Аврех Арон Яковлевич/Царизм накануне свержения/Глава 2/Про-то-Попка знает, про-то-Попка ведает


ПРО-ТО-ПОПКА ЗНАЕТ, ПРО-ТО-ПОПКА ВЕДАЕТ

Рефрен широко ходившего мятлевского стихотворения о А. Д. Протопопове не только свидетельствовал о презрении современников к последнему царскому министру внутренних дел, но удивительно верно передавал главную суть этой «государственной» личности. В отличие от описанных выше двух импозантных предшественников у Протопопова было другое амплуа.

Какой-то причудливый симбиоз грандиозного Хлестакова и коварного, беспринципного иезуита[1], слабовольного, трусливого болтуна и целеустремленного интригана, мягкого, податливого влияниям человека и оголтелого карьериста, удерживающего свои позиции любыми средствами. Последнее превалировало. Непомерное тщеславие маленького человека — вот, пожалуй, та формула, которая полнее всего выражает сущность Протопопова.

Вначале он собирался, видимо, сделать военную карьеру. После кадетского корпуса окончил Николаевское кавалерийское училище и в 1885 г. в возрасте 19 лет стал корнетом лейб-гвардейского конногренадерского полка, одного из самых привилегированных гвардейских полков. Однако военная служба почему-то не пошла, и был избран другой путь. В молодости, как уверял Протопопов, он был вынужден давать уроки по 50 коп. за урок. Однако, если и существовал такой период в его жизни, он длился недолго. В Корсунском уезде Симбирской губернии он унаследовал от своего дяди генерала Н. Д. Селиверстова, бывшего в свое время командиром корпуса жандармов, крупное имение с суконной фабрикой. Это наследство и послужило трамплином к дальнейшей карьере Протопопова.

С 1905 г. Протопопов становится членом Корсунского уездного и Симбирского губернских земств. В 1912 г. избирается корсунским уездным предводителем дворянства, а в феврале 1916 г. — губернским (Симбирской губернии). В 1907 г. его избирают от той же губернии в III думу, а в 1912 г. — в IV. В Думе Протопопов вошел во фракцию октябристов и после ее раскола во фракцию земцев-октябристов. В 1914 г. он становится товарищем председателя Государственной думы.

Война превратила суконную мануфактуру Протопопова из заведения, ранее находившегося (как и имение) под административной опекой, в весьма прибыльное предприятие, сделавшее ее владельца миллионером[2] и, кроме того, обеспечившее ему видные позиции в промышленно-финансовом мире. Суконные фабриканты, металлозаводчики, банки, учитывая положение, занимаемое Протопоповым в Думе, активную защиту им интересов крупной буржуазии в думской комиссии по рабочему вопросу при обсуждении страховых законопроектов, его широкие связи в петербургском чиновничьем мире и придворных кругах, высокую коммуникабельность, внешний лоск, знание языков и пр., избрали его в 1916 г. председателем Совета съездов металлургической промышленности и Суконного комитета, а также кандидатом в председатели Совета съездов промышленности и торговли[3].

Все и вся знавший Белецкий утверждал, что до своего избрания в Думу Протопопов у себя в уезде и губернии «состоял в рядах консервативных кругов местного дворянства» и вел «настойчивую борьбу» с рабочим движением на собственной фабрике. В октябриста Протопопов перекрасился из политического расчета, но в какой-то мере промахнулся. В наказание за это «отступничество» с ним проделали следующую «воспитательную» операцию: как предводителя дворянства произвели в чин действительного статского советника, но без пожалования в звание камергера, как это обычно делалось, что автоматически лишало его придворного звания камер-юнкера.

Урок пошел впрок, и Протопопов стал делать все, чтобы заслужить расположение «верхов» и правительства. Так, например, он оказал сильную поддержку Сухомлинову при обсуждении в Думе нового устава по воинской повинности. Военный министр высоко оценил его услуги и доложил о них царю, в результате чего Протопопов был высочайше пожалован золотым портсигаром с бриллиантовым вензелем Николая II — случай беспрецедентный в отношениях между двором и Думой. «С этого времени, — свидетельствовал Белецкий, — Протопопов всецело перешел на сторону правительства». В частности, он начал систематически помогать при проведении соответствующих законопроектов не только Сухомлинову, но и Шаховскому и особенно генералу Шуваеву, возглавлявшему интендантство, взяв на себя посреднические функции между ним и суконным синдикатом[4].

Более того, Протопопов сделался прямым агентом правительства. Белецкий его так прямо и называл. Через Протопопова он узнавал, что говорилось в думском совете старейшин, в кругу близких Родзянко депутатов и «в интимном кружке думских деятелей», и он, Белецкий, не преминул «указать Анне Александровне, какую помощь оказывает Протопопов». «Помощь», помимо осведомления, заключалась еще и в том, что Протопопов «воздействовал... и наводил» Родзянко на то, что тот «должен говорить и чего не должен, удерживал его и т. д. В это время, — заключал Белецкий, — он (Протопопов. — А. А.) мне давал очень много»[5].

Как свидетельствовал Муратов, когда Протопопов, как обычно «ласковый, услужливый, рассыпавшийся, что называется, мелким бесом», появлялся в Английском клубе, то «он в нашей среде (т. е. в крайне правой среде. — А. А.), смотревший более чем в профиль на думскую болтовню, совершенно сбрасывал с себя свой левооктябристский костюм и имел вид человека, извинявшегося за свой волчий вой в волчьей стае. Он приносил в клуб разные детали думских выступлений и прений, инцидентов, скандалов и характеристик думских вояк в такой окраске, которая могла прийтись по вкусу нашим чинам»[6].

