчитывать на поддержку частями войск Корниловского выступления; оказалось, что так же, как и у нас на фронте, — нет, нельзя было.

Очевидно, что мы, строевые начальники северного фронта, были правы, считая это выступление совершенно безнадежным и несвоевременным; его надо было делать или ранее июньских авантюр, или же попозднее, когда массы познают, что такое большевизм.

Вечером выпущены бюллетени о заключении перемирия, о приезде в Брест Кюльмана и Чернина и о выезде туда же Троцкого.

В пять недель большевики обделали одно из крупнейших событий текущего века, сбросили с боевых счетов 10 миллионов русских штыков и развязали немцам руки на всем восточном фронте.

Союзникам предстоит горячая баня и только помощь американской техники может их спасти; один из моих сегодняшних собеседников высказал мысль, что Брестское перемирие может быть гибельно и для самих немцев, так как известие о том, что русские прекратили воевать и будут пользоваться всеми благами мира может вредно отразиться и на воинственности настроения германских войск.

По городу все шире распространяются слухи о предстоящем восстановлении монархии; думаю, что здесь прежде всего сказывается затаенное желание большинства пришибленных «завоеваниями революции» обывателей, которые, под ужасом всего переживаемого, забыли все, чем прежде попрекали Царский режим, и готовы целовать вновь появившегося городового, если бы он воскрес.

5 Декабря.

Все время идет редкая перестрелка, продолжается грабеж винных погребов; около Биржевого моста воздух напоен запахом шампанского от разгромленных складов, бывших под зданием биржи; вечером впечатление такое, как будто бы находишься на фронте и идет перестрелка секретов. Большевики приняли суровые меры против винных погромов, но пока бессильны с ними справиться; на этой почве происходят острые конфликты между солдатами гарнизона и красноармейцами.

Петроград сейчас залит дезертирами и всевозможными отбросами фронта, торгующими, жиреющими и благоденствующими.

Вечером по городу распространилось сенсационное известие о занятии японцами Владивостока и о предъявлении союзниками какого-то ультиматума. Занятие Владивостока может иметь огромное значение для спасения всего Приамурья от распространения там большевизма; природного большевизма там быть не может, но опасен большевизм привозной, специфически городской, подслоенный каторжными и хулиганскими элементами.

Что же касается ультиматумов, то в данном случае союзнички не на тот крест молятся; хоть бы теперь пора мистерам и мусью разглядеть, с кем приходится вести дело.

6 Декабря.

Получил письмо из корпуса; демократизация и развал летят там бешеным темпом. Товарищи заняты преимущественно торговлей; немцы платят за съестные припасы и за мыло огромные цены (кто-то из телефонистов штаба 70 дивизии получил золотые часы в обмен за два куска мыла).

Комиссары объявили войну Украине; быть может, на этом они расквасят свои морды; украинцы, как в 70 дивизии, так и в частях 21 корпуса (почти целиком украинизированного) резко выделялись среди остальных товарищей своей разумностью и уравновешенностью и держались особняком, не поддаваясь большевизму; одно время я даже думал основать на них закрепление порядка в 70 дивизии, но по революционной неопытности ждал разрешения и опоздал; надо было, не ожидая никаких разрешений, украинизировать полки, и тогда наверно они удержались бы (хотя бы потому, что тогда я не получил бы для дивизии те ужасные хулиганские пополнения, которые гноем залили дивизию в августе и сентябре).

По тому, что я видел в частях, имевших преимущественно состав из украинских губерний, думается, что никакого народного сепаратизма у хохлов нет; это учение городское или зарубежное и для интересов России безопасное.

Казаки шевелятся; получено известие, что Каледин занял Ростов и разгромил тамошних большевиков; с этим именем связывают большие надежды; говорят, что это человек идеи, твердый, решительный, способный на подвиг; дай Бог, чтобы это было так; хочется хоть где-нибудь искать просвета и надежды.

Объединенная Украина и казаки могут сыграть решающую роль в деле спасения России; только бы не рассорились, по славянскому обычаю, из за каких-нибудь мелочей и не забыли, что сейчас главное свалить большевиков.

