Аврех Арон Яковлевич/Царизм накануне свержения/Глава 2/Соловей-разбойник и Степан Петрович


СОЛОВЕЙ-РАЗБОЙНИК И СТЕПАН ПЕТРОВИЧ

Характеризуя А. Н. Хвостова, товарищ министра внутренних дел при Столыпине, а затем государственный секретарь С. Е. Крыжановский писал: «Это был человек очень неглупый, талантливый и ловкий, но какой-то неистовый, почти первобытный по инстинктам и вдобавок совершенно аморальный, способный ради личных выгод и целей на какие угодно поступки». Обладал внешностью гориллы или антропоида. В бытность свою губернатором получил прозвище Соловей-разбойник[1]. Посвист этого одиннадцатипудового «соловья», раздававшийся в Вологодской и Нижегородской губерниях с 1906 по 1912 г., был так громок и выразителен, что уже тогда его имя стало нарицательным как символ крайней одиозности и низкопробности. Когда на заседании) Совета министров совместно с губернаторами, специально посвященном подготовке избирательной кампании в IV Думу (которая стала олицетворением самого разнузданного произвола и беззакония), нижегородский губернатор изложил свои рекомендации, ответом ему было неловкое молчание[2].

Позже, в. 1916 г., уже после отставки с поста министра внутренних дел, Хвостов в связи с неудавшейся попыткой убрать Распутина говорил про себя: «Вы знаете меня: я человек без сдерживающих центров. Я люблю эту игру, и для меня было бы все равно, что рюмку водки выпить, что арестовать Распутина и выслать его на родину»[3]. Еще более красочно этот, по выражению того же Гессена, «уродливо толстый, с милым лицом и горящими глазами»[4] субъект рекомендовал себя Спиридовичу: «Я есть человек без задерживающих центров. Мне ведь решительно все равно, ехать ли с Гришкой в публичный дом или с буфера под поезд сбросить». Даже прошедший огонь и воду жандармский генерал был потрясен: «Я не верил ни своим глазам, ни своим ушам. Казалось, что этот упитанный, розовый, с задорными веселыми глазами толстяк был не министр, а какой-то бандит с большой дороги»[5]. Что же касается деловых качеств «веселого толстяка», то тот же Спиридович указывал (и это полностью соответствовало действительности), что «Хвостов был невежда и в политике, и в полиции»[6].

Тем не менее идея сделать Хвостова министром внутренних дел возникла при дворе еще в 1911 г. Незадолго до убийства Столыпина к Хвостову в Нижний Новгород приехал Распутин, чтобы составить о нем мнение как о преемнике Столыпина. Но, как потом рассказывал сам Хвостов, он совершил ошибку, не приняв Распутина всерьез. В результате «старец» обиделся и дал о нем не совсем благоприятный отзыв[7]. Назначение не состоялось, и Хвостов со свойственным ему авантюризмом решил строить свою дальнейшую карьеру на иной базе: в 1912 г. он баллотировался и прошел в Думу от землевладельческой курии по Орловской губернии, где у него было имение. В IV Думе он стал лидером фракции крайних правых, но в своей депутатской деятельности ничем себя не проявил и по сравнению со своими шумными соратниками — Марковым, Пуришкевичем и др. — выглядел весьма бледно.

Во время войны для него стало очевидно, что ключи к власти вручаются не в Таврическом дворце, а в Царскосельском и не царем, а известной троицей. Он начал действовать. На этом пути судьба свела его с С. П. Белецким. Знаменитый Степан Петрович был таким же беспардонным карьеристом и проходимцем, как и Хвостов, но другого типа и другого происхождения. Белецкий был из мещан. Свою служебную карьеру по окончании Киевского университета он начал с весьма скромной должности письмоводителя в канцелярии киевского генерал-губернатора. Проявив недюжинную работоспособность и такую же угодливость, он стал довольно быстро подыматься по ступеням служебной лестницы. Основное впечатление, которое вынес о Белецком следователь Чрезвычайной следственной комиссии С. А. Коренев, состояло в том, что этот «плотный, бородатый, высокого роста» человек проявлял усердие при исполнении всякого рода щекотливых поручений[8].

Знавший близко Белецкого по совместной службе в департаменте полиции (которую тот начал в середине 1909 г. в качестве вице-директора) Харламов писал, что решающим моментом в карьере Белецкого стало знакомство со Столыпиным в бытность последнего ковенским губернским предводителем дворянства и особенно с его супругой Ольгой Борисовной, урожденной Нейдгарт, весьма падкой на лесть дамой. Став вице-директором, Белецкий продолжал исполнять «все многочисленные поручения по семейным делам Ольги Борисовны». Любезность, уступчивость, ловкость были основными чертами его характера. «Белецкий, — замечал Харламов, — был неизменно всегда и со всеми до приторности любезен и вряд ли с кем-либо и когда-либо был правдив». Всегда в хлопотах и постоянной суетне. «Доступность и простота в обращении были его любимыми коньками». Свои письма подписывал неизменно «Ваш покорнейший», а иногда и «усерднейший слуга». Был щедр на раздачи из пресловутого «секретного фонда» департамента полиции, оделяя некоторых по личной инициативе. Белецкий был человеком «несомненно хороших способностей и еще большего трудолюбия». Но эти качества, как «и свою недюжинную энергию», он, «к сожалению», направлял не на интересы дела, «сколько на устройство своего служебного благополучия, а также и на создание себе популярности (в «верхах». — А. А.), причем как в том, так и в другом направлении преуспевал немало»[9]. Способностей государственного деятеля у него, однако, не было никаких. По мнению Харламова, Белецкий был «совсем... ничтожный в государственном смысле человек»[10].

