Апрель, 1916


Пятница, 1 апреля (14 апреля). [1]

Мемуары Палеолога [2]

Несмотря на опасность, продолжительность и трудность путешествия, почти каждую неделю кто-нибудь да приезжает сюда из Франции -- офицеры, инженеры, коммерсанты, журналисты и т. д. Те, кто остаются надолго и кто от природы наблюдательны, говорят мне, что они неприятно поражены сдержанным и даже холодным отношением либеральных русских кругов к Франции. К несчастью, это так. Взять хотя бы газету "Речь", официальный орган кадетов, -- это один из органов печати, особенно охотно замалчивающих наши военные действия и редко удостаивающих похвалы наши войска; эта газета особенно охотно отмечает медлительность и ошибки нашей стратегии. За исключением Милюкова, Шингарева, Маклакова и некоторых других, большинство в к.-д. партии все еще не может забыть своего давнего и упорного недоброжелательства к Антанте. Недовольство это началось десять лет тому назад. После неудачной японской войны, по всей России начались бунты, забастовки, заговоры, убийства правительственных агентов, восстания во флоте и армии, аграрные беспорядки, погромы. Казна в то время была совершенно пуста. Велись переговоры о займе в два миллиарда двести пятьдесят миллионов франков на парижском денежном рынке. Эмиссия была очень соблазнительна для наших банков и нашей прессы. Правительство Республики не могло сразу решиться дать согласие на эту операцию, так как наша крайняя левая требовала, чтобы условия займа были представлены на утверждение Государственной Думы, которая в таком случае стала бы диктовать свои условия царскому правительству. Конечно, граф Витте противился этому всеми силами. Положение французского радикального кабинета, под председательством Леона Буржуа, было очень щекотливое: давать ли Франции деньга на поддержку монархического абсолютизма в России? В столкновении между русским народом и самодержавием на чью сторону должна стать Франция: на сторону угнетателей или -- угнетаемых?

Одно обстоятельство заставило наших министров согласиться на ходатайство императорского правительства. Обстоятельство это было неизвестно французскому общественному мнению. Дело заключалось в том, что отношения между Францией и Германией в то время были очень натянутые; Алжезирасский договор был лишь дипломатическим перемирием. С другой стороны, мы знали о ловких интригах императора Вильгельма, которыми он старался опутать Николая, с целью заключить с ним союз, который Франции пришлось бы допустить. Можно ли было при таких условиях разрывать с царизмом? В апреле 1906 года правительство Республики согласилось на реализацию русского займа. Этим оно оставалось верно основному началу нашей внешней политики: считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости. Но такая политика Франции вызвала взрыв возмущения в демократических кругах Думы. И это чувство живо до сих пор.


Дневники Николая [3] В 10 час. утра началось совещание с главнокомандующими; присутствовали Сергей и Н. И. Иванов. Перерыв был сделан для завтрака и заседание возобновилось в 2 1/4 и продолжалось до 5 1/2. День стоял теплый, выйти на воздух хотелось ужасно. В 6 ч. выехал на моторе и прогулялся вдоль сильно разлившегося Днепра. После обеда простился с Куропаткиным, Эвертом и Брусиловым. Почитал и усталый лег пораньше.



Суббота, 2 апреля (15 апреля).

Мемуары Палеолога

Я был с визитом, у г-жи Танеевой, супруги статс-секретаря и директора канцелярии его величества, матери г-жи Вырубовой. Я давно не был у нее, хотя мне всегда приятно беседовать с ней, в ее старинных покоях в Михайловском дворце; она хранит так много воспоминаний о старине. Ее отец, генерал-адъютант Илларион Толстой, был близок ко двору Александра II; ее дед по матери князь Александр Голицын, состоял при великом князе Константине Николаевиче во время его наместничества в Польше. Кроме того, вот уже сто лет, как в семье Танеевых от отца к сыну переходит место директора канцелярии его величества. Она как-то показывала мне дневник своей бабушки, княгини Голицыной, времен польского восстания 1830--31 г. Из него видно, как неверно русские понимали тогда Польшу, и с каким великодушием они прощали полякам три преступные раздела их родины... Но сегодня я говорил с ней не о Польше, а старался расспросить ее об ее дочери, г-же Вырубовой, о разнообразных обязанностях, которые она несет при дворе с неослабным усердием, к которому ее обязывает доверие императрицы.

-- Да, -- сказала она, -- моя бедная Аня иногда страшно устает. Ни минуты покоя... С тех пор, как император уехал в ставку, императрица завалена работой; она хочет быть в курсе всех дел. Этот славный Штюрмер с ней постоянно советуется. Она готова работать. Но, в результате, моей дочери приходится писать массу писем, нести массу хлопот.


Дневники Николая
Встал в 8 1/4 и много почитал до чая. В 10 ч. у меня был Борис и в 10 1/2 пошел в штаб на доклад. После завтрака принял Шуваева. В 3 ч. отправился по шоссе на Оршу и сделал хорошую прогулку в сторону полями до почтовой станции. В 6 ч. пошел ко всенощной и вернулся с вербой. После обеда принял Григоровича и занимался долго.



Вторник, 5 апреля (20 апреля)

Дневники Николая

Выезжая на прогулку узнал о взятии сего дня Трапезунда отрядом г[ен.] Ляхова при энергичном содействии судов Черном. флота. Очень приятное известие! В 3 часа пошел на новом моторном катере пут. сообщ. под мост и вверх до знакомого места. Течение огромное и разлив как будто больше. Прошла гроза, нас помочило дождем. Вернулись к 5 час. После обеда была недолгая лекция франц. профессора Леера в штабе. Вечером поиграл в домино.



Среда, 6 апреля (19 апреля).

Мемуары Палеолога

Вчера русские взяли Трапезунд. Успех этот, быть может, оживит в умах мечту о Константинополе, о котором почти совсем забыли за последнее время.