Когда собственная фракция не послала Протопопова в Особое совещание по обороне, куда ему очень хотелось попасть, он был так «обижен», что вознамерился из нее «куда-нибудь выйти», и не вышел только потому, что не знал, куда: «В «центр» неудобно, налево нельзя, так как там оппозиция, а он не оппозиция»[7]. Еще в 1913 г. он сказал брату, что не откалывается от «земцев-октябристов» только потому, что «гонится за белыми штанами»[8].

Одноцветные «белые штаны» преломлялись в сознании Протопопова ярким спектром самых разных постов, которые ему хотелось бы занять. Поначалу его претензии были сравнительно скромными. Летом 1914 г. ему, например, «очень хотелось» осенью попасть в президиум Думы. Может быть, «даже в председатели Думы!»[9] Но, судя по восклицательному знаку, это была скорее мечта, чем конкретное намерение. Еще до этого, весной, когда возникли предположения и слухи, что Маклакова на посту министра внутренних дел сменит влиятельный член Думы князь В. М. Волконский, с которым Протопопов в ту пору находился в дружеских отношениях, он «хотел сделаться только директором канцелярии министра». «Вот какое скромное желание» было у Протопопова, подчеркивал Белецкий. Стремления Протопопова «как-нибудь вступить в ряды правительства», указывал он еще раз, вначале «были не так честолюбивы»[10].

В своем стремлении во что бы то ни стало добыть «белые штаны» Протопопов не останавливался перед соображениями достоинства и престижа. Даже родной брат глубоко презирал его за это. «Мелкий, дрянненький человек... — писал брат в своем дневнике. — Целый днями таскается по высокопоставленным лицам Сам сейчас проговорился, что утром «исполнял поручения» военного министра... Это товарищ председателя Гос. думы...» В другой раз Протопопов умудрился за один день побывать сразу у трех министров — Шаховского, Кривошеина и Барка. Брату он сказал, что первые два обещали ему пост) товарища министра. Кроме того, уже по другой линии предложили место вице-директора «одного банка» с жалованьем в 50 тыс. руб. с перспективой через три года стать директором с окладом в 100 тыс. руб. в год. На поверку все оказалось ложью. Когда Протопопов прямо сказал Кривошеину: «Как я жалею, что не специализировался по земледелию», «испуганный» министр поспешил ответить: «Зачем же: у Вас ведь есть специальность — торговля». Банк также оказался блефом. «Что-то есть ненормальное в этим глупостях», — резюмировал автор дневника[11].

Однако, несмотря на все хлопоты, 1914 и 1915 годы не принесли Протопопову сколько-нибудь ощутимых результатов. Положение начало меняться с лета 1916 г. по возвращении из-за границы. В феврале 1916 г. Протопопов в качестве товарища председателя Думы возглавил совместную «парламентскую» делегацию Думы и Государственного совета для поездки к «союзникам».

Как это ни странно, но в какой-то мере помог Протопопову не кто иной, как Сазонов. Когда Протопопов рассказал ему о своей известной встрече в Стокгольме с Варбургом, Сазонов счел нужным, чтобы царь о ней узнал из первоисточника, и устроил Протопопову «высочайшую аудиенцию». Встреча состоялась 19 июня в ставке[12]. Царь, как показал Протопопов, был с ним «очень ласков». Это соответствует действительности. «Вчера,— писал Николай II 20 июня, — я видел человека, который мне очень понравился. — Протопопов — товарищ председателя Гос. думы. Он ездил за границу с другими членами Думы и рассказал мне много интересного»[13]. Тем не менее никаких конкретных планов у царя в отношении Протопопова не возникло[14]. Никаких ответных эмоций это сообщение не вызвало и у царицы.

Более того, когда Распутин (а следовательно, и Александра Федоровна) окончательно решил, что Протопопова надо сделать министром внутренних дел, царь даже пытался оказать некоторое сопротивление, правда недолгое. Наступление началось 7 сентября. Сообщив, что Штюрмер хочет посадить министром внутренних дел харьковского губернатора Оболенского, царица писала: «Но Григорий убедительно просит назначить на этот пост Протопопова. Уже по крайней мере 4 года, как он знает и любит нашего Друга, а это многое говорит в пользу человека»[15]. Спустя три дня царь отвечает: «Мне кажется, что этот Протопопов — хороший человек, но у него много дел с заводами и т. п. Родзянко уже давно предлагал его на должность министра торговли вместо Шаховского. Я должен обдумать этот вопрос, так как он застигает меня совершенно врасплох». Царь даже решается на выпад, намекая на скандал с Хвостовым. «Мнения нашего Друга о людях,— писал он далее,— бывают иногда очень странными, как ты сама знаешь, поэтому нужно быть осторожным, особенно при назначениях на высокие должности»[16].

Но осторожности хватило только на пять дней. 10 сентября царица настаивает: «Протопопов, как говорит Григорий, подходящий человек», а 14 сентября она уже изъявляет свой восторг но поводу состоявшегося назначения: «Да благословит господь выбор тобою Протопопова! Наш Друг говорит, что ты этим избранием совершил акт величайшей мудрости»[17].

