Арин Олег Алексеевич/Россия на обочине мира/Часть IV./Глава шестая. Россия в Восточной Азии: не ошибиться в стратегии

Россия на обочине мира
Часть IV. Стратегические перспективы России в Восточной Азии

автор Арин Олег Алексеевич


Содержание

Глава шестая. Россия в Восточной Азии: не ошибиться в стратегии

Российские специалисты по “АТР”

Российские специалисты по “АТР” делятся на две неравные группы: на многочисленных оптимистов и на единичных реалистов-скептиков. Правда, первая группа в свою очередь делится еще на две подгруппы: на оптимистов-объективистов и на “если-оптимистов” или лучше “еслибистов”.

Разница в следующем. Оптимисты-объективисты исходят из того, что “экономическая интеграция России в АТР - объективный процесс (подч. О.А.), находящийся на начальном этапе приближения к зоне свободной торговли государств с разным уровнем экономического развития”[1]. В качестве аргументов они обычно приводят, с одной стороны, “доказательства” интеграционных процессов в “АТР”, например, в зоне стран АСЕАН, совершенно не отдавая себе отчета в сущности интеграции, с другой - информируют о несметных богатствах Восточной Сибири и Дальнего Востока. И то, и другое, по их мнению, неизбежно должно “соединиться” и даже образовать некий “мост” между Востоком и Западом. Не случайно многие из оптимистов-объективистов являются сторонниками концепции “Евразии”. Так, например, С. М. Рогов совершенно серьезно пишет: “Россия как евразийская держава может стать связующим звеном между ЕС и АПЭК, что позволит резко ускорить формирование глобального рынка”[2]. Если многие сторонники конструкции идеи “Россия=мост между Азией и Европой” исходят из “Евразийства” как культурологической концепции, призванной обосновать “мессианскую” роль России в мире, то С. М. Рогов опирается как бы на объективно формирующуюся новую структуру международных отношений, состоящую из Общего рынка, НАФТА и АТЭС. При этом утверждается что, дескать, ВНП двух последних блоков почти одинаковые. Во-первых, сама по себе данная структура - нонсенс, поскольку США входит и в НАФТА, и в АТЭС. Во-вторых, подсчет ВНП АТЭС без США на основе реальной покупательной способности (РПС) местной валюты, уравнивающий АТЭС с НАФТА, является абсолютно некорректным. КНР в этом случае уже сейчас становится второй экономической державой мира. Тогда надо пересчитывать по этому же принципу ВНП всех стран и тогда, не исключено, и Бангладеш попадет в разряд великих держав. С. Рогов, видимо, не знает, что Мировой банк начал пользоваться этим РПС специально для КНР, чтобы “доказать”, что Китай не “развивающаяся держава”, а вполне развитая, и потому ей не полагается соответствующих льгот при займах и прочих аналогичных вспомоществованиях. С другой стороны, РПС имеет значение не с точки зрения места страны на международной арене (там важна “номинальная масса”), а с точки зрения внутриполитической стабильности. И поэтому подобные калькуляции и построения “полюсов” на этой основе могут вводить только в заблуждения и искажать реальный мир на международной арене.

Кроме того, если бы сторонники “моста” подсчитали, сколько будет стоить его строительство, одновременно соотнеся эту сумму с Российским бюджетом и вообще с экономическими возможностями РФ, думаю, что цена их теории быстро бы скатилась до нуля. Однако она несколько бы поднялась, если бы они предложили реальный проект построить “мост” хотя бы между Приморьем и Сахалином.

Следует оговорить, что представители этой группы обычно не являются специалистами по странам “АТР”, а обращаются к этому региону в контексте исследования более широких проблем международных отношений или внешней политики России.

Еслибисты, наоборот, состоят из специалистов по конкретным странам Восточной Азии (иногда Австралии, но никогда, скажем, по такой стране “АТР” как Папуа-Новая Гвинея или Тонга). Они, конечно, лучше знают конкретную ситуацию в этом регионе и многие из них хорошо осведомлены об обстановке на РДВ. А поскольку реальность такова, что не позволяет России “занять достойное место в экономике АТР”, они постоянно предлагают изменить эту реальность по принципу “если бы”. Если бы сделать то-то и то-то на Дальнем Востоке, тогда мы “интегрируемся” в этот “АТР”[3].