Местная анархия в Петрограде разрастается; синодик разгромов, грабежей и всевозможных насилий ширится. Большевики объявили осадное положение — довольно смешной с их стороны жест (должно быть отрыжка старых времен, когда объявление этого положения считалось ultima ratio для прекращения всяких беспорядков); вед осадное положение это отмена законных гарантий и установление крутой военно-административной диктатуры, ну а что же установлено большевиками с конца октября, как не самая дикая диктатура, во много раз крепче и беспардоннее любого осадного положения прежнего времени.

Интересно также, какими силами располагают сейчас комиссары для обуздания революций, Керенским и ими сугубо распущенных товарищей; пока что — только латышскими полками, которые со смаком и с холодной жестокостью расправляются со своими недавними господами и хозяевами; помогает комиссарам и посеянная ими вражда между солдатами и красноармейцами. Отдувается же за все ошалевший от страха и наведенных новой властью порядков обыватель.

7 Декабря.

Стрельба и погромы, несмотря на все комиссарские угрозы продолжаются; измываюсь в попытках достать билеты для проезда на Кавказ; хочется удрать всей семьей; все вещи отправили в Новороссийск. Бесконечное стояние в разных очередях и хвостах выматывает все силы, но за то приучает к терпению.

8 Декабря.

Ответ украинской рады большевикам великолепен: что ни словечко то перл хохлацкого остроумия и злой удар по заправилам Смольного; в то же время видно, что авторы не лишены понимания наличной обстановки и чувства разумной государственности. Хорошо бы Репину написать картину на тему «ответ Украинской Рады Смольному». Характерно то, что в ответе подчеркнуто, что Украина стремится к федерации, а не к самостийности.

Сейчас самое опасное это вмешательство украинцев австрийской ориентации, что несомненно будет поощряться немецким командованием, коему не с руки все, что может свалить его петроградских ставленников.

Наконец то, газеты подняли животрепещущие вопросы о грядущем голоде, о неизбежном при принятом большевиками курсе экономическом крахе и о катастрофическом состоянии транспорта со всеми вытекающими из сего последствиями. Этим специально занялась «Новая Жизнь»; ее сводки дают ужасные картины того, что творится на Руси: товарищи на железных дорогах творят великие безобразия, избивают служащих, и дороги корчатся в последних судорогах. Заводы и фабрики постепенно закрываются, ибо никакая производительная работа невозможна при современных расценках и при ничтожной работоспособности. Одна из петроградских фабрик, занимавшаяся во время войны постройкой деревянных частой для аэропланов, захотела перевести свои деревянные мастерские на выделку ходовой мебели; после выделки первой, партии обыкновенных письменных столов, стоивших прежде 40—45 рублей, произвели подсчет себестоимости и оказалось, что материал и работа стола обошлись в 1800 руб.

И так везде и во всех отраслях производства.

9 Декабря.

Верхопрап Крыленко не на шутку собрался воевать с Украиной. Троцкий объявил, что им дано разрешение формировать особые отряды из военнопленных, сочувствующих углублению русской революции и диктатуре пролетариата; несомненно эта попытка направлена к образованию особых частей, чтобы справляться с непокорными товарищами. Товарищ Троцкий торопится и не боится делать то, что боялся сделать товарищ Керенский.

Вообще по всему тому, что говорят в Главном Управлении Генерального Штаба про работу военного комиссариата, очевидно, что комиссары понимают, что товарищи были хороши для того, чтобы свалить старую власть, но что надо возможно скорее завести свои специальные большевистские части и на них опереть свое влияние. Троцкий отлично сознает, что приходить час, когда надо иметь надежные скорпионы, чтобы погонять и обуздывать эти слишком разошедшиеся звериные кучи; латышей едва хватает для Петрограда.

10 Декабря.

Судя по газетам, на юге образовался новый внутренний фронт и началась настоящая война; туда спешно отправляются части красной гвардии; комиссары убивают одновременно двух зайцев, так как этими отправками очищают Петроград от наиболее активных и опасных элементов. Пытаюсь достать какие-нибудь товарищеские документы, чтобы пробраться на юг, так как при данной обстановке открытый проезд с документами на командира корпуса, генерала и барона совершенно не возможен; так говорят все пробравшиеся с юга к своим петроградским семьям. Красноармейцы отправляются на юг с воинственными манифестациями; они еще не ошпарены впечатлением войны.