Следует отметить, что самому Распутину понадобилось по меньшей мере три года, чтобы совершить свой очередной «мудрый акт». Как показывал Протопопов, Распутин еще в 1914 г. обещал ему, что, он будет министром[18], но дальше слов не шел. Лишь летом 1916 г. под влиянием П. А. Бадмаева и П. Г. Курлова «старец» решил наконец вывести Протопопова из «резерва» и дать ему министерский пост. Вначале он, по-видимому, также склонялся к мысли, что его подопечный должен стать министром торговли и промышленности, но затем передумал, потому что это было сопряжено с увольнением Шаховского, которого он с полным основанием считал своим ставленником[19]. В результате возникла идея о Министерстве внутренних дел и даже обсуждался вариант о премьерстве.

Знакомство Протопопова с Бадмаевым и Курловым было весьма давним. У первого он лечился на протяжении 27 лет, со вторым вместе служил в конногренадерском полку, был на «ты» и называл его «дорогим Павликом».

Бадмаев был довольно колоритной фигурой на обширном фоне авантюристов, подвизавшихся на петербурских околоправительственных подмостках. Бурят, родившийся в богатой скотоводческой семье в Восточной Сибири, молодым человеком приехал учиться в столицу, окончил Петербургский университет (восточный факультет) и, приняв православие, стал заниматься тибетской медициной, познания в которой унаследовал от старшего брата, и пробовать свои силы в дальневосточной политике. Ему даже удалось заинтересовать своим проектом мирного присоединения к России Тибета и Монголии Александра III и Витте и получить на его осуществление 2 млн руб. Когда же спустя несколько лет он попросил еще 2 млн руб., проект (в форме торгового дома П. А. Бадмаев и Ко) был ликвидирован. В 1908—1909, 1911 и 1916 гг. он пытался осуществить еще несколько грандиозных проектов в Забайкалье и Монголии (добыча золота в Забайкалье, железнодорожное строительство в Монголии), но все это оказалось блефом. В 1911—1912 гг. Бадмаев поддерживал саратовского епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора в их борьбе с Распутиным. Однако рыбак рыбака видит издалека: Бадмаев и Распутин сблизились между собой в 1916 г.

На этом основании и памятуя о деятельности Бадмаева в годы царствования Александра III, современники приписывали «тибетскому врачевателю» большое влияние на Царское Село. Эта точка зрения отражена и в советской исторической литературе. Однако она не соответствует действительности. В описываемое время тибетский доктор, хотя и был широко известен в высших кругах, никакой политической роли не играл. Слухи о близости Бадмаева ко двору распускал прежде всего сам Бадмаев, чтобы преувеличить свое значение в глазах клиентов. Руднев позже писал, что «следствие показало полное несоответствие этих слухов с действительностью». Связи Бадмаева с руководящими политическими деятелями, подчеркивал Руднев, имели место только в предшествующее царствование[20]. Правда, он не оставлял надежды вернуть утраченную роль. С этой целью сочинял брошюры и записки, которые адресовал царской чете, их детям, Вырубовой и т. п. В них он излагал свои политические концепции. В личном архиве Бадмаева сохранились некоторые из его сочинений, написанные хотя и русскими словами, но абсолютно не по-русски. Они свидетельствуют в основном о графомании, а не о политике. Даже Протопопов считал, что у Бадмаева был «политическии хаос» в голове[21].

Другой персонаж, причастный к назначению Протопопова, Курлов, сделал в основном административно-полицейскую карьеру, хотя начинал после окончания военно-юридической академии с прокурорских должностей. Весь служебный путь Курлова изобилует поступками, превратившими его в крайне одиозную фигуру даже среди собратьев, что в конечном итоге отрицательно сказалось на его карьере.(Будучи в 1905 г. минским губернатором, проявил себя настоящим карателем и вызвал такую ненависть, что в начале 1906 г. в него была брошена бомба. Поведение Курлова было настолько скандальным, что его пришлось отрешить от должности и назначить специальное расследование о его действиях при подавлении в Минске революционных выступлений.

Тогда Курлов отделался легким испугом и снова стал продвигаться по служебной лестнице. В 1907 г. он вице-директор и и. о. директора департамента полиции, затем начальник главного тюремного управления. В 1909 г. становится товарищем министра внутренних дел при Столыпине и командиром корпуса жандармов. Полицейская карьера оборвалась в сентябре 1911 г. в связи с убийством Столыпина. Курлов был уволен в отставку с назначением сенатского расследования. В широких думских и помещичье-буржуазных кругах господствовало мнение, что Курлов прямо причастен к убийству своего шефа и, следует сказать, что оно имело под собой достаточно серьезные основания[22]. По высочайшему повелению дело было прекращено, но Курлов оказался в довольно плачевном положении — без денег и без должности.

Война открыла снова некоторые перспективы, но Курлов опять довольно быстро сорвался. В октябре 1914 г. он был командирован в Ригу с правами генерал-губернатора, но уже в августе 1915 г. за очередное злоупотребление отставлен, и по его делу назначили расследование. Снова Курлов оказался на мели, больной и без средств. Его пригрел Бадмаев. Он поселил Курлова на своей даче-санатории, содержал и лечил за свой счет.


Курлов являл собой тип абсолютно аморального и циничного человека. Его везде подводила страсть к неумеренной трате денег, ради которых он и пускался во все тяжкие, не останавливаясь ни перед какими злоупотреблениями по службе. Еще будучи молодым, залез в крупные долги. Спустив родовое имение, растратил приданое жены, единственной дочери ярославского купца-миллионера Вахрушева. «Он всегда старался показаться богатым человеком, не стесняющимся в средствах», — свидетельствовал Муратов[23]. Все это сделало имя Курлова почти нарицательным. Он стал неприемлем не только в либерально-буржуазных и думских кругах, но даже и в кругах чиновничьей и военной бюрократии.

