Аврех Арон Яковлевич/Царизм накануне свержения/Глава 3/Черносотенцы


ЧЕРНОСОТЕНЦЫ

Только черносотенцы остались верны самодержавию до конца в том смысле, как эту верность понимали в Царском Селе. «Союзники» были последними союзниками царской четы, которая расценивала их как реальную и притом крупную политическую силу. В представлении царя и его супруги именно черносотенные организации вели за собой основную массу русского народа.

«Правительство, — показывал Щегловитов, — возлагало на правые организации величайшие надежды, усматривая в них опору существующего порядка...»[1]

В действительности, однако, черносотенные организации еще задолго до войны превратились в армию, не имевшую личного состава. Обещанные их главарями тысячи местных отделов, охватывающие миллионы членов, оказались мифом. Многие организации существовали только на бумаге. Другие представляли собой малочисленные группы, в которых основной контингент составлял босяцкий и уголовный элемент. Главари «союзов» как в столицах, так и на местах находились в состоянии непрекращающихся войн и соперничества друг с другом, принявших самые скандальные формы, в первую очередь на базе дележа казенных субсидий. Несмотря на исключительное внимание, которое оказывалось черносотенным организациям, начиная с царя и кончая местными властями, все многочисленные попытки со стороны правительства, департамента полиции и губернаторов оживить их деятельность и прекратить распри ни к чему не привели. Накануне и в начале войны «Союз русского народа», возглавляемый А. И. Дубровиным, и «Союз русского народа» во главе с Марковым 2-м находились в состоянии стагнации, а их газеты «Русское знамя» и «Земщину» читали только профессиональные журналисты. В таком же состоянии находился и «Союз русского народа имени Михаила Архангела», вождем которого был В. М. Пуришкевич. Провинциальные «союзы» и отделы являли собой мерзость запустения.

Белецким был послан специальный запрос начальникам губернских жандармских управлений, в котором им предписывалось, «не стесняясь», дать правильную оценку деятельности черносотенных организаций на местах. Сведения, полученные им, показывал Белецкий, «были неутешительны; деятельность означенных организаций выражалась главным образом в форме участия в церковных торжествах и посылке телеграмм царю и отдельным министрам, сами же организации в большинстве распались, большинство деятелей осталось старых, новых идейных работников почти не прибавилось»[2]. Один из самых близких друзей и соратников «союзников», Н. В. Маклаков, вынужден был признать, что его друзья упрекали его как шефа и покровителя черносотенцев, что у них «нет никого, кроме продавшихся журналистов, т.е. таких, которые получали крупные правительственные деньги, кроме так называемых кабацких черносотенцев, нет догматики (т.е. идейности - А. А.), нет чистого исповедания определенного образа политической мысли»[3].

Очередную попытку вдохнуть жизнь в «союзы» предприняли осенью 1915 г. в связи с образованием «Прогрессивного блока», поскольку создание в Думе оппозиционного большинства с его лозунгом «министерства доверия» было воспринято всем крайним правым лагерем как покушение на царское самодержавие. Попытка была задумана и осуществлена в виде съезда монархических организаций с целью объединения их на общей программе борьбы с надвигавшейся революцией и «Прогрессивным блоком». Съезд проходил в Петрограде с 21 по 23 ноября 1915 г.

Идея созыва съезда принадлежала в равной мере как лидерам фракции крайних правых: Маркову 2-му, Замысловскому, Левашеву и др., так и Хвостову с Белецким. Главная трудность состояла в примирении враждующих групп и кланов. Прежде всего необходимо было помирить Маркова и Дубровина (т. е. два главных «союза»), находившихся в состоянии перманентной ожесточенной вражды. Именно эту задачу взяли на себя в первую очередь руководители полицейского ведомства. «Боясь раздоров на съезде, А. Н. Хвостовым и мной, — свидетельствовал Белецкий,— было устроено примирение А. И. Дубровина с Марковым»[4]. Вся подготовка к съезду, как и его работа, также находилась под их полным контролем. С представителями монархических организаций вели предварительные разговоры как Хвостов, так и Белецкий, а когда съезд открылся, то Марков, Замысловский, Левашев, Барач, Восторгов и правые члены Думы «по соглашению с А. Н. Хвостовым вели программную работу», посвящая А. Н. Хвостова, а Замысловский иногда и Белецкого в ход работ комиссий и общих собраний[5].

Главным орудием примирения и сплочения всех черносотенных организаций была выбрана... респектабельность. Предполагалось, что если съезд «облагородить» участием в нем светских и духовных сановников, членов Государственного совета и Думы, то разношерстная и буйная ватага провинциальных «союзных» главарей не посмеет превратить его в поле очередной междоусобицы и чинно пойдет за своими высокопоставленными наставниками по пути объединения и единства действий. С этой целью на съезд были приглашены два бывших министра внутренних дел — А. А. Макаров и Маклаков — и экс-министр юстиции Щегловитов. Формально они никогда не состояли ни в одной «союзнической» организации, но их черносотенная безупречность не вызывала сомнений даже у самых оголтелых ревнителей «союзнического» дела.

На съезд прибыли также два митрополита (из трех): петроградский — Владимир и московский — Макарий. Явились также все наличные ультраправые члены Думы и Государственного совета во главе с их председателями Левашевым и Бобринским, сенатор Римский-Корсаков, а также Белецкий. Всего набралось около 240 человек. По предложению организационного бюро председателем съезда был избран Щегловитов[6].

Казалось, замысел инициаторов съезда удался. Явных эксцессов не произошло. Щегловитов произнес речь, смысл которой был выражен в броской фразе (принадлежавшей, однако, не ему, а Меньшикову): «Паралитики власти вяло борются с эпилептиками революции»[7]. В принятой резолюции роспуск Думы признавался своевременным, выражалось удовлетворение произведенной сменой крамольных министров, осуждались Земгор и ВПК и т. д.[8] Цель съезда, по признанию его устроителей, состояла в Том, чтобы сорганизовать контрблок, противостоящий «Прогрессивному блоку.», и выступить с заявлениями, которые уравновесили бы заявления общественных организаций . Был избран также совет съезда, которому отводилась роль центрального комитета, объединяющего и направляющего деятельность всех «союзных» организаций[9].

Однако в действительности съезд полностью провалился. Когда Щегловитов при оглашении проекта резолюции проигнорировал требования оппозиции о поправках, оппозиция демонстративно с шумом ушла с заседания. Значительная часть участников съезда во главе с нижегородским викарным епископом Макарием Гневушевым объявила себя сторонниками церковно-народной группы, создаваемой в противовес бюрократически-думской группе. Она также потребовала свободной дискуссии. В ответ на категорическое заявление Щегловитове, что он никакого обсуждения не допустит, архимандрит Виталий под шум и шиканье столичных «союзников», в свою очередь, заявил, что в таком случае незачем было созывать съезд. На последнем заседании один из ораторов указанной группы обвинил президиум съезда в том, что тот самовольно забрал в свои руки руководство правыми организациями[10].