Идет приготовление общественного мнения и петроградского населения к подошедшему уже вплотную продовольственному краху со взваливанием всей вины на буржуев и на старый режим. Большевики в объяснениях вообще не стесняются: ведь объявили же они, что пьяные погромы последних дней организуются кадетской партией с целью ухудшить общее положение и использовать для контрреволюции пьяное настроение толпы. Ведь говорил же Троцкий, что, если Учредительное Собрание пойдет на непочетный для России мир, то большевики уйдут из собрания и пойдут против него. Разве слова теперь к чему-нибудь обязывают.

Пока что несомненно только то, что к нам пришел Царь Голод, а с ним экономический и промышленный крах.

11 Декабря.

Первый день, прошедший без новых декретов; или материал для них истощился, или южные события слишком отвлекли внимание комиесаров.

По части продовольственного кризиса комиссары призывают рабочих справиться с ним «своими средствами»; как сие понимать в обращении к рабочим не поведано, но, при выяснившемся уже арсенале большевистских способов, средства должны быть весьма решительные и для нас буржуев, контрреволюционеров и старорежимников достаточно колючие.

В газетах сообщается о занятии Харбина китайскими войсками и помещена грозная телеграмма Троцкого, посланная им в Харбин, об аресте там всех, способствовавших этому событию русских властей. Товарищи комиссары, самым бесцеремонным образом тяпающие по головам всех попавших под их лапу русских, вообразили, что право этого тяпания распространяется чуть ли не на весь мир, Троцкий не соображает, что если Харбин занять китайцами, то кто же из его комиссаров или сподручных окажется в состоянии произвести требуемый им арест.

12 Декабря.

Сообщение с югом прекратилось; решил пробираться на Дальний Восток; весь вопрос в том, как добыть средства на дорогу; все наши несчастные сбережения мы по чувству долга обращали в военные займы, погибшие под декретом большевиков.

Голод надвигается во всю, так как Украина и Дон остановили весь подвоз с юга; остаются только далекие запасы хлеба в Сибири, но как их подать при хромающих на все колеса железных дорогах? Большевистский режим, распуская все низы, уничтожает даже надежду на то, что грядущее Учредительное Собрание окажется в состоянии восстановить какой-нибудь порядок.

13 Декабря.

Получил в Главном Штабе последние воспоминания об Императорской России — звезды и ордена за время этой войны; прежде была бы радость, а теперь только одна горечь всего пережитого.

Официально объявлено, что подвоз хлеба из Сибири и с юга прекратился, а потому надо ожидать настоящего голода «со всеми его последствиями»; не надо быть пророком, чтобы догадаться, что все эти последствия обрушатся на нас, так как товарищи голодать не хотят. Сейчас голод даже с руки большевикам, ибо оставаясь повелителями распределения наличных и притекающих запасов продовольствия, они владеют средством привлечения к себе единомышленников и вольных и невольных прислужников, несравненно более сильным, чем декреты, пропаганда, убеждения и т. п. «Хочешь быть с нами, дадим есть а не хочешь— пеняй на себя», таков сейчас лозунг большевистской политики по отношению ко всему населению. А ведь ради прокормления семьи и просящих есть детей к большевистским ногами, склонятся очень многие непреклонные при других обстоятельствах шеи.

Остановка многих заводов и фабрик увеличивает толпы безработных и бродяг. Невеселые впереди перспективы.

14 Декабря.

Газеты наполнены перечнями грабежей и убийств в городах и беспорядков и разгромов, учиняемых товарищами на железных дорогах. Объявлено, что хлеба в Петрограде осталось на пять дней и что на восток посланы особые отряды добывать хлеб и продвигать его к красной столице.

Вспоминается проклятие Петрограду раскольников, гибших при Петре Великом на работах при осушке здешних болот, и их предсказание, что «через два ста лет быть этому проклятому месту пусту».

15 Декабря.

Сегодня узнали, что большевики заняли все частные банки и объявили их национальной собственностью; в городе по этому случаю полная паника, так как многие, боясь держать ценности дома, положили их в сейфы и теперь разом потеряли все.

Лично я всегда был настроен против банков и считал их жадными пауками и родителями всевозможных спекулянтов и узаконенных грабителей, но принятая большевиками мера бьет по всем без разбора и погубит только Россию; не нам корчащимся в анархии и нищете, предписывать миру столь сногсшибательные новшества да еще по финансовой части; эксперименты в экономике во много раз опаснее таковых же в политике, ибо экономические волны распространяются глубже, дальше, проникают больше во внутрь и разводят за собой массу мелких зыбей и волнений. Особенно остро разразился над обывателями декрет о реквизиции всех металлических ценностей, находящихся в сейфах; спокойно чувствуют себя только те ловкачи, которые во время перевели свои капиталы заграницу.