Естественно, что в такой ситуации и Курлов и Бадмаев пришли к выводу, что им было бы совсем не худо обзавестись «собственным» министром внутренних дел. Тонко чувствуя обстановку и досконально изучив своего друга и клиента, они остановили свой выбор на Протопопове.

В последний раз Протопопов очутился в санатории Бадмаева в качестве пациента осенью 1914 г. Он страдал какими-то сильными нервными расстройствами «с припадками страха и отчаяния», граничащими с сумасшествием. Во всяком случае, его жена однажды «просила Бехтерева выдать свидетельство о необходимости опеки над Александром Дмитриевичем». Бехтерев отказал, но сам факт показателен. «С осени я вожусь с этим рамоликом,— негодовал по этому поводу брат, — который пишет духовную в пользу жены — свиньи, которая норовит его засадить в дом сумасшедших... Она просила Бехтерева... и Александр Дмитриевич это знает»[24]. Болезнь Протопопова, по-видимому, была следствием сифилиса[25].

Как видно из дневника С. Д. Протопопова, именно тогда окончательно сложился «тройственный союз» — Протопопов, Бадмаев, Курлов[26]. Вся троица отлично понимала, что решающим звеном является Распутин, и по возвращении Протопопова из-за границы провела интенсивную серию тайных совещаний друзей со «старцем» на Поклонной горе, где находилась дача Бадмаева. Протопопову такие свидания были не в диковинку. Он уже и раньше, будучи товарищем председателя Думы, встречался подобным образом с Распутиным на квартире некоего Книрши (по профессии альфонса), где происходили «большие пиры и пьянства»[27].

Когда дело было сделано и назначение Протопопова состоялось, его брат резюмировал это событие следующим образом: «Александр Дмитриевич, добравшийся до поста министра внутренних дел, сделал это при помощи Гр. Распутина, Курлова, Бадмаева, Бордукова, Вырубовой и т. д. ... Младенец, похищенный чертями. И в их власти. Сам по душе добрый и честный Александр Дмитриевич в руках этих чертей»[28]. Спустя месяц, когда Протопопов был уже «задействован» как министр, его брат снова записывает: «Младенец во власти чертей; Гаккебуш пишет ему ответы в газеты[29], Гурлянд его инспирирует, Курлов начиняет, Павлушка (по-видимому, тот же Курлов. — А. А.) оберегает, Бадмаев доит и т. д.»[30]

Автор дневника явно односторонне изображал положение своего высокопоставленного брата. Тот отнюдь не был жертвой, а являлся полноправным членом шайки, таким же коварным и способным на любой предательский шаг по отношению к своим партнерам, если этого потребуют его интересы. Куда более проницательный Распутин, по свидетельству Мануйлова, говорил о Протопопове: «Честь его тянется как подвязка... Он из того же мешка (из Думы. — А. А.) вышел, а пошел против, значит, может пойти и против царицы в конце концов». Не верил Распутин и Бадмаеву: «Этот китаец за грош продаст»[31]. Друзья дружили по законам мафии: поддерживали друг друга, следили друг за другом, подозревали друг друга.

Но в главном все же Протопопов обманул Распутина. Дело в том, что одним из важных соображений, которым руководствовались Распутин и царская чета при назначении Протопопова, была уверенность, что новый министр внутренних дел как человек, разбирающийся в торговле и банковском деле, поможет разрешить самую критическую проблему момента — продовольственный вопрос. Протопопов и назначался с таким условием, что продовольственное дело перейдет из Министерства земледелия в Министерство внутренних дел. При первой же аудиенций после назначения царь, как рассказывал сам Протопопов, сказал ему: «Ну делайте, что надо — спасайте положение», т. е. не допускайте беспорядков на почве продовольственной нужды[32]. Сам Протопопов горячо настаивал на том, чтобы продовольственное дело перешло в его руки, объясняя, что у него есть великолепный план его успешного решения. На допросе Протопопов подтвердил рассказанное брату. «При первом моем разговоре с государем он мне поставил вопрос так: «Самое важное — продовольствие». Вообще все надежды по продовольствию возлагались на меня — что я это устрою. Действительно, мне казалось, что я это сделаю,непременно устрою»[33].

Как истый Хлестаков, Протопопов вначале ужасно хорохорился. Когда Совет министров, не желая излишне обострять отношения с Думой, высказавшейся категорически против передачи продовольственного дела в Министерство внутренних дел, и уже получив достаточное представление о деловых возможностях его главы, также восемью голосами против шести высказались против передачи, Протопопов поспешил с жалобой к Распутину. Под диктовку последнего министр написал телеграмму на имя царя, которая начиналась словами: «Все вместе ласково беседуем». Дальше говорилось: «Дай скорее Калинину власть, ему мешают, он накормит народ, все будет хорошо...»[34] Калинин — полуконспиративная кличка, которую дал Распутин Протопопову и которой стали также широко пользоваться при телефонных разговорах и переписке царская чета и Вырубова.

Телеграмма была отправлена в ставку, царь утвердил мнение меньшинства Совета министров, но в последний момент Протопопов испугался и под всякими предлогами стал отказываться и в конце концов отказался, несмотря на крайнее недовольство Распутина и царской четы. «Вспоминая теперь свое намерение взяться за продовольственное дело, я должен признаться, — писал он в своих показаниях, — что недостаточно обдумал это дело и ознакомился с ним»[35].