В 1912 г. Белецкий уже директор департамента полиции: Но тут у него происходит непредвиденная осечка, виновником которой был назначенный в начале 1913 г. товарищем министра внутренних дел В. Н. Джунковский. Ознакомившись с деятельностью своего подопечного и убедившись в его денежной и служебной нечистоплотности, доходившей до присвоения казенных денег и прямого обмана непосредственного начальника, злоупотребления провокацией и прочими незаконными действиями, Джунковский потребовал от Маклакова удаления Белецкого. Сделать это было трудно, потому что, как свидетельствовал Джунковский, у Белецкого были большие связи и «какие-то темные поддержки»[11]. В конце концов от него удалось избавиться, сделав сенатором.

Белецкий отплатил своему бывшему шефу в лучших провокаторских традициях. Сразу же по возвращении в Министерство внутренних дел уже в должности, которую до этого занимал Джунковский, он инспирировал выпуск брошюры-памфлета за подписью некоего Тихменева, в которой, по словам самого Белецкого, «ярко подчеркивалось не только либеральное направление ген. Джунковского, но и сочувствие освободительному движению» начиная с 1905 г.[12] (что было, разумеется, абсолютной ложью). Не требуется объяснять, что для царского генерала и чиновника это были самые тяжелые обвинения.

К 1915 г. Белецкий становится уже совершенно аморальным субъектом. В семейной жизни это был «примерный муж... добрый, религиозный и скромный в домашнем обиходе человек». За пределами семьи — устроитель «афинских вечеров»[13]. «Разжиревший, с одутловатым посиневшим лицом, заплывшими глазами и сиплым голосом, он (Белецкий) производил впечатление нравственно опустившегося, спившегося человека». Попойки, кутежи с балетными «звездочками» стали его образом жизни. Любой ценой стремится он заполучить пост министра внутренних дел[14].

Таков второй член будущего дуумвирата. Но был еще один участник его создания — пресловутый князь М. М. Андроников. В отличие от Хвостова и Белецкого князь никогда нигде не служил (лишь причислен к Министерству внутренних дел, что давало право на ношение вицмундира и получение чинов). Андроников был частным лицом без определенных занятий и, более того, человеком, не имевшим каких-либо постоянных источников существования. Тем не менее жил он на «широкую ногу», был вхож в самые высокие «сферы» вплоть до Царского Села. Министры, сановники, придворные не только не избегали знакомства с Андрониковым, но, наоборот, всячески стремились быть с ним в дружбе. И этому нисколько не мешала исключительно скандальная репутация князя, о которой все высокопоставленные знакомые были отлично осведомлены. Все знали, что Андроников — величайший интриган и опасный сплетник с порочной личной жизнью (свою спальню князь разделил на две половины: в первой была молельня, во второй он предавался утехам с молодыми людьми — офицерами и штатскими), но это ничуть не мешало ему состоять в большой дружбе с премьер-министром Горемыкиным.

Сам князь называл себя «адъютантом господа бога», «человеком в полном смысле», «гражданином, желающим как можно больше принести пользы своему отечеству»[15]. Даже революция не убавила в нем наглости. На допросе в Чрезвычайной следственной комиссии на прямой вопрос, кто он, чем конкретно занимался, Андроников без тени смущения заявил: «Человек в настоящем смысле этого слова, но интересующийся всеми вопросами государственной жизни, близко принимающий все и желающий принести как можно больше пользы!»[16] В чем же таился секрет успеха проходимца «в настоящем смысле этого слова», этого «маленького, полненького, чистенького, с круглым розовым лицом и острыми всегда смеющимися глазками, с тоненьким голоском»[17] человека?. Ответ поразительный: двери министерств и департаментов распахивались перед Андрониковым именно потому, что он был темной личностью. Иначе говоря, если бы князь был паче чаяния, обыкновенным бездельником, каких много, а не проходимцем высшей марки, его бы и за версту не подпускали к министерским квартирам и великокняжеским дворцам» куда он был запросто вхож.

По определению Сухомлинова, который вначале был дружен с Андрониковым, а потом рассорился, что стоило ему многих неприятностей, «тайна его (Андроникова. — А. А.) положения обусловливалась тем фактом, что отдельные министры пользовались его услугами, чтобы быть осведомленными относительно их .коллег и о том, что делается в других министерствах»[18]. В числе этих министров Сухомлинов называет Витте, Фредерикса, Горемыкина, Григоровича, Макарова, Штюрмера, Коковцова. Таким же путем князь проникал и к иерархам церкви. Андроников также «увивался» за дворцовым комендантом Воейковым, «завладел» великим князем Константином Константиновичем и его сестрой — королевой греческой. Затем он близко сошелся с Распутиным и добился аудиенции у императрицы. После смерти Мещерского Андроников решил издавать собственный журнал, подобный. «Гражданину», под который ему удалось выудить несколько десятков тысяч рублей у Горемыкина. От своих клиентов он получал гонорары за ходатайства по их делам в министерствах и учреждениях, а кроме того, пристрастился ко всякого рода аферам и вымогал деньги от людей, попадавших в его паутину[19].