Сегодня же объявлено о прекращении выдачи пенсий и о разрешении всем офицерам старше 43 лет выйти в отставку.

Французы просили вернуть им только что присланные нам двести орудий, но получили отказ.

16 Декабря.

Положение офицеров, лишенных содержания, самое безвыходное, а для некоторых равносильное голодной смерти, так как все боятся давать офицерам какую-нибудь, даже самую черную работу; доносчики множатся всюду, как мухи в жаркий летний день и всюду изыскивают гидру контрреволюции.

Придет время, и недолго его ждать, когда все, радующиеся нашему офицерскому несчастью, сами восплачут и возрыдают.

Сегодня объявлено, что если подвоз хлеба прекратится, то буржуи будут лишены и тех 3/8 фунта, которые им выдают; это распоряжение равносильно огульному присуждению к голодной смерти. Вот тебе и egalite, над которой захлебывалась наша интеллигенция.

17 Декабря.

Манифестация по поводу заключения перемирия, причем приказано показать во всем блеске мощь российского революционного пролетариата. На улицах можно было обозревать великолепнейшие коллекции самых хулиганских рож и каких-то человеческих обмылков, ползавших по петроградским стогнам во всеоружии красного тряпья разных размеров. Несмотря на все административные и спиритуальные вспрыскивания, настроение толпы серо-слизкое и совсем нерадостное; думаю, что у большинства еще не совсем исчез стыд, или, вернее сказать, его остатки, за совершенное и совершаемое.

Временами между манифестантами проявлялась пугливость стада, делающего что-то не совсем хорошее, и еще не отрешившегося от старой привычки трусливо ждать неизбежного за то нагоняя и вздрючки; при малейшем гаме, а тем более при случайном выстреле, толпа с воплями рассыпалась и бросалась прятаться по подъездам и воротам, а вооруженные натопорщивались и начинали стрелять вверх.

На сии процессии взирали, — не знаю с каким чувством, — почетные гости на этом позорище не только России, но и всей цивилизации, мирные послы Вильгельма Кейзерлинг, Мирбах и Ко., осчастливившие Петроград своим посещением.

Немцам, строящим свое благополучие на славянских костях, или, по их выражению, на славянском навозе, должно быть было радостно видеть, до какого разложения дошел их восточный сосед.

18 Декабря.

В Главном Управлении Генерального Штаба сообщили, что вчера вечером в заседание демобилизационной комиссии приехали Крыленко, Ленин и Троцкий и заявили, что положение с миром почти безнадежно, так как немцы наотрез отказались признать принцип самоопределения народов; поэтому совет народных комиссаров считает необходимым во что бы то ни стало восстановить боеспособность армии и получить возможность продолжать войну.

Представители Генерального Штаба заявили, что восстановление боеспособности существующей армии совершенно невозможно, и что единственный исход это переход немедленно на добровольческую армию небольшого размера, содержимую на принципе строжайшей военной дисциплины.

Крыленко с этим принципом согласился, но при условии, что добровольцы должны принадлежать обязательно к их партии.

Твердость немецкого положения показывает, что они учли развал нашей армии и понимают отлично, что, что ни делай теперь комиссары, все равно русские воевать уже не могут. Комиссары же хорохорятся только для виду, а, может быть, и потому, что, как говорят, Смольный получил какие-то определенные требования от своих заграничных единомышленников о необходимости продолжать войну для разрушения немецкого империализма, до тех пор пока немецкие товарищи не усилятся настолько, чтобы заставить свое правительство с ними считаться.

Над офицерами совершили последнее надругание, лишив их семьи всякого содержания и сделав это без всякого предварения; в довольствующих учреждениях сегодня происходили потрясающие сцены, так как некоторые жены и вдовы приехали из пригородов на занятые деньги и им не на что вернуться домой, где сидят некормленые дети; положение многих такое, что в управлении воинского начальника писаря не выдержали и, забыв про контрреволюцию, собрали между собой некоторую сумму денег и роздали наиболее нуждающимся.

19 Декабря.