«Недостаточно обдумывал» Протопопов любое другое дело, которое так или иначе попадало в его поле зрения. Все, кто соприкасался с ним на деловой почве, в один голос констатировали полную неспособность Протопопова к какой-либо продуктивной и тем более систематической деятельности[36]. Одним из таких людей был известный нам Харламов, оставивший отличное описание и характеристику своего, последнего шефа.

Назначение Протопопова, писал он, «произвело ошеломляющее впечатление». Все знали его как «очень милого, приятного человека, но никто не подозревал в нем государственных способностей». Харламов встречался с Протопоповым не только в служебном кабинете, но и на завтраках у знаменитого генерала Богдановича, хозяина одного из самых реакционных салонов, и всегда «отличительной чертой была чрезвычайная любезность... доходившая иногда до приторности». «...Очень суетлив как в движениях, так и в своих разговорах». Словоохотливость Протопопова была так велика, что «разговор с ним редко носил характер диалога». Подчас он высказывал неглупые мысли, «но в общем все, что он говорил, было весьма сумбурно и производило общее впечатление... какого-то недержания речи... Особенно охотно Протопопов говорил на политические темы, причем с необычайной легкостью разрешал самые сложные государственные вопросы».

Став министром, он обнаружил «совершенное неумение распоряжаться своим временем». Если, скажем, директор департамента вызывался им для доклада на 11—12 часов, то попадал к нему не раньше 6—7, а иногда и в 9 часов вечера. Был очень доступен. Всякий чуть ли не с улицы мог получить аудиенцию и слушать его в течение нескольких часов. У него было огромное количество приятелей в самых различных кругах, со всеми был на дружеской ноге и большей частью на «ты».

Во время первой официальной встречи Харламова с Протопоповым, происходившей в служебном кабинете министра, последний встретил его как лучшего друга, расцеловал и начал говорить на самые разнообразные темы, да так, что слово вставить было невозможно. Тут был и продовольственный вопрос, и критика министров, и нападки на членов Думы и Государственного совета. Своих противников он обвинял «в политическом легкомыслии и недостаточной государственной зрелости». Единственно, о чем не было разговора,— это о департаменте духовных дел инославных вероисповеданий, т. е. о том предмете, ради которого и был вызван Харламов как директор этого департамента. Единственное, что было сказано Протопоповым в этой связи,— это заявление, что ему стоило большого труда уговорить царя назначить Харламова на этот пост. «Не сомневаюсь», замечал по этому поводу Харламов, что это был плод досужей фантазии министра, так как царь, вернее всего, и не слыхивал о его фамилии. «Впрочем, Александр Дмитриевич, как я в этом потом неоднократно убеждался, частенько уклонялся от истины», сам веря в собственные небылицы. В целом же Протопопов производил впечатление человека с пошатнувшейся психикой. «Суетливости и нервной торопливости не было предела». Вскакивание с места, бегание, истерические выкрики — все это была настоящая пытка для собеседника. Но, заключал автор воспоминаний, на его взгляд, прогрессивным параличом Протопопов все-таки болен не был (о том, что он сифилитик, знали все)[37].

Даже Александра Федоровна, которая была в восторге от Протопопова, выразила сочувствие мужу, когда он сообщил ей о первом докладе нового министра. «Как ты, верно, устал после двухчасового доклада (Протопопова. — А. А.), — писала она 29 сентября 1916 г., — он сыплет словами как заведенная машина»[38]. У Покровского в связи с одним из выступлений Протопопова в Совете министров (о расстановке политических сил в стране) «возникло сомнение в состоянии его умственных способностей»[39]. Даже последний премьер, князь Н. Д. Голицын, старый человек и почти рамолик, пришел к заключению, что Протопопов «совершенно не в курсе дела» вверенного ему министерства, что он «попросту не знает дела»[40]. Наконец, сам Протопопов вынужден был признать, что был «неопытный в громадном деле» и потому допускал ошибки и «бездействие власти», а министерство управлялось людьми, «стоящими во главе отдельных его частей»[41], т.е. фактически не управлялось.

И вот этот человек сделался главным объектом борьбы между Думой и «общественностью», с одной стороны, двором вместе с Распутиным — с другой. Даже для Совета министров Протопопов стал совершенно неприемлем. Последние два премьера, выражая мнение большинства Совета, обусловливали свое согласие занять этот пост увольнением Протопопова. Более того, от него отвернулся даже Совет объединенного дворянства. Симбирское дворянство решило исключить его (предводителя дворянства) из своих рядов[42]. В ставке говорили: «У Протопопова... все есть: великолепное общественное положение, незапятнанная репутация (?), огромное богатство... недостает одного — виселицы, захотел ее добиться»[43].

Большинство кабинета считало необходимым избавиться от Протопопова, кроме всего прочего, в силу его крайней одиозности в глазах Думы и «общественности». В этом отношении Протопопов превзошел всех, включая и Штюрмера. Он стал грандиозной красной тряпкой, «эмблемой», как выразился Голицын[44].

Под общим нажимом в сложившейся после известных думских выступлений 1—3 ноября 1916 г. Милюкова, Шульгина и других обстановке даже царь понял: оставлять дальше Протопопова на его посту нельзя. 10 ноября 1916 г., сообщив Александре Федоровне, что нужны перемены, «которые крайне необходимо теперь провести», Николай II писал: «Мне жаль Протопопова — хороший честный человек, но он перескакивает с одной мысли на другую и не может решиться держаться определенного мнения. Я это с самого начала заметил. Говорят, что несколько лет тому назад он был не вполне нормален после известной (!) болезни (когда он обращался к Бадмаеву). Рискованно оставлять в руках такого человека Министерство внутренних дел в такие времена!»[45].