Дневники Николая
Простоял теплый день. После обедни доклад был короткий. Читал и писал до 3 час. Отправился с Ниловым и матросом на двойке с “Разведчика” вверх по Днепру по затопленным улицам и огородам.

Другие сопровождали на моторн. катере “Десна”. Было очень приятно погрести. Вечером занимался бумагами.



Четверг, 7 апреля (20 апреля).

Мемуары Палеолога

Сегодня страстной четверг и, согласно обычаю, послы и посланники католических держав были сегодня в парадной форме у обедни в часовне Мальтийского ордена. В тесной церкви, украшенной восьмиугольными крестами, перед креслом Великого Магистра Ордена и при виде латинских надписей, я, как и в прошлом году, вспоминаю о причудах безумного Павла. Как и в прошлом году, торжественная литургия напоминает мне о потерях, понесенных Францией, о тысячах погибших, число которых продолжает расти. Будут ли когда-либо снова принесены такие жертвы? Особенно вспоминаю я героев Вердена, которые так возвеличили извечные французские доблести, которые так просто и вдохновенно шли на подвиг.


Дневники Николая
Очень теплый день. Пошел в 9.20 к обедне, за которой причащались Алексеев и многие из штаба. Погулял в садике, доклад был в 11 час. Завтракало и обедало мало народа. Читал. Сделал выезд на моторе по Гомельскому шоссе и прогулку в том месте, где гуляли с Аликс и детьми и разводили костер. Служба 12 Евангелий продолжалась полтора часа. Вечером занимался.



Пятница, 8 апреля (21 апреля).

Мемуары Палеолога

И в этом году Пасха по русскому и грегорианскому календарю совпадает. К вечеру, княгиня Д..., которая отличается широтой взглядов, и любит "ходить в народ", повезла меня по церквам, расположенным в рабочих частях города. Мы недолго остаемся в блестящей и роскошной Александро-Невской Лавре; едем затем в небольшую церковь Воздвижения Креста Господня, близ Обводного канала, в Троицкий собор в конце Фонтанки, наконец, в церковь Св. Екатерины и Храм Воскресения, что расположен у Невы, среди заводов и верфей. Всюду яркое освещение, всюду прекрасное пение -- чудные голоса, превосходная техника, глубокое религиозное чувство. На всех лицах отражение глубокой, мечтательной, смиренной и сосредоточенной набожности. Мы остаемся больше всего в церкви Воскресения, где толпа особенно проникновенно настроена. Вдруг княгиня Д... толкает меня локтем:

-- Посмотрите, -- говорит она, -- разве это не трогательно!

И глазами она указывает мне на молящегося крестьянина, стоящего в двух шагах от нас. Ему лет под пятьдесят, на нем заплатанный полушубок; он высокого роста, чахоточного вида; лицо плоское; морщинистый лоб; редкая с проседью борода; впалые щеки. Руки прижаты к груди и судорожно сжимают картуз. Несколько раз он прижимает сложенные пальцы ко лбу и к груди и шепчет синеватыми губами: "Господи помилуй". После каждого возгласа, он испускает глубокий вздох и глухой и скорбный стон. Затем он опять становится неподвижным. Но лицо остается выразительным. Фосфорическим светом горят его светлые глаза, которые видят что-то невидимое. Княгиня Д... мне шепчет:

-- Смотрите! В эту Минуту он видит Христа... Провожая мою спутницу до дому, говорю с ней о религиозном чувстве русских; я привожу слова Паскаля: "Вера -- это познание бога сердцем". И спрашиваю, не думает ли она, что можно сказать: "Для русских, вера -- это есть Христос, познаваемый сердцем".

-- Да, да, -- восклицает она, -- совершенно верно!


Дневники Николая
22-я годовщина нашей помолвки — второй год, что мы в разлуке в этот день. Был недлинный доклад. В 2 1/2 пошел к выносу плащаницы. Погулял немного в садике под дождем. В 6 ч. была служба погребения; Алексеев, Иванов, Нилов и я вторично носили плащаницу. После обеда занимался.



Суббота, 9 апреля (22 апреля).

Мемуары Палеолога

Сазонов с раздражением говорил мне сегодня утром: -- Братиано продолжает свою игру. У него был вчера полковник Татаринов, русский военный атташе в Букаресте, прибывший из Румынии с докладом императору. По его мнению, соглашение русского главного штаба с румынским главным штабом легко достигнуть при условии русского наступления в Добрудже. Его переговоры с генералом Илиеско позволяли ему думать, что принципиально конвенция уже закончена на основании этих переговоров. Но когда он прощался с Братиано, то последний твердо заявил требование, чтобы русская армия поставила себе главной и немедленной целью взятие Рущука, для защиты Букареста от нападения со стороны болгар. Генерал Алексеев считает, что это требование, не принимающее во внимание затруднительность перехода в 250 километров по правому берегу Дуная, указывает лишний раз на желание Братиано уклониться от заключения военной конвенции.

-- А в Париже непременно скажут, -- прибавляет Сазонов, -- что это Россия противится вмешательству Румынии в войну.


Дневники Николая
Ясный свежий день. После обедни доклад был непродолжительный. Днем выехал из города у станции беспров. телеграфа и оттуда пошел пешком полями, лесами, холмами и долинами левым плечом вперед и наконец вышел к Днепру у города и вернулся домой в 5 1/4. После чая принял Рощаковского. Получил пасхальные яички от дорогой Аликс и детей. Назначил Алексеева генерал-адъютантом. Читал до 11 час. Без 1/4 12 час. началась полунощница.



Воскресенье 10 апреля (23 апреля).