Главным оружием Андроникова было владение информацией. Но министры, так охотно пользовавшиеся ею, были озабочены тем, чтобы самим не стать объектом сплетни способного на все и вся информатора. Основным Побудительным мотивом «дружбы» сановников с Андрониковым был страх. «И его принимали,— писал по этому поводу жандармский генерал,— хотя за глаза и ругали, ибо все отлично знали, что нет той гадости, мерзости, сплетни и клеветы, которыми бы он ни стал засыпать человека, пошедшего на него войной»[20].

Чины поменьше, показывал Белецкий, — директора департаментов и др., «считаясь с его (Андроникова. — А. А.) влиянием у министров... поддерживали с ним лучшие отношения и старались исполнить его просьбы, предпочитая его иметь лучше своим хорошим знакомым, чем сильным и опасным врагом»[21].

Итак, министры боялись проходимца, боялись андрониковских сплетен потому, что они никого не представляли, их судьба целиком зависела от отношения к ним тех или иных лиц, скажем Распутина или царицы, а при таком условии сплетня становилась могущественным орудием ниспровержения и могла оборвать карьеру любому сановнику, тем более что царь охотно верил сплетням и никогда не давал себе труда проверить, насколько полученная им информация о том или ином министре соответствует действительности. В ситуации «министерской чехарды» вес и влияние Андроникова должны были расти в геометрической прогрессии. Андроников был, безусловно, тонким психологом, отлично изучившим (и презиравшим) свою высокую клиентуру. Свое же орудие воздействия на них он довел до высокой степени совершенства. Сбору информации о всех нужных ему людях он придал большой размах, настоящую организацию. Следователь Чрезвычайной следственной комиссии В. И. Руднев, занимавшийся деятельностью «темных сил», к которым был причислен и Андроников, писал позже, что из квартиры князя он вывез «на двух автомобилях колоссальный архив. При этом надо отдать должную справедливость кн. Андроникову в том, что канцелярская часть была поставлена у него безукоризненно. Все делопроизводство его разбивалось по полкам на определенные министерства, которые, в свою очередь, распределялись на департаменты; дела были вложены в обложки с соответствующими надписями, подшитыми, занумерованными, и свидетельствовали о тщательном наблюдении кн. Андроникова за их движением»[22].

Тот же Спиридович, сам знавший немало, удостоверял: Андроников «знал все, кроме революционного подполья». Здесь, по собственному признанию князя, он уступал Манасевичу-Мануйлову[23], другому проходимцу родственного типа.

Совершенно очевидно, что «адъютант господа бога» в своей деятельности руководствовался исключительно личными, притом грубо земными, интересами. Но в том-то и состояла логика вещей изучаемого периода, что Андроников неизбежно при этом вовлекался в политику. В силу специфики избранного князем бизнеса и образа жизни, весьма сомнительных с точки зрения уголовного законодательства, он хотя бы из соображений безопасности должен был стремиться иметь «своего» министра внутренних дел, «своего».директора департамента полиции и т. д. Осуществлять это ему удавалось потому, что и Распутин, и верховная царская власть в своей политике руководствовались такими же личными интересами: «свой» министр внутренних дел, «свой» директор департамента полиции и т. д. В этом ключ к объяснению появления на политической авансцене и в поле зрения царской четы, помимо Андроникова, таких фигур, как Манасевич-Мануйлов, Манус, Рубинштейн и им подобные. Царизм на последнем этапе своего существования вошел в прямой союз с уголовниками и жуликами. Власть опустилась до андрониковых и стала властью андрониковых.

Факт этот имеет принципиальное значение. В частности, он доказывает абсолютную неправомерность противопоставления политики как таковой и министерских назначений, противопоставления, при помощи которого апологеты царизма из правоэмигрантского лагеря пытались доказать, что Распутин не играл никакой политической роли[24]. В том-то и заключалась вся суть, вся особенность тогдашнего политическрго момента, что борьба между царизмом и Думой велась именно вокруг лиц и в связи с лицами, за или против назначения того или иного премьера или министра внутренних дел, что на деле и означало борьбу за реакционный или либеральный политический курс.

Личный подход двора и Андроникова к министерским назначениям породил и одинаковость критериев при выборе того или иного кандидата, среди которых бесчестность, карьеризм и политическая ничтожность в конечном итоге были решающими, ибо в противном случае министр не мог быть «своим». Этим и объясняется та поразительная легкость, с какой Андроников нашел дорогу сперва к сердцу «Ани», а затем и ее августейшей покровительницы.

На допросе Андроников пытался уверить комиссию, что он привел Хвостова к Вырубовой «случайно», по ее инициативе и уже после того, когда царем было решено сделать Хвостова преемником Щербатова[25]. Однако переписка царской четы полностью опровергает эту версию: до появления Андроникова в Царском Селе императрица и Горемыкин примеривали на пост министра внутренних дел совсем других людей, в частности упомянутого Нейдгарта.

Впервые имя Хвостова в качестве возможного кандидата на пост министра внутренних дел императрица упоминает в письме от 3 сентября, причем наряду с тем же Нейдгартом. Из. ее последующих писем видно, что эта кандидатура была подсказана ей именно Андрониковым. Андроников, писала она 7 сентября, «продолжает восхвалять Хвостова и убеждает в этом Горемыкина... Андрон(иков) говорит, что петроградские забастовки вызваны огромными промахами Щербатова».