Потрясающий вариант еслибизма представлен в одной из книг М.Л. Титаренко “Россия лицом к Азии” (М.:Республика, 1998). Хотя эта книга не является научным исследованием (она составлена в основном из политизированных докладов на международных конференциях), тем не менее, она может ввести в заблуждения неискушенного читателя рядом утверждений, не имеющих реального основания. В качестве примера достаточно привести всего лишь один пассаж, чтобы убедиться в этом. Автор пишет: “По мере интеграции России в экономику АТР, дальнейшего развития внешней торговли стран Северо-Восточной Азии (СВА), реализации Туманганского проекта (по-корейски) или Тумэньцзянского (по-китайски) проекта Приморье может стать сопоставимым с Сянганом (Гонконгом) гигантским торгово-промышленным комплексом и транспортно-транзитным центром, обеспечивая перевалку товаров из СВА в Западную Европу и Центральную Азию” (сс. 60-61).

В аналогичном ключе группа авторов из ИДВ РАН, видимо, под влиянием своего директора точно также вполне серьезно пишет о Тумэньцзянском проекте и “Кольце Японского моря”, “предполагающих сильные ролевые функции восточных территорий России”[4]. Уже упоминавшийся И.Н. Коркунов ожидает большой активности потенциальных инвесторов не только в связи “с достижением практических договоренностей о реализации Программы развития бассейна р. Тумэньцзян”, но и в связи с поставками энергоресурсов (нефти, газа, электроэнергии) в Китай, - тема, обсуждавшаяся в ходе визита Б.Н. Ельцина в КНР в октябре 1997 г.[5].

У меня складывается такое ощущение, что все пишущие о названных проектах просто не представляют реальную ситуацию, сложившуюся вокруг “Тумангана” (корейское звучание китайского слова Тумэньцзян) и “Японского кольца”, не представляют, помимо сложностей, связанных с позицией КНДР, какие предварительные суммы должна вложить российская сторона, чтобы всерьез рассчитывать на какие-то иностранные инвестиции. Только один “Туманган” потребовал бы несколько миллиардов долларов.

Можно только позавидовать несокрушимости оптимизма еслибистов, поскольку некоторые из них эти многочисленные “если” предлагают десятилетиями[6].

Мне приходится заострять внимание на этих “объективистах” и “еслибистах”, чтобы подчеркнуть, сколь прожектерскими могут выглядеть рецепты наших специалистов, даже не задумывающихся над тем, сколько будут стоить их “рецепты” по оздоровлению РДВ.

Поскольку я участвовал в первоначальных разработках проекта по Тумангану и по “Кольцу”[7] и знаю ситуацию лучше М.Л. Титаренко и И.Н. Коркунова, то могу утверждать, что ни один из этих проектов не может быть реализован до тех пор, пока вся Россия не преодолеет нынешний формационный кризис. И поэтому всерьез об этих проектах и вообще об интеграции России в “АТР” могут говорить люди, для которых сказки являются былью, или люди, которые по каким-то причинам сознательно искажают реальность, в том числе и на Дальнем Востоке.

До каких высот заносит эту группу, свидетельствует одна красноречивая цитата, идею которой, как ни странно, поддерживает немало “ученых”. Ее автор, В.П. Зимонин (между прочим, автор и соавтор аж 60 книг!!!) пишет: “Однако реальные плоды азиатизации Азии может принести только взаимопроникновение китайской, индокитайской, японской, российской и американской культур. Слияние столь многообразных культур, возможно, и будет означать появление азиатско-тихоокеанской цивилизации - стабильной, процветающей, безопасной для остального мира, что благоприятно скажется и на ситуации в других регионах (подч. О.А.)”[8]. Самое удивительное, что такое написал японовед, который просто обязан понимать, что японская культура в принципе не может быть адаптирована ни одной другой нацией или “слита” с другой культурой.

По этой проблеме и “вообще” авторам данной группы не мешало бы ознакомиться с общими теориями международных отношений и прогностическими моделями теоретиков-международников [9], чтобы хотя бы в общих чертах иметь представления о глобальных тенденциях в мире.

Как уже было сказано, реалистов насчитывается единицы и среди них достойно упоминание имя А. Д. Богатурова - автора фундаментальной работы, в которой без иллюзий оцениваются возможности региональной политики России в “АТР” (хотя фактически он анализирует политику России в Восточной Азии)[10].