Большое недовольство у значительной части съезда вызвал и состав совета. В этом отношении (как и для оценки морального облика «союзных» главарей и черносотенства в целом) любопытен документ — письмо-обращение известного московского «союзника» Орлова с грифом «весьма секретно» к не менее известному и весьма авторитетному в «союзнических» кругах протоиерею Восторгову, одному из руководителей петроградского съезда. Начав с того, что «все правые деятели» ожидали от съезда принятия «глубоко важных решений, которые создадут из монархических организаций одно стройное и мощное тело», Орлов далее писал: «Но когда съезд закончился, то многие из представителей различных монархических организаций покинули зал с тяжелым сознанием, что съезд далеко не выполнил своих задач. Особенно ярко сказалось это в деле избрания членов монархических организаций в совет съезда, который должен выполнять функции центрального комитета всех монархических организаций». Автор письма подробно излагал свои претензии по этому поводу в духе лучших «союзнических» традиций. Почти все члены совета принадлежат к «Союзу русского народа», а другие монархические организации обойдены. Но главное даже не это, а персональный состав Совета. «Наряду с Вашим высокопревосходительством» в него вошли такие господа, как Шинкаревский — «абсолютное ничтожество», Бобров — «наймит правого движения», получающий 100 руб. вознаграждения у Главного совета («Союза русского народа»), Кельцев — человек, имевший в прошлом дело с прокурорским надзором, Соколов — недоучившийся студент. У широкой публики может создаться впечатление, что «монархическое движение не имеет ни авторитета, ни имен, ни просто ярких деятелей, популярных среди народной толщи, что все правые партии состоят из нескольких бывших министров, да из каких-то ничтожеств, никому не известных, а если известных, то с самой плохой стороны». А между тем это не так: «И у нас есть крупные имена.., так, например, И. В. Плеве, тайный советник Иловайский, Н. П. Муратов, А. А. Сидоров, профессор В. Ф. Залесский, профессор Вязигин и целый ряд других, но их на съезд не пригласили».

Перечень «крупных имен», который Орлов противопоставил «наймитам» и «ничтожествам», лучше всего показывает, как в действительности обстояло дело у «союзников». Сам Орлов, если воспользоваться его собственным выражением, принадлежал к числу «союзников», которые были известны «с самой плохой стороны»[11]. Конкретно Орлов предлагал при первой возможности переизбрать совет «с таким расчетом, чтобы в него попали представители всех имеющихся в России правых организаций»[12].

Разочарованы съездом были обе стороны — не только провинциальные «низы», но и столичные «верхи». В своих показаниях Щегловитов отмечал, что инициаторы съезда «усиленно» просили его взять на себя председательствование «в видах объединения этих чрезвычайно раздробившихся организаций». И у них и у него «была мысль», что его участие в качестве председателя «даст возможность несколько объединить эти группы».

Только единство, на его взгляд, «могло сделать их сколько-нибудь жизнеспособными». Результатом было «глубочайшее разочарование: я увидел, что достигнуть объединения... нет никакой возможности. Вот почему я и отказался потом председательствовать в сохранившемся после съезда совете из лиц, выбранных на этом съезде»[13].

Макаров показывал, что находился на съезде минут 20, «по большой просьбе, для того чтобы своим отсутствием не причинить им (устроителям. — А. А.) демонстративно неприятностей». Узнав из газет о своем избрании в совет, он немедленно заявил об отказе быть членом[14]. Неудача съезда была предопределена еще до его созыва. «Мятежники-провинциалы согласились принять участие в петроградском съезде только потому, что у них в кармане уже лежало разрешение на свой съезд в Нижнем Новгороде, назначенный на 26 ноября, т. е. сразу после первого. Представители поволжских монархических организаций демонстративно отказались приехать на петербургский съезд, обвинив руководителей съезда в том, что они хотят захватить власть[15]. Действительно, в ходе съезда была предпринята попытка не допустить нижегородского сборища[16]. Не только петроградских заправил, но и главного шефа «союзников»— департамент полиции — беспокоила мысль о компрометации идеи создания черносотенного контрблока, если решать ее станут вожаки из Астрахани, Саратова, Одессы.

В цитированном докладе петроградского охранного отделения начальник его Глобачев, отметив, что либеральной прессе не удалось «доказать с достаточной убедительностью черносотенно-погромную опасность монархистов, так как наличность среди участников совещаний (т. е. съезда. — А. А.) видных и авторитетных правых деятелей в достаточной степени гарантировала «приличный» исход съезда... без... демонстративных и резких эксцессов», подчеркивал, что в Нижнем Новгороде картина будет иной. По имеющимся агентурным сведениям, этот съезд может «привести к ряду нежелательных и более чем неудобных выступлений со стороны преобладающих там менее уравновешенных и менее дальновидных правых... Чувствуя себя здесь в присутствии видных деятелей Государственного совета и Государственной думы как бы на втором месте и не решаясь открыто выступить со свойственной им резкостью выпадов и резолюций, эта среда крайних и неумеренно правых монархистов все время сдерживалась надеждами на возможность развернуться во всю именно на съезде в Нижнем Новгороде, одним из видных организаторов коего является Дубровин»[17].

Что же не устраивало в Петрограде людей, которых даже начальник охранки называл «неумеренно правыми»? С его точки зрения, причина недовольства провинциалов сводилась к убеждению, что петроградский съезд не был всероссийским — не была представлена провинция, особенно район Поволжья, где черносотенцы гораздо правее. Правых с Волги, указывал Глобачев, явилось на петроградский съезд «весьма мало, и все они определенно высказались в том духе, что петроградские совещания не носят истинно монархического характера, а поддерживают даже либеральных министров»[18].

Несостоятельность приведенной версии очевидна. Обвинять Маркова 2-го, Замысловского, Левашева, Римского-Корсакова и им подобных в сочувствии «либеральным» министрам было просто нелепо. Обе стороны были настолько «крайние» и «неумеренные», что обнаружить различие между ними невозможно даже под электронным микроскопом.

Из письма редактора черносотенной саратовской газеты «Волга» Н. Тихменева от 1 сентября председателю одесского «Союза русских людей» А. Н. Родзевичу видно, что вопрос о нижегородском съезде был принципиально решен уже в то время. К. Н. Пасхалов, писал Тихменев, сообщил ему, что в Нижнем Новгороде два тамошних богача мукомола «отнесутся к нашему съезду хорошо». Поэтому следует попробовать заручиться их поддержкой (из-за денег), «я им пошлю постановления нашего (по-видимому, саратовского совещания черносотенцев 27—29 августа 1915 г. — А. А.) совещания, а Вы заведите переписку с ними или еще лучше съездите... Так как общее мнение, что правительственных субсидий следовало бы избегать». Пасхалов, писал Тихменев, считает необходимым «пригласить к участию в съезде всех видных монархистов как гостей: Маркова, Дубровина, Восторгова, Пуришкевича и др. Пусть грызутся между собой, но спасать родину обязаны все. Сегодня я получил телеграмму от митрополита Макария, он благословляет наш почин»[19]. Письмо Тихменева свидетельствует, что нижегородский съезд был задуман именно как вызов столице: даже Дубровина предполагали пригласить только как гостя, хотя правее Дубровина уже никого не могло быть. Намерение обойтись без казенных денег также объяснялось стремлением сохранить свободу рук в отношении Петрограда — источника всех и всяческих субсидий.

Следовательно, обвинение провинциальными «союзниками» своих столичных влиятельных собратьев в «левизне» было всего-навсего предлогом для оправдания необходимости созвать Собственный съезд, свободный от петроградских влияний.

В чем же тогда заключалась истинная причина разногласий между столичными и провинциальными «союзниками»? Несомненно, известную роль здесь играли чисто личные, амбициозные мотивы — обида провинциальных «низов» на высокомерие и господство столичных «верхов». Но и этого было бы недостаточно, чтобы привести к столь открытому и демонстративному бунту провинциалов, в конечном итоге полностью зависевших от своих столичных обратьев и, главное, от департамента полиции. Факты показывают, что указанные причины, в свою очередь, являлись следствием, внешним проявлением другой, гораздо более глубокой причины, на которую еще задолго до описываемых событий указывал В. И. Ленин.

В статье «О черносотенстве» в сентябре 1913 г. В. И. Ленин писал: «В нашем черносотенстве есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено не-достаточно внимания. Это — темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий». И черносотенным заправилам с этим фактом приходится считаться. «Крайне правые, — продолжал В. И. Ленин, — партия помещиков: Но ограничиться связями с одними помещиками они не могут. Им приходится прикрывать эту связь и делать вид, что они защищают общенародные интересы... Безопасно такая игра не проходит»[20].