Мемуары Палеолога

На Неве ледоход; быстро несутся громадные льдины из Ладожского озера; это конец "ледникового периода". Возвращаясь с конца Английской набережной, где я был с визитом, вижу камергера Б.; он с трудом пробирается по мокроте, а ветер пронизывающий, резкий. Я предлагаю ему сесть ко мне в экипаж. Он соглашается и начинает развивать свои парадоксальные фантазии, которые иногда полны блеска и виртуозности, достойной Ризароля. На Сенатской площади, где возвышается памятник Петру I, это чудное произведение Фальконета, я еще раз любуюсь величественным монументом царя законодателя, который с высоты своего коня, поднявшегося на дыбы, как будто повелевает течением Невы. Б. снимает фуражку.

 -- Привет тебе, -- говорит он, -- величайший революционер!

-- Разве Петр I был революционером? Он мне представляется скорее реформатором, грубым, стремительным, не знающим меры, без сомнений и жалости, но обладающим великим творческим духом и инстинктом порядка и иерархии.

-- Нет! Петр Алексеевич был мастер только разрушать. И в этом он был глубоко русским. Со своим диким деспотизмом он все рубил с плеча, все разрушал. В продолжение 30 лет он пребывал в состоянии восстания против своего народа; он воевал со всеми нашими национальными привычками и обычаями; он все поставил вверх дном, даже нашу святую православную церковь... Вы считаете его реформатором? Но истинный реформатор считается с прошлым, различает возможное от невозможного, смягчает переходы, подготовляет будущее. Разве он так действовал? Он разрушал во имя свирепой радости разрушения, для грубого удовольствия сваливать препятствия, для насилия над совестью, для уничтожения всех самых естественных и законных чувств... Когда теперешние анархисты мечтают о разрушении социального строя для коренной перестройки его, они, сами того не ведая, вдохновляются Петром Великим; они, как он, также страстно ненавидят прошлое; они, как и он, считают возможным переродить народную душу при помощи указов и казней...

-- Пусть так. Но я, все-таки, желал бы, чтобы он воскрес. Он 21 год вел войну со шведами и кончил тем, что продиктовал им мир. Он теперь продолжал бы еще год или два войну с бошами... Ему нашлась бы работа, этому титану воли...


Дневники Николая
Обедня окончилась без 10 мин. два. Все собрались у меня, похристосовался с ними и затем разговелись. Ночь была ясная и прохладная. Встал в 9 1/2 ч., через час началось христосование со штабом, управлениями, духовенством, городовыми и местными высшими чинами граждан. Доклад был короткий. После завтрака сделал отличную прогулку на Штандарт(овой) двойке вниз по Днепру ниже монастыря и обратно, частью на моторе. В 5 час. была вечерня. Пил чай и занимался. После обеда принял Лагиш[а] и Ланглуа. Читал до 11 час.



Понедельник, 11 апреля (24 апреля).

Мемуары Палеолога

Бриан телеграфировал мне, что министр юстиции Вивиани и Альбер Тома, товарищ министра артиллерии и военных снабжений, направляются в Петроград для установления еще более тесных отношений между французским правительством и русским. Я немедленно уведомляю Сазонова, который обещает подготовить им наилучший прием. Обещание это он дает очень охотно и любезно, но я замечаю у него тайное беспокойство: он долго расспрашивает об Альбере Тома, пламенный и заразительный социализм которого ему не по душе. Я указываю ему на поведение Альбера Тома во время войны, говорю об его патриотизме, его редком уме, умении работать, его стремлении поддержать согласие между рабочими и предпринимателями, одним словом, о всем его напряжении сил и таланта для служения "священному союзу". Сазонов, как человек сердечный, тронут моим панегириком.

-- Я передам все, что вы мне сказали, императору. А вы хорошо сделаете, если сами повторите то же самое Штюрмеру и его присным.


Дневники Николая
Чудный день. После обедни пошел к докладу. В 2 часа поехал к Быховским казармам, где около полковой церкви в березовой роще я христосовался с казаками и нижними чинами всех частей, стоящих в Могилеве — всего 860 чел. Около 4 ч. вернулся домой и, переодевшись, отправился вверх по речке пять верст и оттуда на двойке вниз. В 7 ч. приехал Георгий Михайлович из объезда армий Западного и Северного фронтов. После обеда занимался до чая.



Вторник, 12 апреля (25 апреля).

Мемуары Палеолога

Я был сегодня днем на чашке чая у княгини Л..., очень приятной пожилой дамы. Ее сохранившиеся тонкие черты и живость речи очаровательны и отражают ее светлый ум, чуткое сердце и разумную снисходительность, которая бывает у тех, кто много жил и много любил. Я застал у нее ее близкого друга, графиню Ф..., муж которой занимает крупную должность при дворе. Мое появление прерывает их беседу, которая, по-видимому, касалась невеселой темы. Вид у обоих удрученный. Графиня Ф... почти немедленно уехала. Разговаривая с графиней, я замечаю, что в ее глазах отражается какая-то скорбная, неотступная мысль. Мне хочется узнать, в чем дело. Я вспоминаю, что граф Ф... очень близок к государю и государыне и что он не скрывает ничего от своей жены; я начинаю издалека расспрашивать мою собеседницу:

-- Как себя чувствует император? Я давно ничего о нем не слышал.

-- Император по-прежнему в ставке и, кажется, никогда так хорошо себя не чувствовал.

-- Он не возвращался на Пасху в Царское Село?

-- Нет! Он впервые не был вместе с императрицей и детьми у Пасхальной заутрени. Но он не мог оставить Могилев: говорят, скоро начнется наше наступление.

-- А как императрица?

На этот как будто простой вопрос, княгиня отвечает взглядом и жестом, полным отчаяния. Я молю ее объяснить мне, в чем дело. Она мне рассказывает следующее:

-- Представьте себе, что в прошлый четверг, когда императрица причащалась в Федоровском соборе, она пожелала, она приказала, чтобы Распутин причащался вместе с ней. И этот негодяй причастился тела и крови Христовых рядом с ней... Вот, о чем мне только что говорила мой старый друг, графиня Ф... Как это ужасно! Вы видите, я совершенно расстроена.