С того момента императрица пишет только о Хвостове. С каждым письмом ее восторги нарастают. На другой день она посылает царю речь Хвостова в Думе со следующим комментарием: «Она исполнена ума, честности и энергии. Видно, что этот человек жаждет быть тебе полезным». «Я уверена, — пишет Александра Федоровна спустя два дня, — что он подходящий человек для теперешнего момента, так как никого не боится и предан тебе». «Прошу тебя, назначь Хвостова на его (Щербатова. — А. А.) место, — читаем мы в письме от 11 сентября. — Он очень желает меня видеть, считает, что я одна могу спасти положение, пока ты в отсутствии (сказал это Андр.), хочет поговорить со мной по душе и высказать мне все свои мысли. Он очень энергичен, никого не боится и всецело предан тебе, что самое важное в нынешнее время... Он не такой трус и тряпка, как Щербатов». «Пожалуйста, помни о Хвостове», — долбит царица в ту же точку в письме от 15 сентября.

Все это еще при заочном знакомстве, со слов Вырубовой, при сопротивлении Горемыкина, настаивавшего на своем кандидате — Крыжановском, в отсутствие Распутина, находившегося в то время в Покровском. Хвостов и Андроников отлично понимали, что решающее слово будет принадлежать не премьеру, а «старцу» и, конечно, не ошиблись, «Теперь, когда и Григорий советует взять Хвостова, — пишет царица 17 сентября, — я чувствую, что это правильно». Крыжановский, по его мнению, очень дурной человек. Дальше она описывала свою встречу с Хвостовым, от которого была в полном восторге: «Ну вот я больше часу говорила с Хвостовым и полна наилучших впечатлений.. И пришла к заключению, что работа с таким человеком будет удовольствием». Изложив подробно содержание беседы, она снова повторяет: «Правда, дружок, он, по-моему, самый подходящий... он видит и думает, как мы...»

Но этого царице показалось мало. В тот же день она пишет второе письмо, в котором Хвостов — главная тема. Хвостов «не позволит никому нас затронуть», он опытен и молод, хорошо знает крестьян, имеет свои взгляды на печать и т. д.

Реакция царя была быстрой и решительной. «Только что получил твое последнее письмо от 17-го, в котором ты говоришь о Хорошем впечатлении, произведенном на тебя молодым Хвостовым, — пишет он 18 сентября. — Я уверен был в этом, зная его по прошлому, когда он был губернатором в Вологде, а позднее в Нижнем. И чтобы не терять времени, Я немедленно повидаю его в тот день, как приеду, в 6 часов». Через два дня царь возвращается в Царское, а спустя пять дней Хвостов назначается министром внутренних дел.

С Белецким все было проще и быстрее, потому что его уже непосредственно рекомендовал Распутин. «Он (Распутин. — А. Л.), — пишет царица в ставку 20 сентября, — ужасно страдает oт клеветы и подлых сплетен, которые печатаются о нем». Хвостов и Белецкий — вот люди, которые смогут положить этому конец. «Белецкий мне понравился, — сообщает она 10 октября. — Вот тоже энергичный человек!»[26]

Спиридович, непосредственно наблюдавший крупную игру, затеянную тремя проходимцами, характеризовал ее следующим образом: «Впервые за мою службу три ловких политических интригана подошли к царице Александре Федоровне не как к императрице, а как к простой честолюбивой женщине, падкой на лесть и не чуждой послушать сплетни. Подошли смело, отбросив всякие придворные этикеты, и ловко обошли ее, использовав в полной мере ее скромную по уму, но очень ревнивую к своему положению подругу А. А. Вырубову. То, что нам, служившим около величеств, до своей смелости и цинизму не могло прийти в голову, то было проделано артистически тремя друзьями: Хвостовым, Белецким и Андрониковым»[27].

Письма царицы, в которых она излагает свою беседу с Хвостовым, полностью подтверждают это наблюдение. Хвостов ловко, хотя и грубо, играл на ненавистных царице именах, особенно на имени Гучкова, дав понять, что сам он именно тот человек, который может с ним справиться, хаял Поливанова и Кривошеина, говорил о подготовке выборов в V Думу и т. д., т. е. спекулировал на симпатиях и антипатиях царицы, в полной мере эксплуатируя ее самоуверенность и ограниченность. В качестве главного орудия шла в ход грубая лесть. Андроников сказал «Ане», сообщает царица, что «Хвостов остался очень доволен этим разговором, и много других любезностей, которые я не стану повторять»[28].

Тот же Спиридович очень точно уловил, так сказать, принципиальную новизну, происшедшую в характере правительственной власти после того, как возглавили главное ведомство Хвостов и Белецкий. «Теперь, с приездом Распутина, случилось то, чего еще не случалось на верхах русской бюрократии. Хвостов и Белецкий цинично откровенно вошли с Распутиным в совершенно определенные договорные отношения о совместной работе... Впервые два члена правительства как бы фактически, официозно признали Распутина и его влияние»[29].

Как возникли и чем кончились эти договорные отношения и «совместная работа», мы узнаем прежде всего из показаний Белецкого. В его версии события развивались следующим образом. Осенью 1915 г., когда Белецкий вернулся в Петроград, к нему позвонил Андроников, который «имел громадное значение», с просьбой зайти. При свидании он сообщил Белецкому, что за время его отсутствия он «близко сошелся с Распутиным, проник через него в особое доверие к А. А. Вырубовой» и что предстоят большие перемены в составе кабинета, которые открывают хорошие перспективы и перед ним, Белецким, поскольку почву для этого Андроников уже достаточно подготовил. Взамен Андроников поставил условие «действовать с ним солидарно».