Его скептицизм основывается не только на представлении о реальной ситуации РДВ, но и на подозрениях в отношении Китая, который “потенциально остается источником самой серьезной геополитической опасности для России” (с.285). К таким выводам автора подводит геополитический анализ, дополненный структурным. На самом деле они являются следствием его политико-идеологической позиции западника американской ориентации, большинство из которых без геополитики и структурного анализа постоянно предостерегают от “стратегического партнерства” с КНР. Богатуров играет на их поле. Он убежден “в исторически взаимоконфликтных отношениях между Россией и Китаем”, что позволяет ему предполагать сценарий “мягкого сдерживания” КНР при опоре “на поддержку США и их партнеров” (с.294).

И все же, несмотря на откровенный проамериканизм и антикитайский подход А. Богатурова (как говорится, имеет право), его анализ места и роли России в “АТР” следует признать наиболее приближенным к реальности, лишенном утопизма и иллюзий, т.е. того, что американцы обозначают одним словом - wishful-thinking (выдавать желаемое за действительное). Теперь попытаюсь сформулировать свою позицию о наших перспективах в Восточной Азии.

Россия на перепутье

Скатывание России с позиции мировой державы - это, безусловно, как сказали бы американцы, “драматическое” событие в нынешней истории международных отношений. Более того, можно сказать, и я не думаю, что это было бы большой натяжкой, что Россия из субъекта международных отношений превратилась в объект этих отношений.

Надо, в конце концов, научиться смотреть правде в глаза. С ВВП в сумме около 450 млрд долл. трудно играть роль мировой державы, если иметь в виду, что наш ВВП ниже уровня ВВП такой, скажем так, не очень великой державы как Ю. Корея (еще раз см. Таблицу 7 ). В какой-то степени на плаву нам позволяет удерживаться тот не очень известный для многих факт, что на внешнюю политику Россия тратит чуть менее одной трети от расходной части нашего бюджета. (Сюда входят затраты на оборону, дипломатическую активность, органы разведки и т.д.). Для сравнения: США на внешнюю политику затрачивают в среднем около одной пятой от расходной части своего бюджета. Но такое состояние не может долго продолжаться, поскольку нарушаются оптимальные пропорции между затратами на внутреннюю и внешнюю политику. Внешняя политика, направленная на поддержание статуса великой державы, в скором времени окончательно нас истощит. И мы, так или иначе, вынуждены будем сократить свою внешнюю деятельность до уровня, реально отражающего наш вес на международной арене.

И этот процесс идет полным ходом, что подтверждается нашей политикой именно в Восточной Азии и именно в сфере безопасности.

Официальные оценки Москвы относительно безопасности в “АТР” практически не отличаются от оценок Вашингтона, Токио или Пекина. И президент страны, и министр иностранных дел РФ неоднократно выражали удовлетворение стабильной и мирной обстановкой в Тихоокеанском регионе, способствующей развитию взаимоотношений между всеми странами.

Если вдуматься в подобные утверждения, то это означает, что Москва признает тот факт, что нестабильная обстановка в “АТР” в годы холодной войны была вызвана действиями Советского Союза. Но как только СССР, еще при Горбачеве, а затем Россия резко сократили свой военный потенциал на Дальнем Востоке и сузили свою зону “безопасности” до границ Российского Дальнего Востока, ситуация в Восточной Азии стала улучшаться в направлении мира и стабильности. Как это ни парадоксально, в таких утверждениях есть своя логика.

Дело в том, что в силу, прежде всего, экономических причин Россия добровольно покинула “поле безопасности” в Восточной Азии, куда входит и ЮВА, совместив политику безопасности с обеспечением национальных интересов по периметру своих дальневосточных границ. То есть, Россия привела свою политику безопасности в соответствие, во-первых, со своими реальными возможностями, во-вторых, с реальными интересами, которые фактически ограничены районами Дальнего Востока. В этом смысле для России единственной зоной “опасности” в настоящее время является Корейский полуостров. Остальные “конфликтные зоны”, которые волнуют США, Японию и КНР, лежат вне сферы национальных интересов России. Кроме того, относительно благоприятное развитие отношений с США, Японией и КНР как бы “снимают” для Москвы и все остальные горячие проблемы безопасности. По крайней мере, на официальном уровне и среди ученых, поддерживающих официальную линию Москвы, не вызывает беспокойство ни военное присутствие США в регионе, ни реформирование американо-японских военных отношений, ни территориальные проблемы в Южно-китайском море и т.д. Если в отношении США такая позиция определяется общим контекстом взаимоотношений между Москвой и Вашингтоном, то относительно Японии подобное благодушие вызвано всплеском активизации российско-японских связей, инициированных “безгалстучной дипломатией” Б. Ельцина.