В этом и состояло противоречие черносотенного движения в России, обусловившее его полный провал, следствием которого и были бесконечные междоусобицы среди «союзников» — марковцев с дубровинцами, провинциалов с петербуржцами, Пуришкевича с Марковым и Замысловским. и т. д. и т. п. Уже само название «союзов» говорит о том, что они были рассчитаны на завоевание широких народных масс, в первую очередь крестьянских. А защищать при их помощи намеревались антинародные, помещичьи интересы. Необходимость обращаться к массам и страх перед этими массами неизбежно вели к отчуждению и взаимному недоверию между помещичьими «верхами» черносотенства и его провинциальными «низами», пытающимися выдать себя за представителей этих масс, между «благородными», с одной стороны, и «плебеями» — с другой.

Из сказанного отнюдь не следует, что Бобринский, Макаров и другие заблуждались насчет истинного положения дел в «союзах». Они отлично знали, что никого, кроме немногочисленных, преимущественно деклассированных, а то и просто босяцких элементов за редкими исключениями эти местные черносотенные функционеры не представляют, что народ так же далек от «союзников»-провинциалов, как и от них самих. Не был для них секретом и моральный ценз местных «союзных» заправил, многие из которых должны были бы находиться за тюремной решеткой, если бы не особое отношение к ним властей предержащих. Но в том-то и состояла безвыходность ситуации, что, зная истинное положение дел, испытывая брезгливое презрение бар, вынужденных якшаться с подонками общества, та же власть предержащая и «верхи» черносотенства все свои надежды по части завоевания масс возлагали на этих «плебеев», поскольку никого другого в их распоряжении не было.

Естественно, что на петроградском съезде эта ситуация не могла не обнаружиться. Суть ее очень точно выразил А. А. Бобринский в письме Щегловитову, написанному 22 ноября, т. е. в самый разгар работы съезда. Бобринский предупреждал, что ему придется или воздержаться от подписания предложенных резолюций, или подписать их, оговорив свое несогласие по конкретным пунктам. «Возражения мои, — пояснял Бобринский свою позицию, — зиждутся на том соображении, что съезд монархистов представляет из себя, как-никак, улицу, правую улицу — но все же толпу. При таком составе съезда нам следует соблюдать сугубую осторожность во всем, что касается верховной власти. Мне сдается, что наши сегодняшние резолюции грешат в отношении этой железной осторожности». Перечислив далее эти «неосторожные» пункты (удаление нежелательных министров и сожаление об уходе желательных, указание «на знаменитое строго конфиденциальное» письмо восьми министров), Бобринский писал: «...все это предметы, о которых вполне приличествует рассуждать и даже заявлять членам Государственного совета... Но улица, хотя бы и совсем правая, не должна бы, по моему мнению, позволять себе давать указание государю или критиковать его действия»[21].

Как видно из доклада Глобачева, черносотенная элита, ясно представлявшая себе, во что выльется нижегородское сборище, не собиралась в нем участвовать. «Совершенно болен, и понятно, не поеду в Нижний Новгород, куда меня усиленно зовет почтеннейший, но и неопытнейший Н. Н. Тиханович», — писал Замысловскому из Харькова 19 ноября один из его соратников по третьей Думе, архиправый профессор А. Вязигин. Присутствие на съезде таких господ, «как уличенный в грязных делах Котов-Колошенко... подрывает доверие к съезду и общему делу в широких кругах безразличных... Ведь я знаю главарей монархического движения с 1905 г. и могу учесть их государственный смысл и значение. Однако прямо скажу, что там есть только 2—3 человека, пригодных для совета»[22].

20 ноября 1915 г. Л. А. Тихомиров записал в дневнике по поводу готовящегося в Нижнем Новгороде съезда: «Но Кологривов приходит в ужас при одной мысли спутываться с этими господами. Щечков тоже, конечно, не поедет. Ну, само собой разумеется, что я не только не поеду, но и говорить-то с ними не хочу... С гг. Дубровиными, Васьками Орловыми и пр. и пр. я не могу иметь дела... Впрочем, с этой распущенной толпой всевозможных «союзников», полагаю, не только я, но и гениальнейший Человек ничего бы не мог сделать»[23].

Бойкот нижегородского съезда «приличными» черносотенными деятелями заранее обрекал его на неудачу, и один из его инициаторов из числа немногих идейных черносотенцев, К. Н. Пасхалов, это хорошо сознавал. Еще 29 октября в письме Маклако-ву он выражал опасения по поводу вероятного провала съезда. «Съезд монархистов разрешен в Нижнем Новгороде с самой широкой программой», — сообщал он. Но «очень скверно будет», если он кончится провалом. «А это весьма возможно. Все правые главари исподличались и переругались, а многие и изменили. Я даже представить себе не могу, кто может приехать на нижегородское наше совещание иъ лиц, пользующихся авторитетом и влиянием в действующих и правящих кругах. Увы, дворянство осталось совсем в стороне от монархического (в смысле «союзнического». — А. А.) движения благодаря безучастию главарей — Самариных, Хомяковых и др. Купец — весь либерал... Только еще среди духовенства находятся епископы сочувствующие А масса: мелкие лавочники, артельщики, чинуши — не выше надворного, и ни гроша денег. Прямо горе-горькое. Буду слезно молить, кого могу, приехать в Нижний, помочь нам несчастным, и первым долгом Вас»[24]. Таким образом, Пасхалов понимал, что нижегородские «бунтовщики» не могут обойтись без тех, против которых они и затеяли свой съезд.

Опасения Пасхалова стали подтверждаться уже в ходе подготовки съезда. Другой инициатор и организатор съезда, глава астраханских I «союзников» Н. Н. Тиханович-Савицкий, жаловался в письме Родзевичу от 4 ноября, что «дело со съездом, обстоит неважно» — на 300 разосланных приглашений откликнулись всего 31 «союзов» и лиц. Но и из этих 31 «наверняка будут лишь Астрахань, Саратов, Одесса, Ярославль, Вологда Ростов-на-Дону, Рязань, Симферополь, Тамбов, Горбатов, Шуя и персональна, 4 человека, включая Пасхалова и Дубровина. Остальные ссылаются на дальнее расстояние, отсутствие денег или вообще ничего не пишут о съезде»[25].

Стратегический замысел устроителей Нижегородского съезда состоял в том, чтобы увенчать его отправкой депутации к царю, которая должна была поднести ему икону, уже заранее заказанную и изготовленную. С этой целью еще в сентябре были предприняты шаги, направленные на то, чтобы заручиться поддержкой Фредерикса и Нилова. В это дело включился и Маклаков, обещавший помочь, чем может[26]. Прием делегации должен был, по мысли организаторов, резко повысить престиж провинциалов в глазах столичных черносотенных главарей. Однако одиозность нижегородского сборища была так велика, что даже царь при всей своей нежности к «союзникам» понял, что такого вызова «обществу» в момент, когда симулировалось намерение сотрудничать с Думой, делать нельзя, и в приеме депутации «нижегородцам» отказали.

Пасхалов был в полном отчаянии. «Благожелательство целого ряда правителей к левому (?!) засилью оттерло нас, маленьких людей, от всех областей общественного значения и не на кого нам опереться, а чуть пошевелились, как на нижегородском съезде, то, сами знаете, какая поднялась травля, — жаловался он в письме от 15 декабря князю А. А. Ширинскому-Шихматову. Но еще труднее то, что царь, за права которого мы распинаемся, очевидно, гневается на нас. Это ясно из отказа принять депутацию с иконой и из молчания на нашу верноподданническую телеграмму». Москва не прислала на съезд ни одного представителя, исключая Маркова 2-го и Дубровина, были лишь одни провинциалы. «Ведь это обозначает, что московские просвещенные консерваторы полагали, что в Нижнем они попадут в невежественную толпу, от которой скверно пахнет»[27].