Под «строгим секретом» он сообщил Белецкому, что еще летом им выставлена кандидатура Хвостова на пост министра внутренних дел, для чего он «сблизил» последнего с Воейковым и Вырубовой, что Хвостов был уже принят государыней, произвел на нее «самое лучшее впечатление», и теперь готовится почва для приема его царем. Успех дела обеспечен, все делается «очень тонко», даже в тайне от Горемыкина, имеющего своего кандидата — Крыжановского.

На другой день на квартире Андроникова в присутствии епископа Варнавы (ставленника Распутина) состоялось свидание Белецкого с Хвостовым, положившее начало ряду дальнейших ежедневных свиданий, тесно их сблизивших. Затем состоялась их совместная поездка к Вырубовой и Воейкову. Все это убедило Белецкого, что Андроников говорил правду. Этот же Андроников, «пользуясь своим сильным... влиянием» на Горемыкина, уговорил последнего не препятствовать назначению Хвостова, уверяя премьера, что новый министр будет его слушаться, а в случае чего он может воздействовать на него через А. А. Хвостова. Относительно Белецкого у Горемыкина никаких возражений не было[30] После того как Хвостов и Белецкий получили свои посты, для них главной проблемой стал Распутин. С одной стороны, они должны были продолжать сохранять с ним самые тесные и дружеские отношения, ибо немилость «старца» означала конец карьеры и наоборот. С другой — надо было эти отношения тщательно скрывать во избежание полной политической и моральной компрометации перед Думой и помещичье-буржуазной «общественностью». Задача была трудная, и, несмотря на все ухищрения и маневры, решить ее друзьям не удалось.

План взаимоотношений с Распутиным был выработан троицей еще до приезда Распутина из Покровского. Непосредственные сношения с Распутиным (чтобы охранить «официальное положение и семейную жизнь» министра внутренних дел и его товарища) возьмет на себя Андроников. Князь должен был представлять им для «исполнения» просьбы «старца» и принимать просителей, имевших дела по Министерству внутренних дел и обращавшихся к Распутину, чтобы избежать их появления с письмами Распутина в приемных. Чтобы избавить «старца» от необходимости брать с просителей деньги, Андроников должен выдавать ему 1,5 тыс, руб. в месяц (разумеется, казенных, из сумм департамента поли ции), но не сразу, а частями, для того чтобы иметь «более частые с ним свидания на предмет влияния на него».

Из этого отнюдь не следовало, что Хвостов и Белецкий отказались от личных встреч с Распутиным. Наоборот, такие встречи были предусмотрены. Согласно плану, эти совещания должны были происходить на квартире у Андроникова «путем приглашения Распутина на обеды в самом тесном кружке своих лиц, чтобы, не стесняясь, иметь возможность влиять на Распутина по тем вопросам, по коим нужно было А. Н. Хвостову подготовить благоприятную почву наверху». Одновременно Андроников предложил к услугам Хвостова «для проведения его начинаний и поддержки его» свою газету «Голос Руси», которую он наметил к изданию с нового, 1916 г. По примеру «Гражданина» этот орган должен был «вести главным образом кампанию против тех членов кабинета, сановников и других лиц, кои ему или кому-нибудь из близких к нему лиц были по тем или другим соображениям или лично неприятны, или неудобны в политической игре».

Но, как признал Белецкий, Распутин сразу перечеркнул весь этот план. Он сразу отбросил конспирацию и начал отправлять своих просителей непосредственно к Хвостову и Белецкому, звонить им по телефону не только на службу, но и на квартиру. Все эти письма и звонки принимались дежурными курьерами, ординарцами и секретарями, и Хвостова это «в особенности волновало»[31]. Как признал Белецкий, троица явно недооценила ум, хитрость и подозрительность Распутина. Нет сомнения, что Распутин намеренно афишировал свою близость к Хвостову, чтобы, во-первых, связать с собой, а во-вторых, проверить таким путем его надежность и преданность.

В план срочно пришлось вносить коррективы, которые, однако, мало что изменили. Тогда у Хвостова возникла идея отправить Распутина по монастырям в сопровождении двух монахов — игумена Мартемиана, давнего знакомого Хвостова по Вологде, и архимандрита Августина (совершенно отпетых негодяев). Даже на Белецкого и Андроникова эти субъекты «произвели кошмарное впечатление». Главной задачей Мартемиана было спаивание «старца» во время поездки[32]. Поэтому Хвостов дал указание Белецкому на поездку денег не жалеть, с чем последний охотно согласился. Одновременно было выдано 10 тыс. руб. и Андроникову за все хлопоты с обедами и пр. Мартемиан оговорил свое согласие возведением его в сан архимандрита, что и было обещано.

Распутин сделал вид, что согласен на поездку, получил на дорожные расходы 5 тыс. руб., но выдвинул условие: он хочет «у себя в губернии» иметь своего губернатора, а именно Ордовского-Танеевского, управляющего пермской казенной палатой. Как только эта просьба была исполнена, Распутин тут же заявил, что он никуда не поедет, и друзья поняли, что проиграли. С большим трудом Хвостову и Белецкому удалось на время погасить «начало недоверия», а затем и «отчуждение» Распутина и Вырубовой к ним, которые возникли, как считал Белецкий, именно в связи с проектировавшейся поездкой[33].