Сегодняшний тон «Правды» подтверждает, что между немцами и большевиками пробежала черная кошка; газета наполнена горькими упреками по адресу империалистических немецких генералов, тормозящих заключение мира; очевидно, Смольному предъявлены такие требования, что даже тамошние диктаторы не в состоянии на них согласиться.

Верхопрап Крыленко выступил на митинге товарищей в Морском манеже и показал там всю свою настоящую подоплеку; его речь — это рекорд подлой злобы против офицеров, бесшабашного хвастовства завистливого неудачника, пробравшегося наконец в люди, и великого убожества мысли и собственного внутреннего содержания; это какая то сгущенная квинтэссенция классовой ненависти интеллигентного разночинца, изжившего свою молодость в едкой атмосфере неудовлетворенной жадности, злобной ненависти, ко всему, что выше, лучше и счастливее и зависти; должно бить тяжелая учительская лямка большевистского Главковерха здорово его исковеркала и сделала из него настоящее уксусное гнездо.

Депутация офицерских жен целый день моталась по разным комиссарам с просьбою отменить запрещение выдать содержание за Декабрь; одна из представительниц, жена полковника Малютина спросила помощника военного комиссара товарища Бриллианта, что же делать теперь офицерским женам, на что товарищ со столь ослепительной русской фамилией, сквозь зубы процедил: «можете выбирать между наймом в поломойки и поступлением в партию анархистов».

20 Декабря.

Прочитал в газетах, что в Томске образуется автономное управление Сибири под главенством Потанина; порадовался этому известию, так как уверен, что настоящие кондовые сибиряки большевизму не поддадутся и сумеют отстоять от него свою Сибирь. Встретил есаула Перфильева который сообщил, что среди сибиряков идет секретная организация и отправка в Сибирь офицеров и сохранившихся солдат, чтобы потом сразу образовать Уральский фронт и положить предел распространению большевизма на восток. Совершенно неожиданно получил предложение от Главного Управления Генерального Штаба ехать на Дальний Восток для временного исполнения должности военного агента в Токио. Несмотря на всю завидность этого предложения, дающего мне возможность на законном основании удрать из Петрограда и получить даровой проезд, отказался, так как неудобно принимать какие-нибудь назначения от Главного Управления, сидящего между двумя стульями. Вечером у меня был М., называл Дон Кихотом и уговаривал согласиться, как для себя лично, так и ради спасения военной агентуры, которую большевики хотят уничтожить. Я по своему дальневосточному цензу единственный кандидат, которого можно отправить, не вызывая комиссарского подозрения. Но я все же отказался.

Газеты заговорили о неудаче мирных переговоров. Большевистская «Правда» наполнена угрозами по адресу немецких империалистов.

21 Декабря.

Большевики продолжают бить по головам буржуев; даже неудачу мирных переговоров взвалили на этих несчастных козлов отпущения, обвинив их в соглашении с немецкими генералами и во внушении последним неприемлемых для Смольного требований. Большевистский официоз внушительно сообщает, что ввиду задержки в ходе мирных переговоров товарищ Крыленко «отбыл на фронт к своим армиям».

Несомненно, немцы умрут от страха и откажутся от всего своего империализма как только до них дойдет грозная весть, что сам «Наполеону равный» товарищ Абрам, специализировавшийся за время сидения в разных обозах и тыловых убежищах на стратегическом вождении армий, принимает на свою гениальную голову руководство военными действиями и становится во главе непобедимых разнузданных банд, продающих врагу свои пушки и пулеметы, и способных только на грабеж населения, да на убийства и измывания над отданными на их произвол офицерами.

Конечно, вся эта комедия проделывается по взаимному соглашению с немцами для того, чтобы постепенно подойти к неизбежности принятия немецких условий; ведь и Троцкий, и Крыленко знают, что армия воевать не может, и направляют свои воинственные громы только для одурачения населения.

22 Декабря.

Меня усиленно убеждают согласиться на японскую командировку, затянуть, насколько возможно, разгром большевиками нашей военной агентуры. Щ. и другие сослуживцы считают, что было бы глупо отказаться от такой возможности, которая ни к чему не обязывает, так как с момента выхода из сферы власти комиссаров, откроется возможность и получить полную свободу действий; это даже будет очень эффектно удрать из под большевистской лапы за большевистский же счет. Один из народных комиссаров Склянский упорно настаивает на том, чтобы или уничтожить военных агентов совсем, или временно заменить их партийными работниками (он тоже не расчухал, что никто его партийных работников и на границу к себе не пустит).