-- Да, это ужасно. Но, в сущности, императрица только последовательна. Раз она верит в Распутина, раз она считает его праведником и святым, преследуемым фарисеями, раз она сделала его своим духовным руководителем, своим ходатаем перед Христом, -- то вполне естественно, что она хочет видеть его рядом с собой в самую важную минуту своей религиозной жизни. Я должен сказать, что эта бедная, сбитая с толку душа внушает мне глубокое сострадание.

-- Будьте сострадательны, господин посол, к ней -- но также и к нам. Подумайте, какое будущее нам все это готовит...


Дневники Николая
Утро было серое и воздух значительно холоднее. В 10 час. вышел на двор и похристосовался с нижн. чин. Особого батальона и команды Штаба, кот. были в наряде в ночь на Пасху. Затем пошел к докладу, а в 12.30 уехал из Могилева. Гулял на остановках. Начал новую книгу “The Rosary”. Вечером поиграл в кости.



Среда, 13 апреля (26 апреля).

Мемуары Палеолога

"Ничего". Вот слово, которое чаще всего повторяют русские люди. Постоянно, по всякому поводу произносят они его беспечным или безразличным тоном. "Ничего" в переводе: это все равно, это ничего не значит. Это выражение настолько обычно, настолько распространено, что приходится видеть в нем черту национального характера. Во все времена были эпикурейцы и скептики, обличавшие тщету человеческих усилий, даже находившие наслаждение при мысли о всеобщем самообмане. Идет ли речь о власти, о богатстве, о наслаждении -- Лукреций всегда прибавляет: "Nequicquam!", что значит, в переводе: "Одна суета". Но значение русского "ничего" совсем другое. Этот способ умалять цель стремлений или заранее признавать тщету всякого начинания является обыкновенно только самооправданием, извиняющим отказ от стойкого проведения своих намерений. Вот несколько дополнительных сведений, из очень верного, хотя и секретного источника, об участии Распутина в причащении императрицы. Обедню служил отец Васильев в разолоченной нижней церкви Федоровского собора; церковь эта небольшая и архаичная по формам; ее стройный купол выделяется на фоне высоких деревьев императорского парка и кажется пережитком или воскрешением московского прошлого.

Царица присутствовала с тремя старшими дочерьми; Григорий стоял позади нее вместе с Вырубовой и Турович. Когда Александра Федоровна подошла к причастию, она взглядом подозвала "старца", который приблизился и причастился непосредственно после нее. Затем перед алтарем они обменялись братским поцелуем. Распутин поцеловал императрицу в лоб, а она его в руку. Перед тем "старец" подолгу молился в Казанском соборе, где он исповедался в среду вечером у отца Николая. Его преданные друзья, г-жа Г... и г-жа Т..., не оставлявшие его ни на минуту, были поражены его грустным настроением. Он несколько раз говорил им о своей близкой смерти. Так, он сказал г-же Т... "Знаешь ли, что я вскоре умру в ужаснейших страданиях. Но что же делать? Бог предназначил мне высокий подвиг погибнуть для спасения моих дорогих государей и Святой Руси. Хотя грехи мои и ужасны, но все же я маленький Христос"... В другой раз, проезжая с теми же своими поклонницами мимо Петропавловской крепости, он так пророчествовал: "Я вижу много замученных; не отдельных людей, а толпы; я вижу тучи трупов, среди них несколько великих князей и сотни графов. Нева будет красна от крови". Вечером в пятницу на Страстной Распутин уехал в свое село Покровское, близ Тобольска; г-жа Т. и г-жа Г. поехали вслед за ним туда же.


Дневники Николая
Встал поздно. С утра погода была чудная и теплая. Погулял в Мал[ой] Вишере и Тосне. Занимался бумагами и читал до самого приезда вчерашнюю книгу. В 3.30 прибыл в Ц. Село; дорогая Аликс с детьми встретила меня. Посидели недолго вместе и вышли в сад, она в колясочке, обошли весь парк. Дочери ковыряли и ломали лед. После чая читал и окончил все. Обедали в 8 час. и читал вслух.



Четверг, 14 апреля (27 апреля).

Мемуары Палеолога

Я посетил сегодня г-жу Д., которая отправляется в свое имение, расположенное в черноземной полосе, к югу от Воронежа. Она человек серьезный и деятельный; очень интересуется жизнью крестьян; она разумно заботится об их благосостоянии, их образовании, их нравственности. Я расспрашиваю ее об религиозных чувствах русских крестьян. Она считает их веру очень простой и наивной, но глубокой, мечтательной, проникнутой мистицизмом и полной суеверий. Особенно легко они верят в чудеса. Личное вмешательство божества в человеческие дела им нисколько не кажется противоестественным, а, напротив, вполне понятным. Раз бог всемогущ, то что же удивительного в том, что он исполняет наши молитвы и дарует иногда подтверждение своего милосердия и доброты? По их представлениям, чудо -- явление редкое, исключительное, необъяснимое, на которое нельзя рассчитывать, но которое, само по себе, кажется им совершенно естественным.

Наше понятие о чуде, как раз обратное, предполагает знание сил природы и их законов. Знакомство с научными методами и с естественными науками является основой веры в сверхъестественное или его непризнания. Затем г-жа Д. указывает мне еще на одну черту, очень характерную для русских крестьян и очень жуткую: их способность неожиданно и внезапно переходить из одной крайности в другую, -- от покорности к бунту, от апатии к бешенству, от аскетизма к разгулу, от кротости к свирепости; она кончает такими словами:

-- Мужиков наших потому так трудно понять, что в их душе таятся одновременно самые противоположные возможности... Вернувшись домой, возьмите Достоевского и найдите в "Братьях Карамазовых" то место, где он дает образ "мечтателя" и тогда вы никогда не забудете моих слов.