В письме Маклакову от 19 декабря жалобы звучали еще сильнее. «После нижегородского совещания чувствую себя совершенно разбитым, — писал Пасхалов. — Меня охватило чувство глубокой безотрадной безнадежности...» Царь не прислал ответной телеграммы, «а ведь мы только этого и ждали. Только одного слова за нашу черносотенную безграничную преданность». Если бы только была получена царская телеграмма с одним словом «благодарю», «дело наше получило бы удесятеренное значение. Оно заставило бы опомниться «просвещенных консерваторов» Москвы и Петрограда, из коих ни один не рискнул замараться о нашу «плебейскую» толпу, и поняли бы они, что только именно в таком единении с плебеями можно чего-нибудь Достигнуть, потому что без них на кого же обопрутся «просвещенные»? А с другой стороны, и черносотенцы без руководства — сила не только бесполезная, но может быть использована каким-нибудь Стенькой Разиным.

Оба совещания и окажутся бессильными: петроградское — военачальники без войска, а нижегородское — войско без предводителей. И врозь ни те ни другие ничего не стоют. «Благодарю» подвинуло бы к нам «просвещенных», заставило бы сильно чесать в затылке гг. Олсуфьевых, Оболенских (А. Д) и подобных перевертней. Вот в чем ужас безнадежности»[28].

«Ужас безнадежности» черносотенного дела был, однако, в другом — в его полной изолированности от народа. Суть заключалась не в чистоплюйстве «просвещенных консерваторов», как полагал Пасхалов, а в том, что и у черносотенных «плебеев» никого не было. Располагай они какой-либо массой, «просвещенных» не надо было бы ни звать, ни уговаривать. Именно поэтому крайняя правая реакция вращалась в кругу самообмана и иллюзий. «Просвещенные» надеялись на «плебеев», те — на царя, а последний — на тех и других.

Кстати, так нетерпеливо ожидавшуюся телеграмму царя «союзники» получили — она лишь задержалась, и радость Пасхалова была так же велика, как и его недавнее отчаяние. «Как бы хорошо было теперь народиться нескольким монархистским провинциальным сборищам и высказаться в духе нижегородского, но с другими лицами,— стал он немедленно строить широкий планы в письме к Н. Н. Родзевичу от 5 января 1916 г. — Надо посоветовать это и А. И. Дубровину. Пусть он распорядится по своим организациям»[29]. Но последнему было не до новых съездов. «Обращение к войскам набрано, отчет о нижегородском съезде набирается, но когда напечатаем — ведает аллах,— жаловался Дубровин в письме к И. И. Дудниченко от 29 января. Нет бумаги, и она так дорога, что становимся в тупик, что делать. Между нами: подумываем прекратить «Русское знамя». Все взвешено и обдумано. Хочется сбросить с себя костюм Дон Кихота: играем вничью и служим мишенью как для левых, так и для власть предержащих... Развал идет гигантскими шагами»[30].

Быстро сник, вернувшись к прежнему мрачному настроению, и Пасхалов. На нижегородском съезде, писал он Маклакову 18 февраля 1916 г., командированный туда Министерством внутренних дел Ширинский-Шихматов призывал создавать предприятия, лазареты, потребительские общества и т. д., прибавив, что «за деньгами дело не станет», но никаких денег не дали. Дубровин и Полубояринова «изнемогают и собираются прикрыть «Русское-знамя». Это огромная потеря русского дела»[31]. Правительство с «союзниками» не считается, жаловался он в письме Родзевичу от 22 апреля, «у нас нет в руках ни общественных организаций, ни их... средств. А собрать ничтожный съезд и по количеству участников и по отсутствию хотя мало-мальски влиятельных людей — значит только скомпрометировать наше дело. Вспомните хотя наш нижегородский съезд. Вспомните только: из Москвы ни души, хотя я мозоль набил на пальцах от писем. Это не случайность, это вырождение правых в каких-то бесплодных ублюдков, боящихся прикосновения к «черносотенцам». Марков — интриган, Щегловитов выдохся, не зарядившись, Левашев — подставной человек, и даже с самим Дубровиным творится что-то неладное»[32].

Картина в целом нарисована верная, но в вопросе о деньгах Пасхалов явно менял местами следствие и причину. На самом деле царь и правительство не жалели на черносотенцев денег, и если нижнегородские устроители не получили просимых средств, то не потому, что их не хотели дать, а потому что некому и незачем было давать. Становилось совершенно очевидно, что, каких денег ни давай, «союзническая» чернь не сможет ничего организовать и просто их разворует. Прецедентов, когда выданные деньги тратились «союзными» главарями на самих себя, у департамента полиции было достаточно[33].

Субсидирование черносотенных организаций и изданий являлось для министров финансов и внутренних дел не просто важным» а прямо-таки священными делом. Оно находилось под личным контролем царя. Ему ежегодно представлялись подробнейшие отчеты о произведенных выдачах, и царь, который обычно возвращал все преданные ему бумаги по принадлежности, отчеты-ведомости главного управления по делам печати «о приходе и расходе особого кредита», бережно хранил у себя. В отчете за 1915 г. «Перечень изданий, лиц и учреждений, которым оказано пособие» состоял из 82 единиц. Сумма выдач составила 1122 тыс. руб. Вот несколько таких выдач. Замысловский получил 5 тыс. руб., саратовская «Волга»—13,3 тыс., «Голос Руси»—100 тыс., «Земщина» — 145 тыс., «Колокол» — 20 тыс., Пуришкевич — 31 тыс. и т. д. и т. п.[34] 20 января царь «высочайше повелел» дополнительно отпустить на субсидирование правой печати 300 тыс. руб.[35] К этому необходимо добавить, что выдачи, производимые департаментом полиции из секретных сумм, были не меньшими, но нигде не фиксировались.

Единственный, кто действительно перестал получать субсидии, был Дубровин, но это явилось исключительно результатом его плохих взаимоотношений с «союзными» главарями, Марковым 2-м и др., с которыми он насмерть рассорился.

И уже совсем нелепо звучат обвинения черносотенцев в адрес правительства, якобы сочувствующего «левым»[36]. Жалобы главарей черной сотни особенно подчеркивали ничтожность и бессилие «союзников».

«Вчера закончился монархический съезд, — писал Щегловитов 24 ноября 1915 г. Д. И. Иловайскому. — Что Вы о нем думаете? Как все у нас странно, в монархии монархистов только небольшая кучка»[37].

Такие же неприятные для себя признания вынуждены были Желать и другие черносотенцы калибром повыше своих провинциальных братьев. «Трудно даже сказать, кто более революционно настроен — правые низы или левые интеллигентные круги»,— задавал Вязигин вопрос себе и своему корреспонденту князю Д. П. Голицину в письме от 30 ноября[38]. Идея свержения царя, констатировал он в письме от 13 декабря Замысловскому, «к сожалению... пользуется значительным успехом даже в среде правых, не говоря уже о темной деревенской массе и распропагандированных рабочих»[39].

Но, пожалуй, лучше всего состояние черносотенства выразил, сам того не подозревая, некий Дудниченко в письме к своему кумиру Дубровину от 4 ноября 1915 г. «В Вашем письме я ясно вижу и чувствую тревогу, горечь и обиду... Где же наши, где наша мощь? Да разве нет пороха в пороховницах? Да разве иссякла монархическая сила? Вы, Вы должны вдохнуть в нас всех былую мощь и силу...»[40]. Увы, «пороха в пороховницах» не оставалось уже ни крупинки, а «былая мощь и сила» в действительности никогда не существовали.