В ответ из Царского Села понеслись совершенно отчаянные вопли с требованием не трогать Протопопова: «Я тебя умоляю, не сменяй Протопопова теперь, он будет на месте... Только не Протопопова... Не допусти этого. Он не сумасшедший... Успокой меня, обещай, прости». Одновременно полетела телеграмма: «Умоляю оставить Калинина. Солнышко просит об этом. Подожди до встречи, не решай ничего». Послушный супруг в тот же день телеграфировал: «Подожду с назначением до свидания с тобой»[46].

Александра Федоровна продолжала пребывать в готовности номер один. «Трепов лжет, когда говорит, что Протопопов ничего не понимает в делах своего министерства, он прекрасно все знает», — писала она 12 ноября[47]. Это последнее письмо перед очередным приездом царя в Царское Село, где он пробыл с 26 ноября по 4 декабря. Но за это время, писал Спиридрвич, «окончательно окреп Протопопов, окончательно провалился Трепов, влияние же Распутина достигло своего апогея»[48]. Тем не менее после отъезда Николая II в ставку царица снова требует от своего супруга быть стойким и не поддаваться козням Родзянко и Трепова в отношении Протопопова. «Но Калинина оставь, оставь его, дорогой мой!.. Не поддавайся» (6 декабря). «Почему он (Трепов. — А. А.) ладит и старается работать с ним (Родзянко. — А. А.), лгуном, а не с Протопоповым который правдив?», — писала она неделю спустя[49].

Царь обещал «не поддаваться». «Я намерен (во время приема Трепова. — А. А.) быть твердым, резким и нелюбезным», — успокаивает он супругу в письме от 9 декабря. «Он (Трепов. — А. А.) был смущен и покорен и не затрагивал имени Протопопова, — сообщает он 13 декабря. — Вероятно, мое лицо было нелюбезно и жестко»[50].

За спиной царицы, как всегда, стоял Распутин. «Друг» боится визита Трепова в ставку, писала она в том же письме от 6 декабря: «подсунет своих кандидатов»[51]. Но и сам «Калинин» не сидел сложа руки, а повел весьма энергичную кампанию против Трепова. В частности, он сказал Вырубовой (а не царице), что Трепов «сговорился» с Родзянко распустить Думу с 17 декабря по 8 января 1917 г., тогда как «Друг» и он «умоляют» распустить ее не позже 14 декабря и притом по 1 или даже 14 февраля. Трепов «не смеет противиться твоему приказу, прикрикни на него»,— просит царица мужа[52].

Как свидетельствовал Белецкий, Протопопов «решил своего поста не покидать», несмотря на полученное Треповым согласие царя о его отставке и просьбы некоторых министров о том же. Протопопов показал Белецкому копию своего секретного личного письма к царю, в котором писал, что интрига, направленная на его уход, вызвана исключительно его стойкостью «в отстаивании прерогатив трона» и что он, Протопопов, будучи предан царю «не за страх, а за совесть», считает, что политика уступок Государственной думе приведет не к умиротворению, как рассчитывает Трепов, а к новым домогательствам с ее стороны и большим потрясением в стране. Протопопов сообщил Великому, что все свои надежды он возлагает на императрицу и Распутина[53].

В результате Трепов получил отставку. Потерпел полное фиаско убрать Протопопова из состава правительства и последний его глава — Голицын. Зная, что решает не царь, а императрица, он вначале обратился к ней. Мотивируя неосведомленностью Протопопова в делах вверенного ему ведомства и его полной неприемлемостью для Думы, Голицын заявил, что Протопопова нужно «сменить». Царице это «не понравилось». После этого Голицын «очень долго», приводя массу причин, доказывал то же самое царю, который уже был «предуведомлен» своей супругой и поэтому от прямого ответа уклонился: «скажу в следующий раз»[54].

В чем секрет такой «живучести» Протопопова? Протопопов был «свой»[55]. Когда Мосолов по поручению Трепова предложил Распутину компромисс — Протопопов останется министром, но не внутренних дел, а торговли и промышленности вместо Шаховского, тот возразил: зачем, он предан «папе». На возражение, что, кроме преданности, еще надо уметь делать дело, Распутин ответил: «Эх, да что дело... Дело — кто истинно любит папу... Вот Витя (Витте. — А. А.) умней всех, да не любит папу, его и нельзя»[56]. Если учесть, что Витте к тому времени уже умер, то можно понять — в устах Распутина его имя звучало нарицательно, как обобщение главного принципа.

Однако мало сказать, что Протопопов был «свой». Можно смело утверждать, что из всех министров Николая II на всем протяжении его царствования не было министра более «своего», чем этот. Он оказался самым «своим», оставив за флагом даже таких любимцев-министров, какими были Сухомлинов и Маклаков, не говоря уже о Горемькине и Штюрмере. Об этом свидетельствует, помимо других, и тот факт, что даже после смерти Распутина Протопопов не только уцелел на своем посту, но и еще больше укрепился. Одной из первых ответных мер царя на убийство Распутина было утверждение Протопопова министром внутренних дел (до этого он был управляющим министерством). Более того, Воейков писал, что Протопопов не только «пользовался громадным влиянием в Царском Селе, куда он приезжал почти через день, но и заменил Распутина». На вопрос, в силу каких свойств ему это удалось сделать, Воейков отвечал: «Это я не могу сказать, какая была психология в этом деле»[57].