Итак, внешне, особенно с точки зрения отношений с сопредельными странами в Восточной Азии, ситуация представляется более чем нормальной. Насколько они нормальны, есть смысл перепроверить с помощью категорий национальных интересов и угроз этим интересам, если таковые существуют. Выделим для этой цели так называемые фундаментальные интересы, которые, как известно, не подлежат никаким компромиссам и защищаются всеми имеющими средствами, вплоть до военных. Ограничимся следующими четырьмя интересами: 1) территориальная целостность; 2) политическая независимость или суверенитет; 3) военная безопасность; 4) экономическое развитие.

Существуют ли угрозы названным фундаментальным интересам России на Дальнем Востоке? Пройдемся по всем из них.

Территориальная целостность. На территориальную целостность России официально посягает только одна страна Восточной Азии - Япония, требующая Южно-Курильские острова.

Следовательно, Япония ставит себя в положение стратегического противника России. (В определенной степени сама Москва провоцирует подобную позицию Токио, соглашаясь на существование “территориальных” проблем, в частности в Токийской декларации 1993 г.)

Хотя у меня нет достаточной информации, но исходя из логики стратегии Северной и Южной Кореи, могу предположить наличие намерений с их стороны формирования корейского анклава на территории Приморья. Как мне представляется, и Пхеньян, и Сеул будут содействовать переселению российских корейцев на территорию Приморья из других районов бывшего СССР, всячески помогая им обустроиться. Несмотря на возможное соперничество между северными и южными корейцами за влияние на приморских корейцев, оно тотчас же прекратится после объединения двух Корей. Надо учитывать наличие почти миллионного населения корейцев на китайской территории (Яньбянь-Корейский автономный округ). В настоящее время они не представляют особых хлопот для Пекина, однако, нельзя предугадать поведение китайских корейцев после объединения двух Корей. У Пхеньяна и Сеула, или другой столицы Объединенной Кореи появится большой соблазн воссоединить все эти территории в Великую Корейскую Республику. Хотя стратегические ориентиры этой республики, скорее всего, будут направлены против Японии, тем не менее, они могут затронуть территориальную целостность восточных территорий России. В данном случае я ничего не утверждаю, а предлагаю очень тщательно взвесить эффект миграции российских корейцев в Приморье с точки зрения стратегических интересов России.

Политический суверенитет, под которым я понимаю полную свободу проводить независимую внутреннюю и внешнюю политику. В прямой форме ни одна из стран не угрожает политическому суверенитету России. В то же время необходимо учитывать сепаратистские настроения на Дальнем Востоке, например, в Приморье. Существует три варианта сепаратизма: экономическое, административное и территориальное “отделение от Москвы”. Реализация любого из этих вариантов объективно на руку всем странам СВА, в том числе и особенно США, о чем откровенно пишут и говорят ученые типа Зб. Бжезинского и эксперты из Фонда наследия. Исходя из логики стратегических интересов США, можно предположить, что американцы в той или иной форме (например, материальной) стимулируют подобные сепаратистские настроения.

Военная безопасность. На сегодняшний день не существует прямой военной угрозы РДВ. Более того, даже если бы она существовала, нынешний потенциал, несмотря на его количественное уменьшение, в состоянии выполнять функцию сдерживания любого потенциального противника. По крайней мере, в этом нас убеждают наши военачальники, в том числе и адмирал Куроедов. Но изменение стратегической ситуации, например, в треугольнике США - Япония - КНР, что вполне вероятно, может поставить под вопрос способность наличествующего военного потенциала адекватно реагировать на такие изменения. Фактически сфера безопасности России скукожилась до географического пространства Охотского моря. Россия де-факто больше не является субъектом международной безопасности ни в одной зоне Восточной Азии. Из-за своей непродуманной политики она выпала даже из контекста безопасности на Корейском полуострове. Все нынешние переговоры по коллективной безопасности, в том числе в рамках США - Япония - Россия, которые, в частности, ведут академические круги, в конечном счете, направлены на дальнейшее умаление военно-политического значения России в данном регионе.