Обещал подумать и завтра пойти в Главное Управление для окончательной там ориентировки и решения.

В виде очередной бутафории большевики грозят объявить немцам священную войну и призвать к оружию все мужское население. Все это сказки для детей младшего возраста, ибо комиссары знают, что при всей их аракчеевской решительности они не чудотворцы и воскресить умершую русскую военную мощь они не в силах; да и не для этого они присланы сюда немецким генеральными штабом.

23 Декабря.

Ввиду полной невозможности пробраться на юг, даже по Волге, пошел на уговоры своих друзей и дал свое согласие на командировку меня в Японию; иного способа уехать из Петрограда и вывезти свою семью у меня нет. Сегодня узнал, что причиной увольнения большевиками наших военных агентов в Лондоне, Риме и Tокио явилась присылка Ермоловым, Энкелем и Яхонтовым телеграмм с изложением чувств негодования по поводу захвата власти большевиками; телеграммы эти попали в руки комиссаров и очень усложнили и без того корявое положение Главного Управления, продолжающего вести еще все официальные сношения с союзными миссиями и в то же время исполнять распоряжения военного комиссариата. Представители союзных миссий продолжают бывать в Управлении и даже очень хлопочут о получении русских орденов согласно ранее имевшихся на этот счет предположений; Главный Штаб занят разверсткой этих орденов и при мне там был разговор о какой-то замене орденов старшими для одного из японских генералов и для нескольких французских и итальянских офицеров. Все эти награждения проводят задним числом, как бы за время состояния Военным Министром Генерала Верховского. Военный Комиссариат, очевидно, об этом знает, так как всюду сидят его комиссары, но смотрит на все это сквозь пальцы. Характерная Российская каша: большевики заключают мир с немцами и плюют на союзников, а союзные миссии приходят в Главный Штаб за получением русских орденов.

24 Декабря.

Сильный мороз и снежная метел; ко мне заходили солдаты, приехавшие с фронта, поздравить с наступающим праздником (как будто бы может быть какой-нибудь праздник при теперешней обстановки; рассказали, что на фронте совсем тихо в ротах остались только те, кому идти некуда или не охота возвращаться домой — человек по 20—25 в роте; это сразу облегчило продовольственный вопрос, и едят сейчас на фронте обильно и хорошо.

В городе распространился слух, что Крыленко решил объявить священную войну всему миру. Положение народных комиссаров сейчас очень неважное: совершили самые отборные подлости, отдали на поругание все национальные святыни, сманили на свою сторону товарищей, суля им немедленный мир, а вместо этого и на внешнем фронте что-то не клеится, да и в самой стране получились новые внутренние фронты, где придется воевать и воевать серьезно, ибо оттуда поднимается волна на уничтожение комиссародержавия и большевизма.

25 Декабря.

Печальное, небывало грустное Рождество; сидим во мраке; электричество дают вечером от 9 до 10 часов, а свечи не по карману. Праздничное довольствие выразилось в даче еще одной восьмой фунта хлеба.

Вспоминается прошлое Рождество среди частей 70 дивизии, в расцвете боевых надежд, когда такой близкой казалась возможность скорой победы над врагом, когда и в мыслях не могло быть, что придется встречать следующее Рождество в такой ужасной обстановке.

26 Декабря.

Был в Главном Управлении у генерала Рябикова, ведающего всей агентурой; он сообщил, что принципиально моя командировка решена, но надо как-нибудь получить согласие военных комиссаров, в каком направлении дело сейчас и ведется. Управление Генерал-квартирмейстера пока еще держится по старому, ведет все заграничные сношения.

Все концы приходится делать пешком, так как трамваи не ходят; утром натыкаешься иногда на трупы убитых ночью или на лужи крови; по последним все проходят также равнодушно, как если бы это были лужи воды. По утрам на улицах бредут массы офицеров в штатском, самом разношерстном одеянии; сегодня попался один в наспех перешитой женской шинели и в папахе с выпоротым галуном; из под шинели торчали высокие сапоги.

27 Декабря.