Дневники Николая
Жизнь здесь сразу вошла в свою колею. Утром погулял, погода была отличная. Принял в 11 час. ген. Чебыкина, Штюрмера и Хвостова. Ксения и Сандро Лейхт[енбергский] завтракали. От 2 1/2 до 4 час. ломал лед с дочерьми и матросами. В 4 1/4 поехали с Ольгой и Татьяной в город к Мама. Пили чай с Ксенией. Вернулись домой к 7 ч. Принял Танеева. Читал долго и затем еще вслух.



Воскресенье, 17 апреля (30 апреля).

Мемуары Палеолога

Сегодня вечером Кшесинская выступила в Мариинском театре в "Жизели" и "Пахите", в этих шедеврах прежнего балетного искусства, столь условного и акробатического; в этом жанре блистали когда-то Фанни Эльслер и Тальони. Недостатки и достоинства главной исполнительницы еще подчеркивают архаизм обоих балетов. Кшесинская лишена всякого шарма, увлечения и поэзии; но старые ценители восхищаются холодным и строгим стилем танца, неизменной силой ее пуантов, механической точностью ее антраша, головокружительной легкостью пируэтов. В последнем антракте я захожу в аванложу директора императорских театров Теляковского. Там поют дифирамбы искусству Кшесинской и ее партнера Владимирова. Старик флигель-адъютант говорит мне с тонкой улыбкой:

-- Наше восхищение кажется вам несколько преувеличенным, господин посол, но для нас, для людей моих лет, в искусстве Кшесинской есть что-то, для вас, быть может, неуловимое.

-- Что же именно? Он предлагает мне папиросу и продолжает в минорном тоне:

-- Прежний балет, которым я восхищался в молодости, -- к сожалению, это было около 1875 г. в царствование незабвенного императора Александра II, -- тот балет давал картину того, чем было и чем должно было быть русское общество. Порядок, выдержка, симметрия, законченность. И в результате, -- тонкое удовольствие и возвышенное наслаждение. Теперешние же ужасающие балеты, этот "русский балет", как вы его зовете в Париже, распущенный и отравленный, ведь это революция, это анархия...


Дневники Николая
В 10 1/2 поехали к обедне. Завтракали Дмитрий Щавлович и Силаев (деж.). Погода стояла дивная, пробыл на воздухе три часа. Прошел с дочерьми до Баболов[ского] дворца, Аликс ехала с Аней в шарабанчике. Оттуда вернулся с Татьяной пешком к прудам, а Аликс взяла с собой остальных домой. Покатался в байдарке; после бумаг на велосипеде до 8 час. Обедали: Аня, Силаев и Н. П. Саблин. Смотрели массу фотографий Гана.



Понедельник, 18 апреля (1 мая).

Мемуары Палеолога

Англичане 29 апреля понесли серьезное поражение в Месопотамии. Генерал Тоуншенд, укрепившийся в Кут-Эль-Амара на Тигре, принужден был сдаться, за истощением продовольствия и снарядов, после ста сорока восьмидневной осады; от гарнизона оставалось всего 9.000 человек. В то же время в Ирландии вспыхнуло восстание, подготовленное германскими агентами. В Дублине происходили настоящие кровопролитные бои между восставшими и английскими войсками; лилась кровь и горели дома. Кажется, в конце концов, порядок был восстановлен.


Дневники Николая
Чудный теплый день. После прогулки принял — Авелана, Григоровича, Наумова и Комарова. К завтраку приехала Элла и поселилась у нас на полтора дня. Покатался с дочерьми на велосипедах до моста Варш(авской) ж. д. и вокруг Баболова, а затем в “Гатчинке”. В первый раз пили чай на балконе. В 6 ч. принял Шаховского и кончил бумаги до 8 час. Провели вечер вместе.



Среда, 20 апреля (3 мая).

Мемуары Палеолога

Русское верховное командование обменялось телеграммами с французским до поводу уже давно обещанного выступления Румынии. Генерал Алексеев указывает на то, сколь чрезмерны и неразумны требования румынского генерального штаба; генерал Ильеско объявил, что не может удовлетвориться условиями, уже принятыми, а именно:

1) наступлением Салоникской армии, с целью оттянуть часть болгарских сил и

2) вступлением русских войск в Добруджу, для нейтрализации остальной части болгарской армии. Теперь он требует занятия русскими всей местности у Рущука, на правом берегу Дуная.

Генерал Алексеев совершенно правильно заявил генералу Жоффру следующее: "Это новое требование заставило бы нас занять всю линию Варна, Шумла, Разгрод и Рущук. Даже если бы мы согласились на эту операцию, которая передвинет наш центр к югу и на самый левый фланг, Румыния немедленно предъявила бы новые требования, чтобы выиграть время до того момента, когда румыны, как они уверены, без жертв могут получить то, к чему стремятся. Нужно дать понять Румынии, что ее присоединение к союзу не безусловно необходимо союзникам. Она может, однако, в будущем рассчитывать на компенсацию, соответствующую затраченным ею военным усилиям". Генерал Жоффр сообщает мне о полном своем согласии с генералом Алексеевым: "Я, как и он, думаю, что полезно разъяснить Румынии, что ее участие в войне желательно, но что без него можно обойтись; если Румыния желает в будущем получить те компенсации, к которым стремится, она должна оказать существенную военную помощь в требуемой нами форме".