Экономические интересы. На данный исторический момент в наибольшей степени разрушена экономика России. В еще большей степени это касается восточных районов. Советник Секретаря Совета безопасности И.Ф. Зайцев приводит такие данные: “Сравнительный анализ данных по социально-экономическому развитию страны, выполненный по 22 важнейшим показателям, характеризующим социальную и экономическую ситуацию, показывает, что Дальний Восток и Восточная Сибирь относятся к числу наиболее отсталых экономических районов страны (наряду с Северным экономическим районом)”[11].

Следовательно, почти каждая составляющая фундаментальных интересов страны на Дальнем Востоке подвергается угрозе той или иной степени интенсивности.

Естественно, наличие таких угроз предполагает адекватные ответные действия с целью их нейтрализации, которые обычно и формулируются в стратегии или доктрине национальной безопасности. Такой доктрины, по крайней мере, формулирующей нашу политику в Восточной Азии, нет. Это не случайно. Проблема заключается в том, что нынешняя власть сама не осознает, какой тип государства она представляет. Именно от типа государства, его идеологии зависят цели, средства и формы внутренней и внешней политики. Для примера можно предложить три типа власти, которые будут совершенно по-разному защищать национальные интересы России на Дальнем Востоке.

Первый тип - сохранение нынешнего варианта власти (фактически это классический ГМК в его русском варианте, чуть ли не дословно воспроизводящий наш вариант начала XX века). При таком варианте “защита национальных интересов” приведет к “передаче” Южно-Курильских островов Японии, усилению сепаратизма на Дальнем Востоке с неизбежным в конечном счете отделением каких-то районов (скорее всего Приморья) от “остальной России”, усиление контроля над экономикой и природными ресурсами Дальнего Востока и Восточной Сибири со стороны западного, японского и китайского капиталов, возможное формирование военно-политического трехстороннего альянса США - Япония - Россия в целях, как предлагает А. Богатуров, “мягкого сдерживания” КНР.

Второй тип - установление авторитарного режима промышленно-монополистической буржуазии (олицетворяет А. Лебедь) с ярко выраженной российско-националистической идеологией. Политика национальной безопасности меняет стратегический вектор (напоминаю: речь идет только о Восточной Азии). “Острова” сохраняются, сепаратизм ликвидируется, военно-политические отношения с США - Японией осложняются, происходит крен в сторону более полного наполнения военным содержанием “стратегического партнерства” с КНР, происходит вспышка экономического развития (=стабилизация) районов Дальнего Востока. Однако все это будет сопровождаться усилением воспроизводства классовых антагонизмов в обществе с неизбежным взрывом классовых конфликтов вплоть до вооруженного противостояния.

Третий тип - приход к власти сил левоцентристской ориентации (олицетворяют Ю. Лужков, Г. Зюганов) и формирование модели, близкой к китайскому варианту. Стратегия национальной безопасности будет совпадать с предыдущим вариантом, за исключением социального аспекта. При таком варианте есть большая доля вероятности избежать социальных конфликтов. Какой из этих вариантов восторжествует в ближайшие годы, до президентских выборов, сказать трудно, что делает бессмысленными все рекомендации по конкретным направлениям политики безопасности, в том числе и в Восточной Азии.

Однако некоторые общие рассуждения могут оказаться полезными для любой власти, которая укрепится в России. Вначале хотелось бы коснуться очень непростой темы о соотношении экономики и безопасности применительно к Восточной Азии.

Экономическая конъюнктура в Восточной Азии и безопасность

Существует такое убеждение о корреляции между безопасностью и экономической конъюнктурой: чем устойчивее безопасность, тем выше конъюнктура. На самом деле это слишком упрощенный взгляд, которого придерживаются в основном политологи и международники. В реальности же эта взаимозависимость не столь однозначна. Она определяется многими факторами, прежде всего экономического порядка. Достаточно напомнить, что начавшийся кризис на фондах некоторых азиатских стран в условиях благоприятной ситуации в области безопасности негативно сказался даже на экономике мощной Японии, не говоря уже о Южной Корее, Индонезии и Таиланде. Более того, не исключено, что этот кризис затронет через Гонконг и финансовые ресурсы КНР в целом. А прогнозируемые следующие волны ударят по всем странам Восточной Азии.