Однако взамен появились осложнения с другим членом компании — Андрониковым, который начал предъявлять к оплате векселя, выданные ему Хвостовым. Андроников требовал, чтобы кандидаты на центральные посты в Министерстве внутренних дел обязательно согласовывались с ним. На этой почве возник конфликт, когда при двух назначениях Хвостов поступил вопреки настойчивым просьбам князя. Узнав об этом, Андроников заявил, что Хвостов и Белецкий нарушают заключенный между ними «контракт» и пригрозил, что он «расшифрует» все их планы Распутину, Вырубовой и Воейкову. Хвостов сильно встревожился. Князь был компенсирован другими назначениями, но черная кошка уже пробежала между друзьями.

Провал плана удаления Распутина из Петрограда и боязнь закулисных влияний Андроникова заставили Хвостова и Белецкого задуматься на тем, как закрепить свое влияние на Распутина непосредственно, без услуг князя, а последнего постепенно и незаметно лишить доверия у Вырубовой. Здесь им повезло. Распутин обнаружил, что Андроников обманывает его при денежных расчетах в связи с реализацией тех или иных ходатайств, и заявил друзьям, что им лучше встретиться в другом месте. Была нанята для свиданий специальная квартира, а при встрече Вырубова спросила у Белецкого, правда ли, что Андроников — «такой плохой человек». Спустя некоторое время Вырубова сказала Белецкому, что она и Распутин Андроникову «совершенно не доверяют». В результате свидания Хвостова и Белецкого с князем стали реже, а с Распутиным у них «установилась прочная, вне князя связь»[34].

Логика развития отношений между членами шайки всегда одинакова — в конце ссора и вражда. Настал черед сцепиться в отчаянной схватке и самим Аяксам — Хвостову и Белецкому. После того как Хвостов был утвержден министром (вначале его назначили управляющим министерством) и получил Анну I степени, он решил в отношении Распутина действовать иначе. Сначала намеками, а затем все более прямо он стал вести с Белецким разговоры о вреде Распутина, о том, что теперь «старец» им не только не нужен, «но даже опасен». Если их связь с Распутиным станет известна, это сделает положение Хвостова в семье, обществе и Думе совершенно невозможным, а устранение Распутина «очистит атмосферу», принесет удовлетворение обществу, «умиротворит» Думу и т. д. Короче говоря, Хвостов предложил своему напарнику организовать убийство «старца», уверяя, что «при умелой организации этого дела» их положение в глазах «августейших особ» и Вырубовой не пошатнется.

Белецкий немедленно сообщил об этом замысле Комиссарову, своему другу и советчику, в обязанность которого входили охрана и информация о деятельности Распутина. Матерый. жандармский волк[35] уже при первом свидании с Хвостовым понял, что имеет дело с проходимцем, потому отказал ему даже во внешней почтительности. Удивленному Белецкому генерал пояснил, что, «зная близко» многих министров внутренних дел, он в Хвостове «не мог почувствовать» такового. И теперь Комиссаров доказал своему старшему коллеге, что Хвостов по отношению к нему «не искренен», ведет двойную игру и убийство Распутина, будь оно осуществлено, свалит на него, Белецкого. Кроме того, Хвостов «чужд конспиративности», т. е. болтун, что совершенно противопоказано для подобной операции. В результате было решено обмануть Хвостова: оба на словах соглашаются с его замыслом, а на деле саботируют убийство путем критики всех предлагаемых конкретных его планов.

Началась серия взаимных обманов, инсценировок и т. п. совершенно уголовного пошиба, описание которых у Белецкого заняло много десятков страниц. Хвостов очень нажимал, в частности предлагал Комиссарову 200 тыс. руб., разумеется казенных. Один из планов, предложенных Хвостовым, состоял в том, чтоб послать Распутину ящик отравленной мадеры якобы от имени банкира Рубинштейна, которого потом и обвинить в убийстве.

Последняя часть этой многосерийной уголовной хроники свершалась уже после назначения Штюрмера председателем Совета министров. Это назначение окончательно убедило Хвостова, что его игра с Распутиным проиграна, и он решил форсировать события. Последний эпизод, связанный с попыткой убить Распутина, получил название «дела Ржевского». Благодаря взаимным разоблачениям Хвостова и Белецкого он попал в печать и вызвал громкий скандал, закончившийся их обоюдной отставкой.

В немногих словах эта длинная и сложная история выглядит следующим образом. Хвостов в тайне от Белецкого послал к бежавшему в Норвегию злейшему врагу Распутина, Илиодору, некоего Ржевского, темную личность, с поручением уговорить бывшего иеромонаха, уже пытавшегося однажды убить «старца», взять на себя организацию убийства Распутина.