Тем не менее как «верхи», так и «низы» черносотенства не складывали оружия. Их активность в 1916 — начале 1917 г. даже возросла, причем претерпела известные изменения. Наряду с подготовкой очередного съезда они взяли курс на непосредственное воздействие на царскую чету. Дорога в Царское Село была ими проложена уже давно, а двор, по мере того как росла его изоляция, в свою очередь, охотно встал на путь прямых контактов с черносотенными главарями, притом «нижегородской» разновидности. Царь и особенно царица продолжали считать их выразителями народных настроений и тем более охотно прислушивались к их мнению, что оно полностью совпадало с их собственным[41].

14 декабря 1916 г. императрица писала в ставку: «А вот контраст (с высшим обществом. — А. А.) — телеграмма от «союзов русских народов»... Одни — гнилое, слабое, безнравственное общество, другие — здоровые, благомыслящие, преданные подданные — их-то и надо слушать, их голос — голос России, а вовсе не голос общества или Думы. Так ясно видно, где правда»[42]. «Друг мой, — писала она на другой день, — Дубровин просит меня принять его, можно или нет?»[43] Свидание с Дубровиным по какой-то причине не состоялось, но Тиханович-Савицкий был ею вскоре принят, и беседа проходила в духе полного взаимопонимания.

Выдвижение таких фигур, как Тиханович-Савицкий, в ранг прямых советчиков при дворе свидетельствовало о том, что царизм накануне революции полностью потерял ориентировку, Глава астраханских «союзников» принадлежал к числу немногих, идейных черносотенцев. Но это был явно психически больной человек. Еще в 1907 г. астраханский губернатор в докладе департаменту полиции характеризовал его следующим образом: «Председателем астраханской, народной монархической партии в г. Астрахани состоит г. Тиханович-Савицкий. Человек этот нервнобольной, почти совершенно глухой, крайне экзальтированный... и, будучи человеком неосторожным и беспокойным, весьма часто вре-дит интересам партии и подрывает значение и смысл ее среди населения»[44]. Крыжановский считал Тихановича-Савицкого сумасшедшим[45]. Он к тому же ровно никого не представлял. В 1908 г. в докладе департамента полиции Столыпину говорилось: Тиха-нович-Савицкий «остался окруженным десятком заведомых пропойц, не способных ни на какую полезную деятельность и мечтающих о погромах»[46]. 6 октября 1915 г. начальник астраханского жандармского управления доносил по начальству, что накануне войны «около Тихановича-Савицкого группировалось не более десяти человек союзников». На последнем их недавнем собрании присутствовали всего 24 человека, из них шесть женщин[47].

Одна из идей, с которой носился Тиханович-Савицкий в 1916 — начале 1917 г., состояла в том, чтобы произвести «тихий», незаметный государственный переворот путем кодификационных «исправлений» основных законов. Эта идея очень сочувственно была встречена царицей. «Я, кажется, говорил Вам, что известная Вам особа (императрица.— А. А.) на мое указание на необходимость скорейшего исправления неправильной кодификации основных законов ответила, что также находит это очень важным», — писал он Замысловскому 18 января 1917 г. Поэтому надо быстрее приниматься за дело. Выразили согласие «заняться этим» Бутми и Була-цель. «И Вас я прошу присоединиться к ним». Тиханович предлагал разработать три проекта: «1) с основательными изменениями, 2) со средними, 3) с незначительными, легко приемлемыми (без страха), но в каждом из них следует оставить лазейку, допускающую дальнейшее совершенствование их в порядке верховного управления... Дело это знают: я, Вы, Марков, Гредингер, Бутми, Булацель — и довольно»[48]. В своем письме временному совету монархических съездов в Петрограде, копию которого он послал А. Ф. Булацелю 8 ноября 1916 г., Тиханович одним из пунктов повестки очередного черносотенного съезда, планировавшегося на 16 ноября, также предлагал поставить вопрос «об исправлении неправильностей кодификации новых основных законов»[49].

Но он и его соратники понимали, что «исправление кодификации» — дело долгое, а обстановка такова, что требовались пожарные меры для спасения режима. 5 мая 1916 г, Тиханович-Савицкий в письме Родзевичу сообщал: «Н. Д. Облеухов (вполне наш), близко стоящий к Пуришкевичу», задается вопросом: «не поздно ли?». «Пасхалов потерял веру в восстановление самодержавия окончательно; сказать правду, и я в глубине души колеблюсь, а Вы знаете, какой я упорный».

Однако горячие призывы Тихановича к объединению и энергичной работе разбивались о стену уныния и неверия. «Дубровин, Тихомиров, Пасхалов и др. пишут, что также чувствуют себя потерявшими силу для борьбы»,— сообщал он в Петроград А. И. Соболевскому 18 мая. Тем не менее и Тиханович, и другие вожаки черносотенства продолжали возлагать надежды на созыв нового съезда монархистов. Нельзя поддаваться отчаянию, призывал Тиханович, надо готовить съезд: «У нас пособников мало, и нам придется работать самим. Съезд надо устроить в начале или середине июня, перед ним предварительное двухдневное совещание в Москве, в которое привлечь наиболее полезных немногих москвичей: Тихомирова, Савостина и др., то же в Петрограде. В Петрограде надо наладить и подыскать влиятельных людей и разузнать настроение наверху». «Нельзя опускать руки... Именно теперь-то мы и должны отыскать нужных людей, через которых могли бы влиять (на царя. — А. А.). Власть слабеет, устала, изверилась; надо ее ободрить, вспрыснуть русской живой верой. Кроме того, и союзы могут оказывать известное влияние своими телеграммами членам правительства, к чему мы и побуждаем их»[50].

Основная задача черносотенцев — поддержать власть в трудную для нее минуту, направить ее, дать ей определенную программу действий. «Союзы» в этом отношении у власти в долгу. «С какой радостью опирались на нас, но мы ничего не дали и ничего не указали... Теперь это надо изменить и надо дать определенные указания. Вы пользуетесь среди провинциальных монархистов уважением, и на Вашу помощь рассчитывают, и Вы ее дайте»[51].

Другой активный провинциал, Тихменев, хлопотавший о съезде, в письме к Родзевичу от 9 мая также рисовал печальную картину. Реально существуют три правительства: «старца» («более сильное, чем другие»), «организованного кадетства» и официальное правительство. Последнее «самое слабое и нерешительное». Поэтому воздействие предстоящего съезда монархистов на официальное правительство бесполезно. «Единственная надежда... на обращение съезда к верху». Что касается самого съезда, то надо определить точную дату созыва, например 15 июня, «и настойчиво звать все монархические организации к участию». Полубояринова обещала дать большой зал в своем доме — на 200—300 человек. Марков «наружно» встретил идею съезда с сочувствием «и выразил лишь опасение, чтобы съезд не был слишком малочисленным. Отчасти на это настроение Маркова, нужно думать, повлиял и полный развал совета петроградского совещания»[52].

Съезд так и не был созван. Переписка, хлопоты, переговоры о съезде продолжались всю вторую половину 1916 г. и в январе—феврале 1917 г. — практически до начала революции. Последние два письма Тихановича-Савицкого, где речь идет о съезде, датированы 8 и 15 февраля. Первое из них было адресовано Маркову, второе — Дубровину[53]. Главная причина того, что съезд не состоялся, заключалась в понимании черносотенными «верхами», к которым тщетно взывали их младшие собратья, что он будет выглядеть еще более жалким, чем два предыдущих. Это преобладавшее в среде черносотенной элиты настроение хорошо выразили в своем письме Соболевскому от 6 января 1917 г. профессор Кулаковский: «Вы мне объяснили съезд правых с вмешательством (с участием. — А. А.) Щегловитова. Но неужели можно считать какой-либо силой Маркова или «Земщину», «Колокол», саратовскую «Волгу»? Это рептилии, а не сила...»[54].