«Психология», однако, понятна. Любовь Протопопова и «папы» (и тем более «мамы») была взаимной: это было в полном смысле родство душ, основанное на общей политической убогости, ничтожности, совпадении характеров. На допросах Протопопов, устно и письменно объясняя свой правый курс на посту министра, несколько раз ссылался на то, что он «полюбил государя», когда узнал его. «Кроме того, я стал любить государя», поэтому был против переворота, который нанесет «вред тому самому человеку, которого я стал любить»[58]. Что это говорилось всерьез, подтверждает дневник его брата. «Александр Дмиитриевич говорит, — записал он 26 октября 1916 г., — что особенно полюбил царя после назначения в Министерство внутренних дел»[59]. Царь, в свою очередь, «полюбил» своего министра, очень быстро обнаружив сходство характеров и политических взглядов. «Моя точка зрения очень совпадала с точкой зрения государя, — свидетельствовал Протопопов.— И вообще я должен сказать, что, быть может, именно на этом свойстве некоторой уклончивости характера, которая имеется у бывшего государя и у меня, быть может, на этом был тот контакт, который произошел»[60]. «Контакт» произошел сразу. «Принял нового министра, говорил с ним 2 часа, — сообщал царь жене 28 сентября 1916 г. — Произвел хорошее впечатление»[61]. «Государь принял Александра Дмитриевича очень хорошо, — записывал автор дневника 4 октября. — Обнял и поцеловал. Беседа длилась 2,5 часа», опоздали даже к обеду. Очень показательны некоторые темы, затронутые в беседе, свидетельствующие, что беседовали единомышленники. «Кадеты — главная опасность: умные и организованные. Гучков — Юань Шикай. И он дружен и в переписке со всеми фрондерами — Куропаткиным, Рузским, Кривошеиным и даже с Алексеевым»[62].

Главное, что объединяло царя и Протопопова, — это неверие, обусловленное политической слепотой, в революцию. Именно на этом убеждении была основана их общая точка зрения о недопустимости уступок «общественности» и Думе в их требовании «министерства доверия», о жесткой конфронтации как единственно верном ответе на эти требования. Царю было очень важно на фоне всеобщих предостережений о близости революции найти союзника в лице человека, которого он считал наиболее осведомленным на этот счет (поскольку вышел «оттуда» — из «левых», по представлению царя, кругов) и, кроме того, решительно заявлявшего бы, что он железной рукой подавит любые беспорядки, если они возникнут, не остановится перед разгоном Думы и т. д.

Как писал Харламов, «излюбленной темой» Протопопова была революция. «Он в нее не верил, и его чрезвычайно раздражали предостережения некоторых, правда немногих, окружавших его лиц». Протопопов «находил, что в России некому делать революцию, он верил в консервативные наклонности нашего крестьянина, по природе собственника, а интеллигенцию считал слишком жалкой, ничтожной, не имеющей корней в народе. Вместе с тем он не сомневался в преданности армии, не замечал ее сдвига влево, как, впрочем, не видел такого же сдвига и в крестьянстве... Протопопов не сомневался, что, опираясь на верные династии штыки, внешне образцовую петроградскую полицию, он силой оружия подавит первые же вспышки революции».

Точно так же думал и царь[63]. Находившийся в близких отношениях с Протопоповым А. А. Ознобишин, в свою очередь, свидетельствовал, что «на существующее положение и будущее Протопопов продолжал смотреть довольно уверенно, открытых революционных выступлений не предвидел, полагал, что некому выступать, ибо рабочие довольны (!), зарабатывая много денег, продовольствие имеется в избытке (!), а если бы и были произведены попытки уличных выступлений, то таковые были бы без труда подавлены»[64].

Говоря о революции, Протопопов «любил принимать грозный вид и действительно, как потом писали в газетах, кричал чуть ли не на всех перекрестках, что он «кровью зальет Россию». Это была одна из его любимых фраз, которой, надо сознаться, он чрезвычайно злоупотреблял», разговаривая с малознакомыми людьми, в переполненной приемной, за многолюдными завтраками и обедами. Неудивительно, что это разошлось по всей стране[65]. «Между тем, — пояснял автор, — все мало-мальски знавшие Протопопова никакой его кровожадности верить не могли. Подобно многим бесхарактерным людям, Протопопов пытался казаться человеком властным, сильным, даже жестоким, но все эти попытки производили впечатление какого-то неестественного и довольно-таки жалкого карабкания на совершенно не соответствовавшие его росту ходули. Выходило только смешно... если бы по существу не было так грустно»[66].

Однако все это было отнюдь не смешно. В том-то и состояла особенность рассматриваемого периода, что самые жестокие и крайние решения, максимальную реакционность демонстрировали именно такие ничтожные люди, как Протопопов, и именно в силу своей полной как личной, так и исторической несостоятельности. Это был отнюдь не парадокс, эта была закономерность. Чем ничтожнее и бездарнее становился царский строй, тем ничтожнее и бездарнее были его представители и тем охотнее эти последние выбирали самый крайний курс, ибо любой другой был просто несовместим с их пребыванием у власти и самой властью.

Как свидетельствовал Протопопов, начиная с декабря он сделался главной надеждой всех крайних правых групп и кружков. Само его утверждение в должности министра было в значительной мере результатом «лестных отзывов» о нем царю «многих видных правых деятелей». Само это утверждение и назначение председателем Совета министров Голицына означали дальнейшее поправление правительственного курса[67]. Протопопов, по словам Белецкого, вошел в тесный контакт с черносотенными главарями, инспирируя их на посылку «верноподданнических» телеграмм, которые «во многом помогли Протопопову в деле борьбы с Государственной думой при Трепове и Голицыне»[68].