Белецкий, которому стало известно об этой миссии, опасаясь козней своего шефа, арестовал Ржевского. Показания последнего были таковы, что Хвостов пошел ва-банк: добился назначения Белецкого иркутским генерал-губернатором. В ответ Белецкий в тайне от Хвостова организовал свидание с митрополитом Питиримом, Штюрмером и Распутиным и рассказал им про замыслы Хвостова в отношении «старца», предупредив, что теперь, когда он, Белецкий, вынужден будет уехать, Хвостов «так или иначе покончит с Распутиным». Затем Белецкий встретился с Вырубовой и повторил свой рассказ. В свою очередь, Хвостов, еще не зная, что он предан, стал добиваться свидания с Вырубовой и Распутиным, чтобы изложить им свою версию дела Ржевского, но безуспешно. Тогда, чтобы запугать их, он прибегнул к обыскам у некоторых близких к Распутину лиц, арестовав его секретаря Симановича (карточного шулера и ростовщика), угрожая арестовать и самого Распутина. Но это уже был шаг отчаяния. «А. Н. Хвостов понял, что его игра проиграна». Министром внутренних дел стал Штюрмер. Но и Белецкий не уехал в Иркутск. Причиной стала беседа с редактором «Биржевых ведомостей» Гакебушем о деле Ржевского, которую Гакебуш опубликовал, нарушив слово держать рассказ в тайне. Возникший скандал окончился отставкой Белецкого с рекомендацией на некоторое время уехать из Петрограда.

«Дамы» — императрица и Вырубова, а также «Друг» были потрясены историей с Хвостовым. «Пока Хвостов у власти и имеет деньги и полицию в своих руках, — писала в панике царица Николаю II в марте 1916 г., — я серьезно беспокоюсь за Григория и Аню».

Потрясение усугублялось сознанием, что в глазах царя поставлена под удар непогрешимость «старца» в качестве мудреца и советчика, ибо именно он рекомендовал Хвостова на пост министра внутренних дел[36].

Казалось бы, что после всего случившегося Хвостов должен стать одной из самых ненавистных для двора фигур. Однако ничуть не бывало. Когда первый гнев прошел, царица и Распутин стали сожалеть о нем как о большой потере. Распутину «грустно, что такой способный человек, как Xвостов, окончательно сбился c правого пути», — писала Александра Федоровна в ставку 6 марта[37]. Более того, как сообщил Шавельскому ктитор Федоровского собора полковник Ломан, близко наблюдавший царскую чету, царица однажды сказала своему супругу: «Если бы Хвостов пришел к нам и выразил желание примириться, я рада была бы простить его»[38]. В свою очередь, Николай II фактически также сожалел, что лишился Хвостова. 5 марта (т. е. за день до письма царицы) он сообщал жене: «Хвостов написал длинное послание, говорит о своей преданности и т. д., не понимает причины (увольнения. — А. А.) и просит принять его. Я переслал это Штюрмеру с надписью, что я никогда не сомневался в его преданности, но приму его позднее, если он своим хорошим поведением и тактом заслужит, чтоб его приняли. Проклятая вся эта история»[39].

Как же объяснить этот загадочный феномен? Ответ в следующем: не только царица и Распутин, но и царь, когда назначали Хвостова министром, знали, с кем они имеют дело. Более того, именно это обстоятельство и решило вопрос в пользу Хвостова. В своих показаниях А. А. Хвостов сообщил, что, когда царь спросил его мнение о племяннике как кандидате в министры внутренних дел, он дал самую отрицательную характеристику: «Я высказал свое совершенно отрицательное мнение. Сказал, что этот человек безусловно несведущ в этом деле... Что никакой пользы я от этого не ожидаю, а в иных отношениях ожидаю даже вред». И далее он пояснил: Хвостов интриган, будет добиваться поста председателя Совета министров, и вся его служебная деятельность «будет посвящена не делу, а чуждым делу соображениям». Царь во время этой беседы был на высоте: «Государь очень благодарил меня за откровенные мнения»[40].

В своей «Записке о верховной власти» Протопопов рассказывает: люди, имевшие доступ ко двору, делились на «своих» и «не своих»[41]. Хвостов был «свой». Белецкий специально подчеркивал, что назначение Хвостова состоялось тогда, когда у царской четы и в особенности Распутина «окончательно» созрела мысль о необходимости в сложившихся условиях «иметь... только своих людей, в личной преданности которых они не могли сомневаться»[42]. Хвостов и считался таким лично преданным. Он был «своим» в том смысле, что стоял на тех же позициях, что и его августейшие покровители. Иными словами, аморальность и беспринципность являлись тем пропуском и свидетельством благонадежности, которые открывали доступ к тесной группе «своих». Здесь действовал принцип шайки, принцип мафии[43].

Дядя как в воду глядел, когда предсказывал, чем будет заниматься племянник, став министром. В союзе с митрополитом и Распутиным он, по словам Комиссарова, стал «валить» Горе-мыкина, чтобы занять его место[44]. Об этом же свидетельствует и Белецкий[45]. За время своего управления министерством, показал тот же Белецкий, Хвостов «старался как в центральное ведомство, так и на видные места по министерству в провинции проводить своих родственников и близких своих знакомых», а в Орловской, Тульской и Вологодской губерниях он в интересах своего будущего избрания в Думу не только всю администрацию, но и судебное и духовное ведомства заполнил своими ставленниками[46].

Но этого ему показалось мало, и он решил, следуя примеру своих августейших покровителей и Распутина, заполнить «своими» и Совет министров. Так, в частности, на должность обер-прокурора святейшего синода он провел своего свойственника А. Н. Волжина, хотя понимал, что тот для нее «не подготовлен»[47]. Другого свойственника, графа В. С. Татищева, решил сделать министром финансов, для чего начал интригу против Барка с целью свалить его.