В последние месяцы существования царизма черносотенные «низы», включая того же Тихановича-Савицкого, переносят центр тяжести своей деятельности на непосредственное воздействие на верховную власть, причем адресуются, и это весьма показательно, прежде всего к императрице. «Непременно к 14 (февраля. — А. А.) надо обратиться с ходатайством об укреплении самодержавия... Еще имейте в виду, что главный оплот самодержавия теперь государыня»,— сообщал в письме от 14 января одному из своих адресатов Родзевич[55].

Выше указывалось, что в январе Тиханович-Савицкий получил аудиенцию у царицы. О содержании беседы мы узнаем из письма Тихановича от 31 января Маклакову. «То, что я буду сейчас писать Вам, — предупреждал Тиханович, — знают только Марков, Замысловский, Булацель, Пасхалов и Вы; И. Г. Щегловитову подробностей не говорил, хотя императрица и предупреждала его, что я буду говорить с ним». Беседа длилась почти час, «выяснил ей опасность положения... высказал, какие, по нашему мнению, следует принять меры теперь, а также потом, коренные... Просил права доступа к государю и царице в любое время».

Прием, оказанный Тихановичу, превзошел все его ожидания. «Впечатление я вынес в высшей степени отрадное. При прощании царица сказала мне на ухо: «Государь велел передать Вам поклон и сказать, что любит и ценит Вас». Это оценка деятельности всех нас, правых». Далее автор письма сообщал, что «по приказанию царицы» он говорил с Голицыным, Добровольским, Раевым и Щегловитовым. Раев сказал: «Мы должны объединиться сверху донизу». Царь обещал в следующий свой приезд повидаться с Тихановичем. «Нам надо добиться, — заключал автор письма,— чтобы окружить государя и в Царском и в ставке только правыми и к этому надо идти сейчас. И надо быть ближе к царице, не дать ей уйти от нас»[56].

Чего же, собственно, хотели добиться от верховной власти Марковы, дубровины, тихановичи, тихменевы и пр.? Все, что они предлагали, носило в основном репрессивный характер. Прежде всего они требовали санкций в отношении Думы, жесткого правительственного контроля над деятельностью Земского и Городского союзов, обуздания печати. Именно в деятельности этих трех институтов они усматривали главную угрозу самодержавию, поскольку считали, что она в конечном итоге ведет к революции. Незадолго до революции, когда политическая ситуация достигла предельного напряжения, некоторые правые кружки требовали осуществления такой системы мер, которые на деле означали бы переход к прямым военным действиям против народа.

Главной передаточной инстанцией и инспиратором соответствующих записок был Протопопов, но они доставлялись и по другим каналам. Типичны две записки, датируемые январем 1917 г. Одна была доставлена царю Щегловитовым, вторая — Протопоповым.

В сопроводительном письме царю от 14 января Щегловитов сообщал, что передал ему записку член Думы священник Митроцкий, националист, «По его словам, будет подана правительству от русских кругов Киевской губернии с множеством подписей (чего, однако, не произошло. — А. А.). В записке этой изложены весьма трезвые мысли о мерах, необходимых для противодействия надвинувшемуся политическому психозу, который угрожает исконным началам нашей государственности». Записка служит еще одним доказательством того, что «истинные сыны нашей родины мыслят вовсе не так, как о том от имени всей страны решаются докладывать вашему величеству многие лица».

Царю записка понравилась так же, как и Щегловитову. Николай II наложил на ней резолюцию: «Записка, достойная внимания» — и 17 января передал Голицыну для конкретного обсуждения в правительстве. Во всеподданнейшем докладе 20 января Голицын доложил царю: «Записка, несомненно, заслуживает внимательного соображения» и в связи с этим будет подробно обсуждена на одном из ближайших заседаний Совета министров. Однако никаких реальных шагов по осуществлению пожеланий, изложенных в записке, правительством предпринято не было. Содержание записки сводилось к следующему. Прежде всего, утвержалось в ней, «православно-русские круги» Киева и Киевской губернии «категорически утверждают, что подавляющее большинство трудового населения... несмотря на усиленную пропаганду революционных идей местной левой (т. е. либеральной.— А. А.) печатью, по-прежнему остается глубоко консервативным» и верным самодержавию. Левая пресса стимулирует общественное мнение и создает в крупных центрах «чрезвычайно удушливую атмосферу». Дума «объявляет бойкот министрам, открыто подстрекает страну к активному неповиновению существующей власти». «Русские православные люди» от всего этого «устали» и требуют принятия соответствующих мер. Далее следовал перечень этих мер.

Думу «поставить на указанную ей основными законами место». Городские головы, допустившие крамольные речи, привлечь к уголовной ответственности по законам военного времени. В корне изменить отношение правительства к общеземским и общегородским организациям, взять их под жесткий правительственный контроль, изъять из их рук продовольственное дело. Следующий пункт беспокойства — пресса. Газеты «дискредитируют правящие круги и консервативные (читай: черносотенные. — А. А.) элементы», «стимулируют мнение страны», чтобы «революционизировать огромные массы трудящегося народа». Поэтому необходимо, во-первых, издать закон, запрещающий вызывать недоверие к правительству и осуждать «иерархов русской церкви», а во-вторых, помочь правой печати. Надо дать средства на издание дешевых правых газет в крупных городских центрах: Киеве, Одессе, Харькове, Ростове-на-Дону, Москве, Нижнем Новгороде и Самаре. И наконец, необходимо начать подготовку к выборам в V Думу, разработав предварительно детальный план, с тем чтобы «по каждой губернии выяснить и точно определить, при каком наличном составе административных лиц и при каких условиях самой техники выборов можно гарантировать благополучный исход выборного дела в известный момент»[57].

Вторая записка вышла из недр кружка Римского-Корсакова и была им лично подписана. 15 января он послал ее Протопопову для передачи царю. «Посылаю Вам, — говорилось в письме, — сводку общих положений и пожеланий, выработанных на происходивших у меня собеседованиях; они изложены в самой общей форме, так как подробная их разработка представлялась нам делом соответствующих ведомств».

«Пожелания» делились на две части: общепрограммную и по отдельным ведомствам. В первой части выдвигались требования пересмотра основных законов в сторону сокращения прав Думы, усиления власти на местах, создания объединенного правого министерства с немедленным удалением всех ненадежных элементов из государственного аппарата. «Содержание на казенный счет явных и тайных врагов самодержавия недопустимо». Далее шло требование усилить правое крыло Государственного совета (хотя оно уже было усилено), а против колеблющихся его членов принять соответствующие меры — «способов для этого много».

По Министерству внутренних дел на первый план выдвигались организация «мощной, широкой ежедневной патриотической печати в крупных центрах» (не менее 10—12 органов) и «драконовские наказания» для оппозиционной прессы, «ослабление» Земского и Городского союзов, а также «широкое награждение верноподданных (т. е. черносотенцев. — А. А.), особенно низов», наконец, реформа полиции.

Синоду вменялась «яркая поддержка православного духовенства». От военного министерства в числе прочего требовалось сокращение отпусков с фронта и «прекращение» заигрывания «высших чинов армии» с общественностью. Перечень мер, предлагавшихся по министерствам земледелия и путей сообщения, свидетельствовал о полнейшей некомпетентности, непонимании реальной обстановки, маниловском прожектерстве автора (организация сельскохозяйственных ремесленных мастерских-школ, усиление для Севера мероприятий по рыборазведению, хозяйственная разработка казенных лесов, накопление продовольственных запасов, монополизация угля и нефти, усиление добычи золота, усиление железнодорожного строительства, выкуп частных железных дорог и т. п.)[58].