Примером, опровергающим концепцию “позитивной корреляции” между безопасностью и экономической конъюнктурой, может служить и Россия. Несмотря на благоприятную международную обстановку в Восточной Азии, совокупный объем экономических отношений РФ со странами этого региона не только не увеличился по сравнению с периодом холодной войны, но даже сократился, о чем свидетельствуют данные, приведенные в главе Первой и в Приложении.

Иная ситуация складывается вокруг Китая. КНР за 90-е годы превратилась в крупную торгово-экономическую державу, наступающую на пятки таким титанам в этой сфере, как США, Япония и Германия.

Безусловно, главная причина подобного контраста лежит в состоянии экономики внутри названных стран: Китай - на подъеме, Россия - в кризисе. В немалой степени это связано и самим характером реформ в обеих странах. В КНР политика “открытых дверей” формировалась в общем контексте реформирования китайской экономики с постепенным внедрением рыночных механизмов. В России все делалось второпях, стихийно, без четко очерченной стратегии как самих реформ, так и внешнеэкономической деятельности. В результате процесс реформ стал неуправляемым, и неизвестно, к чему они приведут.

Однако существует все-таки еще одна причина, которая возвращает нас к упомянутой выше “позитивной корреляции”.

Известно, что законы рынка диктуют жесткую конкуренцию между государствами или компаниями, которые, как показывает история, являлись источником многих войн. После второй мировой войны эти законы никуда не исчезли, но на них “благотворно” сказалась конфронтация между двумя системами. Другими словами, озабоченность “безопасностью” каждой из систем. Проблема безопасности смягчала чисто экономическую конкурентную борьбу между странами внутри каждого из лагерей. Именно поэтому, несмотря на массу торгово-экономических противоречий, например, между Японией и США, они не выливались в реальные “войны”. Угроза безопасности со стороны СССР, а в какой-то период и со стороны КНР, сплачивала США и Японию, подталкивая их на компромиссные варианты в решении торговых проблем. Ныне такой угрозы не существует, и японо-американские экономические отношения начинают по-серьезному обостряться. По крайней мере, США уже не без удовлетворения наблюдают за экономическим кризисом своего партнера, которому, между прочим, они должны около 500 млрд долл. Единственно, что сдерживает США от серьезного “удара” по своему союзнику - это возможное стратегическое соперничество с КНР в следующем веке.

Эти аналогии в определенной степени работают и на примере американо-китайских отношений. Несмотря на множество противников развития торгово-экономических отношений с КНР, они продолжают развиваться по той же самой логике, как и в отношениях с Японией. Китай “вплетен” во многие “горячие зоны” безопасности, затрагивающие национальные интересы США. Без участия Пекина они не разрешимы. И в этом смысле чисто экономические противоречия, существующие между КНР и США, уступают по своей значимости проблемам стратегического характера, что в свою очередь подталкивает Вашингтон решать эти противоречия на компромиссной основе.

Что касается России, то поскольку она перестала рассматриваться стратегическим актором в Восточной Азии, то ни у американцев, ни у японцев нет особых оснований для всевозможных компромиссов или уступок в торгово-экономической сфере. Наоборот, против нее постоянно оказывается давление с целью притормозить, например, ее военно-техническое сотрудничество с той или иной страной.

Другими словами, корреляция между безопасностью и экономической конъюнктурой хотя и существует, но скорее в других соотношениях: чем более страна вовлечена в проблемы безопасности, тем большими возможностями она обладает в сфере экономической конъюнктуры. Возможно, это не универсальное положение, однако в районе Восточной Азии, как представляется, оно действует.

* * *

Теперь несколько слов о конкретной политике в сфере безопасности и внешнеэкономической деятельности.

Нынешняя российская тактика “пассивной обороны” в сфере безопасности главным образом устраивает США и Японию, в какой-то степени КНР и в определенной саму Москву. В то же время все понимают, что она не может длиться вечно в силу множества причин внутреннего и внешнего порядка. Она рано или поздно будет меняться, признаком чего являются изменения, которые обозначились в дипломатической сфере российского МИД. Уже сама по себе концепция “многополярности”, постоянно педалируемая Е. Примаковым, носит антиамериканскую направленность, точно так же, как и действия России на Ближнем Востоке, в Восточной Европе и в Южной Азии.