Белецкому он объяснил, что в лице министра финансов хочет «иметь человека, обязанного ему своим назначением», для того чтобы тот «не стеснял его в отпусках денежных ассигнований на департамент полиции, прессу (т.е. ее подкуп. — А. А.)... и на предстоящую избирательную в Государственную думу кампанию»[48]. Но Хвостов явно просчитался, недооценив противника. Барк имел сильные придворные связи, был в хороших отношениях с Горемыкиным, Андрониковым. Пост свой он получил благодаря князю Мещерскому. Хвостов потерпел поражение.

Надо ли говорить, что никакими государственными делами как таковыми Хвостов не занимался, да и не мог заниматься. Специалистом по части полиции считался Белецкий, но и он, по собственному признанию, занятый интригами, забросил служебные дела. Только для политического отдела ввиду его особой важности он «урывал» время, а на остальные отделы времени уже не хватало[49]. Итак, тройка, начавшая «чехарду», застряла на промежуточном финише и вышла из игры. Хвостов не стал председателем Совета министров, Белецкий — министром внутренних дел, как мечталось. Андроников впал в немилость при дворе и даже был выслан из Петрограда. Эстафету подхватила другая компания, не менее славная.

Примечания
  1. Крыжановский С. Е. Воспоминания. Петрополис, Б. г. С. 148.
  2. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 2. С. ПО.
  3. Гессен И. В. Беседа с А. Н. Хвостовым в феврале 1916 г.//Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. 12. С. 81.
  4. Там же. С. 78.
  5. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 2. С. 50.
  6. Там же. Кн. 1. С. 220.
  7. Аврех А. Я. Столыпин и третья Дума. М., 1968. С. 346.
  8. Коренев С. А. Чрезвычайная комиссия по делам о бывших министрах // Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. 7. С. 20.
  9. Ро ГБЛ ф 261. Картон 20. Ед. хр. 6. С. 18—20.
  10. Там же. Ед. хр. 5. Л. 2.
  11. Падение царского режима Т.5. С 77.
  12. Там же. Т. 4. С. 207.
  13. Коренев С. А. Указ. соч. С. 21.
  14. Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 51.
  15. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 1. С. 217.
  16. Падение царского режима. Т.2. С. П.
  17. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 1. С. 217.
  18. Сухомлинов В. А. Указ. соч. С. 325.
  19. Там же. С. 325—326.
  20. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 1. С. 217.
  21. Падение царского режима. Т. 4. С. 151 — 152.
  22. Руднев В. М. Правда о царской семье // Русская летопись. Париж, 1922. Кн. 2. С. 49.
  23. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 1. С. 218.
  24. Вот одно из типичных высказываний подобного рода. Просьбы Распутина касались только назначений, перемещений, помилования... и других дел, но решительно не было никаких (?) указаний о вмешательстве Распутина в политические дела, несмотря на то что влияние его при дворе, несомненно, было велико» (Руднев В. Правда о царской семье и «темных силах». Берлин, 1922. С. 13).
  25. Падение царского режима. Т. 1. С. 411—412.
  26. Переписка. Т. 3. С. 298, 316, 322,331, 336, 352, 360, 361, 365, 367, 371, 372, 376, 408.
  27. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 1. С. 227.
  28. Переписка. Т. 3. С. 370.
  29. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 1. С. 265.
  30. Падение царского режима. Т. 3. С. 399—400.
  31. Там же. М.-Л., 1925. Т. 4. С. 158, 159, 162, 170, 171. Шавельский передает следующий эпизод: Распутин звонит чиновнику Министерства внутренних дел Граве с требованием позвать «Алешку» (т. е. Хвостова). Получив отрицательный ответ, пригрозил: «Ну ты смотри, потише, а то не будет ни тебя, ни твово Алешки» (Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 10).
  32. Хвостов говорил Спиридовичу, что Мартемиан должен был столкнуть пьяного Распутина с поезда (см.: Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 2. С. 50). Такую же «брехню» (спаивание, «нечаянно» сваливается под колеса поезда) он рассказывал и Наумову, пришедшему «в ужас от той страшной действительности, которая окружает трон и правит государством» (Наумов А. Н. Указ. соч. С. 343).
  33. Падение царского режима. Т. 4. С. 181, 183, 186, 190.
  34. Там же. С. 210, 211, 214, 226, 239, 242, 244.
  35. «Комиссаров — высокий, здоровый мужчина с красным лицом и рыжей бородой — настоящий Стенька Разин» (Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 1. С. 271).
  36. Переписка. Т. 4. С. 108—109.
  37. Там же. С. 123.
  38. Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 50.
  39. Переписка. Т. 4. С. 121.
  40. Падение царского режима. Т. 5. С. 469.
  41. Там же. Т. 4. С. 9.
  42. Там же. С. 259.
  43. Протопопов сообщил, что Белецкий, рассказывая о замысле Хвостова отравить Распутина, употребил редчайший по тем временам термин «мафия». «Правительство не может становиться на путь «мафии»»,— заявил он (Там же. С. 69). Отражение этого эпизода мы находим также в дневнике брата Протопопова Сергея Дмитриевича. «Враги Хвостова,— записал он 14 февраля 1916 г.,— называют его «маффи»... готовым на все» (ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1, Ед. хр. 45. Л. 188 об.).
  44. Падение царского режима. Т. 3. С. 169.
  45. Там же. Т. 4. С. 230. 137.
  46. Там же. С. 179.
  47. Там же. С. 164—165.
  48. Там же. С. 227—228.
  49. Там же. С. 359.