Все эти «пожелания» черносотенцев, о которых они писали и заявляли десятки и сотни раз, остались невыполненными. И не потому, что бюрократия вплоть до министров была начинена «левыми» предателями, а царю не хватало решимости пойти по предлагаемому черной сотней пути, а потому, что все «смелые и решительные» проекты «союзников» были на деле пустой болтовней, утопической бессмыслицей. Ведь все, что предлагали «союзники», с точки зрения царя и правительства Штюрмера — Хвостова — Протопопова, лежало на поверхности, и, будь это возможно, рекомендации черносотенцев были бы реализованы еще до того, как они их успели дать. Царь и царица были так же настроены, как и их лучшие друзья: тихоновичи-савицкие, тихменевы, родзевичи, дубровины. Но все дело было в том, что эти планы были уже осуществлены до последней возможности.

Права Думы были урезаны до предела, все законодательство шло фактически по 87-й статье, а думские сессии всемерно укорачивались и оттягивались. Разогнать же Думу до конца войны, о чем не раз подымали вопрос Протопопов и другие и чего очень хотела царская чета, оказывалось невозможным, потому что тогда скомпрометированный и ненавидимый режим лишался последнего буфера между собой и «общественностью». Не обещал ничего хорошего для царизма и план выборов в V Думу с таким расчетом, чтобы обеспечить в ней особыми средствами правое большинство. Штюрмер очень носился с этим проектом. По его указанию был разработан обширный документ — сводка по всем губерниям именно в плане гарантированной «техники» выборов, которая предусматривалась в записке киевских «православно-русских кругов». Но оптимистическая картина, нарисованная в этом документе, особенно характеристика губернаторов, вызвала сомнения даже у Хвостова, величайшего мастера по «деланию» выборов[59]. Нет сомнения, что, доживи царизм до конца полномочий IV Думы, он продлил бы их до окончания войны, потому что новая избирательная кампания была для него абсолютно противопоказана.

Преследование печати также достигло предела. Газеты начиная со второй половины 1915 г. были разукрашены массой белых пятен и оборванными фразами — следами работы цензуры, но нарочно оставляемая бессмысленная мозаика из отдельных печатных слов и пустых строк производила на читателя гораздо большее воздействие, чем любая целиком напечатанная оппозиционная статья. Что же касается предложений создать в противовес оппозиционной мощную «патриотическую» печать, то, как уже отмечалось, это было также пустым пожеланием. «Патриоты» не нашли бы для своих газет, будь они созданы, не только читателей, но и сколько-нибудь толковых и грамотных сотрудников, настолько все и вся отвернулись от режима. Даже такие правые газеты, как «Новое время» и церковный «Колокол», издававшийся синодским чиновником Скворцовым (и субсидируемый правительством), и те ударились в оппозицию[60].

Черносотенцы во многом правильно критиковали деятельности Земского и Городского союзов. Действительно, сотни и тысячи молодых людей из обеспеченных семей шли в «земгусары» для того чтобы избежать отправки на фронт, и, устроившись на теплые местечки, пьянствовали и прожигали жизнь. Верным было и то что в работе Земского и Городского союзов было много неразберихи, плохой организации, финансового беспорядка и пр. Но как бы о ни было, фронт без них обойтись не мог, и всякая попытка сократить и помешать деятельности союзов вызывала немедленные протесты армейского командования, начиная от начальников дивизий и кончая главнокомандующими фронтами. Черносотенцы на какую позитивную работу способны не были, единственное, что они умели, — это «тащить и не пущать»[61].

Так же обстояло дело и с другими проектами и советами «союзников». Римский-Корсаков рекомендовал упорядочить продовольственное дело и накапливать на случай недорода запасы; но, как это сделать, он предоставлял думать другим, решить же продовольственый вопрос в сложившихся условиях можно было только одним путем — введением государственной монополии на хлеб с опорой на массовые демократические продовольственные органы, охватывающие всю страну, а для этого по меньшей мере в качестве исходной предпосылки надо было ликвидировать царизм.

«Союзники», как и царизм, который они олицетворяли, не были способны ни на какое реальное дело; у них не было и не могло быть никаких конструктивных решений; в этом причина краха всех их планов и начинаний. Это понимали и умные правые. «Для всех и каждого, — писал Гурко, — было совершенно очевидно, что продолжение избранного государыней и навязанного (?) ею государю способа управления неизбежно вело к революции и крушению существующего строя. Только такие слепые и глухие ко всему совершавшемуся люди, как столпы крайних правых вроде Струкова, Римского-Корсакова и др., могли думать, что замалчиванием можно спасти положение, но люди, глубже вникавшие в события, ясно видели, что без очищения верхов, без внушения общественности доверия к верховной власти и ее ставленникам спасти страну (т. е. монархию. — А. А.) от гибели нельзя»[62].

Даже такой узкий и непримиримый правый, как Щегловитов, отдавал себе отчет в никчемности своих соратников. Римский-Корсаков — «большой сумбурист», показывал он. Всем был недоволен, а «никакой сколько-нибудь приемлемой программы не имеет!.. Я его серьезной величиной считать не мог...»[63].

Единственное реальное дело, которое сделали «союзники», это подтолкнули царя ближе к пропасти, в которую он свалился в февральские дни, увлекая за собой и своих последних незадачливых друзей- Своими телеграммами и записками они укрепили в нем веру, что народ его любит, веру тем большую, чем меньше она имела реальных оснований, т. е. полностью дезориентировали его по части действительного положения дел в стране. Эта нелепая вера сильно влияла на политическое поведение двора, обусловливала его просчеты и иллюзии. Выше уже приводилось глубокомысленное рассуждение царицы о том, что голос «союзников» — это голос России. Когда Родзянко в одном Из своих докладов указал на растущее недовольство в народе, царь прервал его словами: «Это Неверно. У меня ведь тоже есть своя осведомленность». При этом он показал на лежащую пачку бумаг на столе: «Вот выражения народных чувств, мною ежедневно получаемые: в них высказывается любовь к царю»[64]. 10 февраля, т. е. за две недели до революции, Родзянко во время своего последнего доклада был оборван царем еще более резко: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, то она будет распущена»[65]. Спустя четыре дня Мосолову, осмелившемуся сказать царю об истинном положении вещей, царь «довольно резко, видимо взволнованный», сказал: «Как, и Вы, Мосолов, говорите мне о династической опасности, о которой мне в эти дни протрубили уши? Неужели и Вы, бывший со мной во время моих объездов войск и видавший, как солдаты и народ меня приникают, тоже трусите?»[66].

Даже тогда, когда революция уже была в разгаре, царица продолжала уверять своего супруга, что народ за него. 26 февраля она сообщала царю, со слов Лили (Ден. — А. А), заговаривавшей с извозчиками, чтобы узнать новости, что, по мнению этих извозчиков, развернувшиеся события не похожи на 1905 г., «потому что все обожают тебя и только хотят хлеба»[67]. «...Когда узнают, что тебя не выпустили, — писала она на другой день, — войска придут в неистовство и восстанут против всех». Даже, узнав 4 марта об отречении своего супруга, она продолжала твердить свое: «Люди вне себя от отчаяния — они обожают моего ангела. Среди войск начинается (!) движение... Я чувствую, что армия восстанет»[68]. Царь также разделял эту иллюзию до самого последнего момента. Именно этим объясняется то упорство, с каким он сопротивлялся требованию Рузского и Алексеева об отречении.

Вера царя, что «союзники» представляют и ведут за собой основную массу русского народа, служит, пожалуй, наилучшим доказательством полной изжитости царизма, его абсолютной антинародности.