Дневники Николая
Холодный ясный день с очень свежим ветром. После бумаг принял бар. Мейндорфа и ген. Горбатовского — команд, б-ю армиею. В 11 час. поехали втроем на смотр Запасному стрелковому батальону и запасной батарее Л.-Гв. Конной артиллерии. Они представились замечательно хорошо, совершенно как старые части! Пропустил их два раза и вернулся верхом с Безобразовым. Принимал представляющихся до часа. Завтракали: Игорь (деж.) и Н. И. Иванов. Погуляли в Баболове и покатался в “Гатчинке”. В 4 1/2 поехали в лазарет Ани, где слушали старика, певшего старинные песни под аккомп. гуслей. После чая занимался.



Четверг, 21 апреля (4 мая).

Мемуары Палеолога

Вивиани и Альбер Тома прибудут сюда завтра вечером. Вчера в газетах сообщалось об их приезде; это известие произвело на всех сильное впечатление. Имя А. Тома полно значения для рабочих. Другие чувства вызывает оно в правых кругах. Сегодня был у меня Коновалов, московский депутат, либерал, владелец больших бумагопрядилен, человек с широкими взглядами, сочувствующий всем гуманитарным утопиям; он был у меня, как представитель Военно-Промышленного Комитета; он товарищ его председателя. С ним был один из его политических друзей, Жуковский, председатель Комитета Торговли и Промышленности. Коновалов передает мне, что председатель военно-промышленного комитета Гучков не может быть у меня, так как он задержан болезнью в Крыму, и от его лица выражает желание возможно скорее вступить в сношения с Альбером Тома:

-- Наш центральный комитет сосредоточивает в себе работы всех местных комитетов; он состоит из 120 депутатов от союза городов и земского союза, от петроградского и московского самоуправлений, от губернских земств и, наконец, от рабочих. Из 120 депутатов -- 10 рабочих. Мои коллеги и я очень хотели бы, чтобы Альбер Тома посетил наше заседание; мы много ждем от его речи и все, что он скажет, станет известным на заводах. Я отвечаю, что считаю это не только возможным, но и желательным, что, действительно, его речи находят отклик и у рабочих, и у предпринимателей; но что я рассчитываю, что комитет благоразумно не допустит обращения этого посещения в политическую демонстрацию...


Дневники Николая
Снова потеплело. После короткой прогулки принял: Мамантова, Волжина, депутацию общ-ва “Скороход” и деп. от чинов почтово-телеграфного ведом, и, наконец, старика Пашича, прибывшего из Греции с Корфу. Завтракали с ним и другими сербами. Пошел дождь. Погулял с дочерьми и покатался в байдарке. Д. Павел пил чай. От 6 1/4 до 7 1/2 принимал Buchanan. Обедали: Аня и Н. П. Саблин. Смотрели фотогр. Гана.



Пятница, 22 апреля (5 мая).

Мемуары Палеолога

Сегодня утром арестован и отправлен в Петропавловскую крепость бывший военный министр, генерал Сухомлинов. Известно, что он допускал крупные злоупотребления. Утверждают, что, кроме того, он изменник; но я в этом сомневаюсь, если подразумевать под изменой сношения с врагами. Я не думаю, чтобы он был сообщником полковника Мясоедова, повешенного в марте 1915 г., по всей вероятности, он только закрывал глаза на преступления этого изменника, который был его посредником по части получения взяток. Но я готов верить, что, из ненависти к великому князю Николаю Николаевичу и из политических соображений, он тайно противодействовал планам верховного командования. Его сознательным бездействием и скрыванием истинного положения был вызван кризис в снабжении снарядами, эта главная причина первоначальных неудач. Вивиани, г-жа Вивиани и Альбер Тома прибыли сегодня около 12 часов ночи на Финляндский вокзал. Путь их из Парижа лежал через Христианию и Торнео. Протекшие 22 месяца наложили свой отпечаток на Вивиани; он стал более вдумчивым, более сдержанным. На спокойном и чистом лице г-жи Вивиани отражается неутешное горе -- сын ее от первого брака убит в самом начале войны. Альбер Тома, которого я раньше не встречал, дышит физической и духовной бодростью; он исполнен энергии, подъема; он ясно понимает положение. Я сопровождаю своих друзей в Европейскую гостиницу, где их будут довольствовать за счет дворцового ведомства. Их там ждет ужин. Пока они подкрепляются, Вивиани излагает мне цель их миссия:

-- Мы приехали вот для чего:

1) выяснить военные ресурсы России и постараться дать им большее развитие;

2) настаивать на посылке 400.000 человек во Францию, партиями по 40.000 человек;

3) повлиять на Сазонова в том смысле, чтобы русский генеральный штаб больше шел бы навстречу Румынии;

4) постараться получить какие-либо обещания относительно Польши.

Я им отвечаю:

-- "Что касается первого пункта, то вы сами увидите, что можно сделать; думаю, однако, что вы не будете недовольны работой, проделанной за последние месяцы Земским Союзом и Военно-Промышленным Комитетом. Но Алексеев не согласен на отправку 400.000 человек; он находит, что по отношению к громадной длине русского фронта число хорошо обученных резервов слишком мало; он в этом убедил императора; но если вы будете настаивать, то добьетесь, может быть, посылки нескольких бригад. Что же касается Румынии, то Сазонов, и генерал Алексеев с вами вполне согласны; но затруднение не здесь, а в Букаресте. О Польше советую говорить только перед самым отъездом, -- тогда вы увидите, можно ли поднимать этот вопрос, в чем я сильно сомневаюсь".


Дневники Николая

Летний теплый день. Погулял недолго. До завтрака принял доклады — Борка, Шуваева и Трепова и многих представляющихся. Завтракали: т. Ольга, Христофор и Иоанн (деж.). В 2 1/2 [принял] нового американского посла Френсис[а] с посольством. Погуляли в парке. В 4 1/4 отправился в город и пил чай с Мама и Ксенией. В 7 ч. вернулся и принял Штюрмера. После обеда прокатились кругом Ц. Села в моторе; воздух был чудесный. Вечером занимался.