Утром вышли разрешенные большевиками газеты; содержание — обычный винегрет из воплей эсеров об Учредительном Собрании и из пережевываний вопроса о заключении мира. Заходил приехавший с фронта телефонист 70 дивизии; говорит, что сейчас в частях стало совсем сносно, ибо самые отъявленные трусы и шкурники дезертировали, а главные и наиболее едкие агитаторы устремились или в Петроград, или домой в надежде, сделать там большевистскую карьеру и проскочить в комиссары; на фронте же остались наиболее инертные и по сути спокойные солдаты; войны нет, службы нет почти никакой, кормят сносно, деньги дают, чего же еще больше желать. Когда уходили по домам, то растаскивали полковые запасы (делили «чихаусы»), а часть обозных и артиллеристов уехали на долгих, запрягши в казенные повозки облюбованных и сохраненных лошадей.

28 Декабря.

Был у Управляющего Военным Министерством генерала Н. М. Потапова (мой сослуживец по Л. гв. 3 артиллерийской бригаде); по внешности все по старому, тот же кабинет начальника Генерального Штаба, тот же секретарь, тот же порядок приема.

Не завидую я всем, застигнутым большевизией на петроградских постах и вынужденным продолжать работу и тянуть ставшую каторжной лямку в надежде, что случится какое-то чудо; это не служба, а какой-то мрачный и невыносимый винегрет из уступок собственной совести, компромиссов, ухищрений, выторговываний, подделываний под тон комиссаров, в надежде спасти хоть какие-нибудь осколки здорового старого.

29 Декабря.

Нас перевели на ¼ фунта хлеба; спасаемся только картофелем, но и тот дошел до 30 руб. за пуд, да чтобы его достать приходится с 2—3 часов ночи становиться в хвосты и отчаянно мерзнуть. По сведениям газет, во многих частях России начался свирепый голод, а в Туркестане убивают стариков. Здесь начинают чертобродит именующие себя анархистами, а в действительности отборные подонки тюрьмы и хулигашцины.

Приехал мой бывший начальник штаба корпуса полковник Беловский; по его словам, никакой армии нет; товарищи спят, едят, играют в карты, ничьих приказов и распоряжений не исполняют; средства связи брошены, телеграфные и телефонные линии свалились, и даже полки не соединены со штабом дивизии; орудия брошены на позициях, заплыли грязью, занесены снегом, тут же валяются снаряды со снятыми с них алюминиевыми колпачками (перелиты в ложки, подстаканники и т. п.). Немцам все это отлично известно, так как они под видом покупок забираются в наши тылы верст на 35—40 от фронта; наших товарищей немцы к себе не пускают, держат их в струне и позволяют торговать только у особо поставленных рогаток. Видел бывшего командира 27 корпуса ген. Кузьмина-Караваева, только что приехавшего из Тифлиса от Главнокомандующего Кавказской армией; ехать сейчас, по его словам, хуже всякой каторги; он сам видел нескольких пассажиров, в том числе двух дам, которые были втиснуты в разрушенные уборные, завалены там солдатскими вещами, и ехали так 10 дней, покупая дорогой ценой приносимую им товарищами воду.

Беловский, между прочим, рассказывал, что оставшийся в последнее время корпусным комиссаром старый солдат приходил к нему по вечерам и тихонько шептал на тему, что теперь все спасение в том, чтобы Царя назад вернуть.

30 Декабря.

Всячески, но пока бесплодно пытаюсь достать себе не внушающие подозрения документы, чтобы, при неуспехе комбинации с японской командировкой, пытаться пробраться на юг; ругаю себя за малую революционную опытность: надо было еще при старом корпусном комитете и комиссаре заручиться несколькими бланками за печатями; можно было достать тоже и из армейского комитета.

31 Декабря.

Последний день рокового для России года; за этот год прожиты многие сотни лет, а результаты его отразятся на жизни многих десятков грядущих поколений. Сидим в самом мрачном настроении, так как все попытки достать необходимые для отъезда документы провалились.

Черноморский флот разразился зверским истреблением своих офицеров. Большевики хорошо понимают, что на их пути к овладению Россией и к погружению ее в бездну развала, ужаса и позора главным и активным врагом их будет русское офицерство и стараются во всю, чтобы его истребить.

Через ¼ часа перелезаем в Новый год; несмотря ни на что, хочется на что-то надеяться, но пусто отзывается это в сердце; слишком мрачны и неприкрашены те пучины русской действительности и те звериные инстинкты водителей темных масс русского народа, которые «обло, стозевно, лаяй и иский кого бы поглотити» вылезли наружу и своим гноем залили все прошедшее и погубили всякие надежды на будущее.