В Восточной же Азии, с точки зрения стратегической перспективы, Россия также не заинтересована в подавляющем военном превосходстве США. Здесь ее позиции совпадают с позицией Пекина. Круг подобных совпадений будет расширяться по мере углубления расхождений между Россией и США, например, в отношении политики расширения НАТО на Восток, а также неизбежной натоизации районов Прикаспия. Любопытно, что китайский ученый из Института Мировой экономики и политики АОН КНР Гао Хэн прогнозирует “возможность косвенных <военных конфликтов> между Россией и США в районе Ближнего Востока и Восточной Европы”[12].

Надо иметь также в виду, что объем российско-китайского экономического сотрудничества намного будет превосходить аналогичный объем российско-японского сотрудничества (в последнем случае главным образом из-за несовпадения структур экономик обеих стран), что объективно ведет к более тесным переплетениям и в военно-политической сфере. Если же взять всю совокупность проблем между сторонами США-Япония-КНР-Россия, то могут оказаться правы те ученые, которые предрекают структуру четырехугольника, весьма напоминающего период 50-х годов[13]. Не обязательно, что эта структура должна носить союзническо-конфронтационный характер. Хотя и этот вариант не исключен. Однако идея о том, что Россия будет более тесно связана с Китаем, чем с США и Японией как в плане безопасности, так и в плане экономического сотрудничества, разделяется очень многими специалистами, причем различных школ, в том числе и в США.

С точки зрения внешнеэкономической стратегии, России не требуется вхождение в мировой рынок по трем причинам. Во-первых, мировая экономика стоит на грани затяжного кризиса с признаками серьезного системного коллапса, который сами американские экономисты предсказывают на конец следующего десятилетия. Во-вторых, мировая экономика управляется международными организациями во главе представителей транснациональных и межнациональных компаний и банков трех центров капитализма: США, Западной Европы и Японии. Все они обладают колоссальными финансовыми возможностями. Российские экономические круги в принципе не в состоянии с ними конкурировать не только на их рынках, но и на собственном, российском рынке. В-третьих, у России нет актуальной необходимости входить в мировую экономику, потому что ее территория обладает всем необходимым для самообеспечения и процветания. Более половины мирового богатства находится на территории России. В мире нет ничего такого, что Россия не могла бы произвести сама.

В то же время, если всей России мировой рынок не нужен, то РДВ нужен, но не весь, а рынок СВА. Взаимодействие с ним может дать определенный экономический эффект для развития РДВ. Следовательно, в экономической стратегии должен быть сделан упор на развитие отношений с КНР, двумя Кореями и западными территориями Японии.

При всем этом экономическая стратегия должна строиться на приоритете национальных интересов России, весьма твердо защищая их, в том числе и от излишней экономической разнузданности китайских бизнесменов на Дальнем Востоке. Стратегические интересы партнерства с Китаем не должны ущемлять экономические интересы российских дельцов. Примером для подражания могут быть отношения между США и Японией. Альянс альянсом, дружба дружбой, а денежки врозь.

Выходить за рамки СВА, например, в ЮВА и особенно в Индокитай, имеет смысл только по двум причинам: или за товарами, которые отсутствуют в СВА (что вряд ли возможно), или, если они намного дешевле.

Передача технологий и строительство предприятий за рубежом должно быть обусловлено привязкой к российским предприятиям на территории России. Как показал тот же опыт Японии, такая стратегия сторицей оправдывает себя.

И последнее. Выше я мельком упомянул проблему затрат на внешнеполитическую деятельность США и России. Чуть подробнее по этой теме.

Дело в том, что многие наши международники очень легки на подъем со всевозможными предложениями сделать то-то. К примеру, построить какой-нибудь газопровод из Якутии до Южной Кореи или реализовать проект Туманган. Мне не приходилось ни слышать, ни читать о сумме стоимостей таких предложений. Или, к примеру, мы попали в АТЭС. Я не знаю, хорошо это или плохо, поскольку я не знаю суммы расходов и сумму доходов от нашего участия в этом АТЭС или ПБЭК за какой-то определенный период времени. Поэтому, когда я призываю к реальности, то имею в виду не только реальность нашего ВВП, но и финансовые возможности в той или иной сфере внешнеэкономической или политической деятельности. Другими словами, прежде чем что-то предлагать, надо четко знать, сколько стоит наша международная деятельность вообще и по каждому направлению в частности. И в этой связи достойным примером для подражания являются США, как бы каждый из нас не относился к этой стране.