Суббота, 23 апреля (6 мая).

Мемуары Палеолога

После завтрака в посольстве, Вивиани, Альбер Тома и я отправляемся в Царское Село. Вивиани всю дорогу задумчив и озабочен; его, видимо, тревожит мысль, как Николай II примет те заявления, которые ему поручено сделать. Альбер Тома, напротив, весел, полон оживления, в ударе; его очень забавляет перспектива предстать перед императором. Он обращается к себе самому: "Дружище Тома, ты очутишься лицом к лицу с его величеством, царем и самодержцем всея Руси. Когда ты будешь во дворце, свое собственное присутствие там будет для тебя всего удивительнее". У вокзала в Царском Селе нас ожидают два придворных экипажа. Я сажусь вместе с Альбером Тома; в другой садятся Вивиани и главный церемониймейстер Теплов. После некоторого молчания, Альбер Тома начинает:

-- Мне хотелось бы кое с кем повидаться, пока я в Петрограде, совершенно интимно. Мне будет неловко перед своей партией, если я вернусь во Францию, не повидавшись с ними. Прежде всего с Бурцевым...

-- Ого! -- Но он держал себя очень хорошо во время войны; он выступал с патриотическими речами пред французскими и русскими товарищами.

-- Я это знаю. Это и было главным основанием, которое я использовал для его возвращения из Сибири, по поручению нашего правительства, поручению, между прочим, очень щекотливому. Но я тоже знаю, что у него idИe fixe убить императора... Вспомните, перед кем вы сейчас предстанете. Посмотрите на эту роскошную красную ливрею на козлах. И вы поймете, что ваша мысль увидеться е Бурцевым не очень-то мне по душе.

-- Так вам это кажется невозможным?

-- Подождите конца вашего пребывания здесь; тогда мы еще раз поговорим об этом.

Перед Александровским дворцом большое скопление экипажей. Вся императорская фамилия была сегодня в сборе по случаю именин императрицы и теперь возвращается в Петроград. Нас торжественно ведут в большую угловую залу, выходящую в парк. Видны ярко освещенные лужайки; ясное небо; деревья, освободившиеся, наконец, от снежного покрова, как будто потягиваются на солнце. Несколько дней тому назад по Неве еще шел лед, а сегодня почти совсем весна.

Входит император; лицо его свежее, глаза улыбаются. После представления и обмена обычными любезностями, наступает долгое молчание. Победив смущение, которое всегда овладевает им при первом знакомстве, император указывает на свой китель, украшенный только двумя крестами, георгиевским и французским военным.

-- Как видите, я всегда ношу ваш военный крест, хотя я его не заслужил.

-- Не заслужили? Как можно! -- восклицает Вивиани.

-- Конечно, нет, ведь такая награда дается героям Вердена.

Снова молчание. Я заговариваю:

-- Государь, Вивиани приехал для переговоров с вами о чрезвычайно важных вопросах, о вопросах, решить которые не могут ни ваш генеральный штаб, ни ваши министры. И потому мы обращаемся непосредственно к вашему высокому авторитету...

Вивиани излагает то, что ему поручено; он говорит с той увлекательностью, с тем жаром и с той мягкостью, которые ему дают такую силу убеждать других. Он рисует картину Франции, истекающей кровью, безвозвратно утратившей цвет своего населения. Его слова трогают императора. Он удачно приводит яркие примеры героизма, ежедневно проявляемые под Верденом. Император прерывает его: -- А немцы уверяли до войны, что французы неспособны быть солдатами. На это Вивиани отвечает очень метко:

-- Это действительно, государь, правда: француз не солдат -- он воин.

Затем начинает говорить Альбер Тома, на ту же тему, приводя новые доказательства. Его классическое воспитание и педагогический навык, желание произвести благоприятное впечатление, сознание громадного значения разговора и исторической важности аудиенции -- все это придает его речи и всему его существу свойство как бы излучения. Император, которого его министры не балуют таким красноречием, видимо тронут; он обещает сделать все возможное для развития военных ресурсов России и принять еще более близкое участие в операциях союзников. Я записываю его слова. Аудиенция окончена. В четыре часа мы возвращаемся в Петроград.


Дневники Николая
Простоял чудесный день. С утра лезли люди поздравлять. Поехали вместе к обедне. Завтракало все семейство. В 2 1/2 принял двух французских министров — Вивиани и Тома с Палеологом. Покатался с дочерьми на велосипедах, а затем в “Гатчинке”. Были у всенощной. Обедали на балконе с Масловым (деж.). Видели Григория. Покатались в моторе. Вечером занимался; недолго посидели вдвоем.



Понедельник, 25 апреля (8 мая).

Мемуары Палеолога

Сегодня завтрак у г-жи Сазоновой с Вивиани, его супругой и Альбером Тома. Другие приглашенные -- председатель совета министров с супругой, министр финансов с супругой, военный министр, морской министр и т. д. Завтрак прошел гладко. Вивиани прекрасный собеседник; печальное лицо г-жи Вивиани вызывает всеобщее сочувствие; Альбер Тома нравится всем живостью своего ума и остроумием. После завтрака разбиваемся на группы; говорим о делах. Я вижу, что Альбер Тома беседует со Штюрмером. Я приближаюсь к ним и слышу:

-- Заводы ваши работают недостаточно напряженно, -- говорит Альбер Тома; -- они могли бы производить в десять раз больше. Нужно было бы милитаризировать рабочих.

-- Милитаризировать наших рабочих! -- восклицает Штюрмер...

-- Да в таком случае вся Дума поднялась бы против нас... Так рассуждали в лето 1916 самый яркий представитель социализма и представитель русского самодержавия!