Примечания
  1. Падение царского режима; М.; Л., 1926. Т. 2. С. 354.
  2. Там же. М.; Л., 1926. Т. 4. С. 128. Подробно о кризисе черносотенства и его причинах см.: Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. М., 1981. С. 224— 230.
  3. Падение царского режима. М.; Л., 1926. Т. 3. С. 88.
  4. Там же. С. 128.
  5. Там же. С. 278.
  6. Речь. 1915. 22, 24 нояб.
  7. Новое время. 1915. 22 нояб.
  8. Совещание монархистов 21—23 ноября 1915 года в Петрограде: Постановление и краткий отчет. М., 1915.
  9. Речь. 1915. 23 нояб.
  10. Там же. 25 нояб. В докладе начальника петербургской охранки от 2 декабря 1915 г. указывалось, что, несмотря на «наличность особенных мер конспирации и тщательное процеживание» всех допускавшихся на съезд, либералам удалось «получить более чем полные и точные сведения», о чем «с достаточной ясностью свидетельствуют соответствующие статьи и заметки в газетах «Речь» и «День» (см. Союз русского народа по материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 1917 г. М.; Л., 1929. С. 135. Указанная в публикации дата записки 27 ноября ошибочна, см.: ЦГАОР СССР. Ф. 102. 4-е Д-во. 1915 г. Ед. хр. 151. 4.1. Л. 1).
  11. См. например: Союз русского народа... С. 177.
  12. ЦГАОР СССР. Ф. 107. Оп. 265 1916 г. Ед. хр. 1050. Л. 254а — 254 об.
  13. Падение царского режима. Т. 2. С. 354.
  14. Там же. С. 120.
  15. Речь. 1915. 23 нояб.
  16. Там же.
  17. Союз русского народа... С. 135, 136.
  18. Там же. С. 135.
  19. ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. 1925 г. Ед. хр. 1030. Л. 1314.
  20. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 24. С. 18.
  21. Из архива Щегловитова//Крас ный архив. 1926. № 2(15). С. 114, 115.
  22. ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 216. Ед. хр. 1038. Л. 2014.
  23. Там же. Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 69—70.
  24. Там же. Ф. 102. Оп. 265. 1915 г. Ед. хр. 1036. Л. 1830.
  25. Там же.
  26. Там же. Ед. хр. 1032. Л. 1499.
  27. Там же. Ед. хр. 1040. Л. 2238.
  28. Там. же. Оп. 215. 1916 г. Ед. хр. 1048. Л. 27.
  29. Там же. Оп. 265. 1916 г. Ед. хр. 1048.А. 27.
  30. Там же. Ед. хр. 1050. Л. 227.
  31. Там же. Ед. хр. 1052. Л. 479—479 об.
  32. Там же. Ед. хр. 1054. Л. 34.
  33. Тот же Ширинский-Шихматов позже, в мае 1916 г., «не без оттенка иронии» обронил: «Вот на нижегородском совещании говорили и даже кричали о независимости новой монархической организации, а теперь И. И. Дудниченко бомбардирует просьбами о субсидии» (Из письма Тихменева Родзевичу 9 мая 1916 г. // ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. Ед. хр. 1054. Л. 106).
  34. ЦГАОР СССР. Ф. 601. Оп. 1. Ед. хр. 106. Л. 1, 6 об. Когда Пуришкевич в декабре 1915 г. откололся от Замысловского и Маркова 2-го, последние потребовали, чтобы ему перестали давать субсидии, особенно после того, как Пуришкевич отказался участвовать в монархическом съезде в Петрограде (в Нижний Новгород он тоже не поехал). Однако это требование не выполнили. Белецкий был уверен, что Пуришкевич в своих заигрываниях с блоком и общественностью был неискренен. См.: Падение царского режима. Т. 4. С. 434.
  35. Падение царского режима. Т. 4. С. 434.
  36. Д. Хомяков Пасхалову 20 января 1916 г.: правительство «засыпает левых деятелей И левые организации (т.е. Земский и Городской союзы и их руководителей.— А. А.) и почестями и деньгами» (ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. Ед. хр. 1049. Л. 138). «Казна бросает миллионы своим отъявленным врагам...- Вот и борись за интересы русского народа и государства, когда вся власть всячески помогает вашим И своим врагам, а на вас и косыми не глядят» (Пасхалов Маклакову 18 февраля 1916 г. //Там же. Ед. хр. 1052 Л 479. об.) А. И. Соболевский Ю А. Куликовскому 5 сентября 1915 г.: «Вторая революция поддерживается Кривошеиным, Игнатьевым и Щербатовым. Последний перевел в свою веру Савенко и Грефа А. Бобринского, а также Скворцова («Колокол») и иных меньших» (Там же. Ед. хр. 1030. Л. 1361).
  37. Там же. ЕД. хр. 1038. Л. 2051.
  38. Там же. Ед. хр. 1039. Л. 2106.
  39. Там же. Ед. хр. 1040. Л. 2222.
  40. Там же. Ед. хр. 1097. Л. 1902.
  41. В отличие от них «старец» был самого низкого мнения о черносотенцах и правых вообще. Распутин, показывал Мануйлов, говорил: «Какого черта от них толку? Все равно что права, что лева — папаша ничего не понимает» (Падение царского режима. Т. 2. С. 68).
  42. Переписка. Т. 5. С. 189—190.
  43. ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. 1917 г. Ед. хр. 1069. Л. 119.
  44. Союз русского народа... С. 320.
  45. Падение царского режима. Т. 5.
  46. Союз русского народа... С. 308.
  47. Там же. С. 312.
  48. ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. 1917 г. Ед. хр. 1089. Л. 119.
  49. Там же. 1916 г. Ед. хр. 1059. Л. 976а.
  50. Там же. 1917 г. Ед. хр. 1054. Л. 84 об.
  51. Там же. 1916 г. Ед. хр. 1055. Л. 141.
  52. Там же. Ед. хр. 1054. Л. 105—106.
  53. Там же 1917 г. Ед. хр. 1070. Л. 59; Ед. хр. 1071. Л. 28.
  54. Там же. 1917 г. Ед. хр. 1078. Л. 48.
  55. Там же. Л. 100.
  56. Там же. Ед. хр. 1070. Л. 10—10 об.
  57. Записка, достойная внимания // Красный архив. 1926. Т. 18. С. 208—214.
  58. Программа Союза русского народа перед февральской революцией // Красный архив. 1927. Т. 20. С. 242-244.
  59. ЦГАОР СССР. Ф. 627. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 1-17.
  60. Некий П. Веселов, горячий почитатель «Нового времени» и М. О. Меньшикова, писал последнему в сентябре 1915 г.: «Нет более «Нового времени». Вот болезненный крик, вырывающийся из уст русских людей. Вместо кадетской газеты 3-го сорта лучше прямо выписывать «Речь» и «Биржевку»... «Колокол», я знаю, продался за 60 000 руб., «Новое время», вероятно, дороже, но участь их одна: позор, гибель и забвение» и т. д. (ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. 1915 г. Ед. хр. 1030. Л. 1359). В циркуляре от имени саратовского совещания, предназначенном «только для руководителей монархических организаций и правых деятелей», Тиханович-Савицкий в разделе, характеризующем печать, указывал: «Перевертни (перешедшие в левый лагерь): «Новое время», «Вечернее время», «Колокол» и отчасти «Свет»» (Союз русского народа... С. 333).
  61. В письме от 11 декабря 1915 г. Шульгин писал жене: «Как приятно было бы, если бы глупые правые были так же умны, как кадеты, и старались бы восстановить свое первородство работой для войны... Но они не могут этого понять и портят общее дело» (ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. 1915 г. Ед. хр. 1040. Л. 2209).
  62. Гурко В. И. Царь и царица. Париж, Б. г. С. 99.
  63. Падение царского режима. Т. 2. С. 428.
  64. Гурко В. И. Указ. соч. С. 56, 57.
  65. Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. Берлин, 1926. Т. 17. С. 167
  66. Мосолов А. Указ. соч. С. 99.
  67. переписка. т.5 с.221
  68. Там же. С. 228.