Оказывается, что многие, даже специалисты, не знают о том, что Конгресс США утверждает не только общий Федеральный бюджет страны, но и отдельно бюджет по внешней политике. Так, в мае 1997 г. в Комитете по международным отношениям Конгресса США обсуждался и был принят закон о реформировании внешней политики. Комитет, помимо всего прочего, утверждал финансирование каждого, без исключения, направления внешнеполитической деятельности государства на 1998 и 1999 гг. (вплоть до финансирования деятельности какого-нибудь фонда, имеющего отношение к “зарубежу”)[14]. Анализ этого закона - особая тема, но здесь только отмечу, что расходы США на международную деятельность в 1997 г. были равны 19 млрд долл., что составляло около 1% от федерального бюджета (национальная оборона “стоила” 16%)[15].

Для сравнения: Россия на международную деятельность “тратит” 7,5% от бюджета 1996 г. и 16% - на национальную оборону[16]. И это в условиях интенсивного экономического развала страны. Другими словами, мы разрушаем свою экономику, в том числе и за счет неоправданных расходов на внешнеполитическую деятельность, видимо, чтобы сохранить образ “великой державы”.

Вывод: необходимо детально выверять все эти пропорции (соотношения между внешними и внутренними расходами) и четко знать, сколько будет стоить достижение той или иной внешнеполитической задачи.

Иначе, продолжая выдвигать “планы громадье”, мы действительно превратимся, как выразился один американец, в “маргинальную” страну. Чтобы этого не произошло, надо, в конце концов, научиться считать, в том числе и наши возможности в Восточной Азии.


Примечания

  1. И.В. Прокофьев. Экономическая интеграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и интересы России. Материалы парламентских слушаний, с. 127.
  2. Сергей Рогов. Контуры новой Российской стратегии. Страну может спасти только срединное положение на геоэкономической карте Евразии. НГ-Сценарии, №3, 1998, с. 15.
  3. Обнаженным вариантом данного подхода может служить для примера книга 16 сотрудников ИДВ РАН. См.: Российский Дальний Восток и Северо-Восточная Азия. Проблемы экономического сотрудничества. М.: Эдиториал УРСС, 1998.
  4. Российский Дальний Восток и Северо-восточная Азия, с. 214.
  5. Восток и Россия на рубеже XXI века, с. 303.
  6. Опять же для примера см.: М. Титаренко. Советская стратегия мира и Азиатско-Тихоокеанский регион. - Коммунист, 1987, № 1.
  7. Rafik Aliev. Russian Development Strategy for the International Economic Cooperation in the Japan Sea: Plan and Concept. - Japan: Nagoya University, Economic Research Center, December 1993.
  8. В.П. Зимонин. Новая Россия в новой Евразии: Проблемы комплексного обеспечения безопасности. М.: Клуб “Реалисты”, 1997, с.51.
  9. В этой связи весьма полезной может быть 2-х томник Э.А. Позднякова “Философия политики” (М.: Палея, 1994), пожалуй, самый уникальный труд в указанной области по самым высоким международным меркам.
  10. А.Д. Богатуров. Великие державы на Тихом океане. История и теория международных отношений в Восточной Азии после второй мировой войны (1945-1995). М., 1997.
  11. И.Ф. Зайцев. О проблемах интеграции внутренней и внешней политики России на примере Востока страны. - Материалы парламентских слушаний, с. 91.
  12. Gao Heng. Future Military Trends. - Chinese Views of Future Warfare.
  13. Yu Bin. East Asia: Geopolitique into the Twenty-first Century - A Chinese View. - Stanford University, APRC, June 1997, p. 8.
  14. 105TH CONGRESS REPORT. HOUSE OF REPRESENTATIVES 1st Session 105-94. FOREIGN POLICY REFORM ACT. MAY 9, 1997. - Internet.
  15. Financing America’s Leadership: Protecting American Interests and Promoting American Values. An Independent Task Force. Council of Foreign Relations, Inc., 1998. - Internet.
  16. Подсчитано по: Госкомстат Российской Федерации, Государственные финансы, 1997. - Интернет