Дневники Николая
Ночью стало хорошо и утром было прохладно, т. к. шел дождь. Читал ту же книгу и кончил ее. Подъезжая к Могилеву, погода поправилась. Приехал в 5 1/2 ч. Погулял немного в садике, кот. очень позеленел. Обедали в 8 ч. Занимался бумажками, уже успевшими прибыть. Написал Аликс.



Вторник, 26 апреля (9 мая).

Мемуары Палеолога

Вивиани и Альбер Тома завтракают у меня сегодня; они уезжают сегодня днем в ставку; г-жа Вивиани тоже присутствует за завтраком. Я не пригласил больше никого, так как после того, что мы так много говорили с ними о России, мне хочется поговорить немного и о Франции, где я не был уже два года. Все, что они мне рассказывают о проявлениях французского духа на фронте, прекрасно и укрепляет мою уверенность. Но сколько мелочного, сколько недостойного в мире политики! В Бурбонском дворце порой как будто забывают, что мы воюем. Таким образом, наградой за мое жестокое изгнание является возможность видеть Францию только как бы в историческом освещении, видеть ее в ореоле славы и величия.


Дневники Николая
Дивный день. Утром погулял до чая. Доклад был продолжительный. Днем сделал отличную прогулку по Днепру ниже монастыря. Много погреб в двойке. После чая и вечером читал и писал.



Среда, 27 апреля (10 мая).

Мемуары Палеолога

Новый американский посол, Ромуальд Фрэнсис, заменивший симпатичного Мери, был у меня с первым визитом. Покончив с обменом обычных любезностей, я стараюсь навести моего собеседника на разговор о войне. Но напрасно. Фрэнсис уклоняется и отделывается бессодержательными фразами. Заключаю, что американское общественное мнение не прониклось важностью тех нравственных принципов, из-за которых ведется война.


Дневники Николая
Ночью стало холоднее, а утром пошел дождь ненадолго. Доклад длился до 12 1/2 час. После завтрака отправился к прежней переправе и пошел пешком по правому берегу Днепра до нового большого моста, за кот. ожидали моторы. Проехав три версты по новой дощатой дороге, выехал на шоссе из Орши к почт. ст. Хвойня и через полчаса был дома. В 7 ч. принял Кауфмана. Обедали: Вивиани, Тома и франц. офицеры, прибывшие с ними. Занимался и писал.



Четверг, 28 апреля (11 мая).

Мемуары Палеолога

Вивиани вернулся из ставки, а Альбер Тома поехал в провинцию осматривать заводы. Вивиани не совсем доволен своей поездкой. Начальник главного штаба встретил его холодно, или во всяком случае сдержанно, чему я нисколько не удивляюсь. Генерал Алексеев яркий реакционер, убежденный сторонник традиций монархического начала, самодержавия и православия. Вмешательство в военные дела не военного человека, да еще какого -- социалиста! Это, конечно, показалось ему величайшим нарушением порядка. Вивиани, прежде всего, вручил ему личное письмо генерала Жоффра, с просьбой немедленно его прочесть. Генерал Алексеев его прочел, но ничего не сказал. Вивиани продолжал:

-- Кроме того, генерал Жоффр поручил мне на словах передать вашему превосходительству следующее: он надеется между первым и пятнадцатым июля начать на фронте операцию очень широких размеров; он был бы рад, если бы и вы могли начать наступление не позже 10-го июля, так чтобы не более месяца, прошло между обоими наступлениями, тогда немцы не смогут перебросить подкреплений с одного фронта на другой.

Генерал Алексеев ответил кратко:

-- Я вам очень благодарен; я буду обсуждать этот вопрос с генералом Жоффром через генерала Жилинского {Представитель русского высшего командования при французской главной квартире.}.

Состоялось затем совещание под председательством императора. Вивиани очень красноречиво отстаивал посылку 400.000 русских во Францию, по 40.000 человек в месяц. Генерал Алексеев понемногу сдался, но прения были продолжительны и тягучи. В конце концов император высказал свою волю. Пришли к следующему решению: сверх бригады, уже отправленной 16 июля в Салоники, послать еще 5 бригад по 10.000 человек в каждой во Францию между 14 августа и 15 декабря. Я поздравляю Вивиани с достигнутым результатом. Но еще далеко до 400.000 человек, на которых мы рассчитывали.


Дневники Николая
Погода поправилась и сделалась теплою. А в Царском Селе выпал снег! Французы завтракали и затем присутствовали за военной платформой на испытании прибора для выбрасывания струй керосина или спирта при атаке. Затем от 3 до 5 час. катался на двойке выше города. После чая и вечером занимался.



Пятница, 29 апреля (12 мая).

Мемуары Палеолога

Только что приехал генерал Жанэн, который сменил генерала Лагиша на посту нашей военной миссии в России. Он сегодня завтракал у меня. Простой и веселый, с живым умом, гибким и многосторонним, он придется русским по душе. Суббота, 13 мая. Я получил от варшавской знакомой, уехавшей в Киев, письмо, полное критики, недоверия, упреков, проклятий по адресу поляков, работающих над восстановлением Польши. Ее горячий и бурный патриотизм никого не щадит. Увы! поймут ли когда-нибудь поляки необходимость дисциплины в общей работе? Вся история Польши до разделов может служить темой для работы "о последствиях индивидуализма в политике".


Дневники Николая
Сегодня двадцать пять лет Оцу! Доклад был непродолжительный. Осмотрел палатку в саду. В 2 1/2 ч. отправился по Бобруйскому шоссе до начала большака, по кот. пошел пешком через д. Салтановку и повернул направо через лес и фольварк к прудам, где сел в мотор. Погода была хорошая. Занимался до обеда и вечером писал Пуанкаре.


Примечания

  1. Здесь и далее, в скобках указаны даты по новому стилю.
  2. Палеолог Морис "Царская Россия накануне революции"
  3. Император Николай II. Дневники