Самый любимый и близкий царский министр стал самым ненавистным для Думы и «общественности», оставив позади даже Маклакова и Штюрмера. И дело здесь не только в том, что их бывший, как они думали, единомышленник и коллега, видный деятель «Прогрессивного блока», оказался ренегатом, перебежчиком. Заправилы блока чувствовали и понимали, что министр Протопопов и их собственное порождение, а не только царя и Распутина. Нет никакого сомнения в том, писал тот же Харламов, что «если бы Протопопов не попал в министры в сентябре 16-го го-да, то он оказался бы таковым в марте 17-го года в составе Временного правительства... Гг. Терещенки, Некрасовы, Львовы, Коноваловы, Третьяковы и многие другие, имена же их, ты господи, оказались не выше его»[69].

Сказано не в бровь, а в глаз. Действительно, можно с полной уверенностью утверждать, что, сложись судьба Протопопова иначе, он непременно сделался бы одной из главных фигур будущего Временного правительства. Как мы помним, и это тоже отмечал Харламов, царь впервые услышал о Протопопове не от Распутина, а от Родзянко. Заславский писал, что Протопопов был одним из кандидатов в премьеры будущего «ответственного министерства»[70].

Когда накануне своего назначения, о котором уже все знали, Протопопов явился в Думу, его там встретили отнюдь не враждебно: Милюков беседовал с ним «очень дружелюбно», Родзянко сперва изображал суровость, но потом «обмяк»[71]. «Некоторые члены Думы поздравляли меня, — показывал Протопопов, — поздравил и М. В. Родзянко»[72].

Более того, на конспиративных собраниях 5—9 октября 1916 г., проходивших на квартире Коновалова, т.е. почти месяц спустя после назначения Протопопова, участники этих собраний, как доносили секретные информаторы, считали это назначение «колоссальной победой общественности, о которой несколько месяцев тому назад трудно было мечтать». В частности, Коновалов, заявил: «Капитулируя перед обществом, власть сделала колоссальный, неожиданный скачок... Для власти эта капитуляция почти равносильна акту 17 октября. После министра-октябриста не так уж будет страшен министр-кадет. Быть может, через несколько месяцев мы будем иметь министерство Милюкова и Шингарева»[73]. Даже если сделать скидку на преувеличение, поскольку для «секретных информаторов» подобные преувеличения были весьма характерны, факт положительной реакции со стороны части либеральной «общественности» остается несомненным.

«Маленький Протопопов — большое недоразумение», — бросил крылатую фразу Гучков[74]. Но при этом «забыл», что в интервью с журналистами по поводу назначения Протопопова сам заявил: «У Протопопова хорошее общественное и политическое прошлое. Оно целая программа, которая обязывает»[75]. Сказано достаточно определенно. Подлинная суть «большого недоразумения,» с Протопоповым состояла в том, что породила Протопопова Дума, та партия, которую возглавлял Гучков. Унтер-офицерская вдова сама себя высекла — вот глубинная причина ненависти Думы и «общественности» к своему недавнему соратнику.

Примечания
  1. Белецкий утверждал, что Протопопов воспитывался в иезуитской коллегии в Париже (Падение царского режима. Т. 5. С. 354).
  2. С. Д. Протопопов оценивал состояние своего брата в 2 млн руб. (ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 47; запись в дневнике от 25 августа 1916 г.); сам Протопопов говорил «наверху», что имеет 5 млн руб.; Макаров и Хвостов называли цифру 8 млн руб. См.: Падение царского режима. Т. 5. С. 258.
  3. Падение царского режима. Т. 7. С. 400.
  4. Там же. Т. 4. С. 469—470.
  5. Там же. Т. 5. С. 253, 265, 266.
  6. ЦГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 457.
  7. Там же. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 11. Запись от 24 августа 1915 г.
  8. Там же. Ед. хр. 41. Л. ПО. Запись от 3 декабря 1913 г.
  9. Там же. Ед. хр. 42. Л. 35. Запись от 16 июня 1914 г.
  10. Падение царского режима. Т. 5. С. 252—253; Т. 4. С. 470. Запись от 17 февраля 1914 т. С. Д. Протопопов записал в своем дневнике со слов брата: «В. М. Волконскому хочется пройти в председатели Думы, чтобы увеличить свои шансы на Министерство внутренних дел» (ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 125).
  11. ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 45. Записи от 11, 17, 24 и 27 августа 1915 г.
  12. Падение царского режима. Т.- 1. С. 143.
  13. Переписка. Т. 5. С. 381.
  14. 25 июня 1916 г. Николай II сообщал жене: был Родзянко и предлагал на должность министра торговли и промышленности «своего товарища Протопопова. Наш Друг упоминал, кажется, как-то о нем. Я улыбнулся и поблагодарил его за совет» (Там же. Т. 4. С. 342).
  15. Там же. Т. 5. С. И.
  16. Там же. С. 16—17.
  17. Там же. С. 18, 26.
  18. Падение царского режима. Т. 1. С. 163.
  19. В том же письме от 10 сентября с ходатайством о Протопопове царица писала: «Шаховского нельзя увольнять» (Переписка. Т. 5. С. 18). В своих показаниях Белецкий утверждал, что Протопопов, «сблизившись с Распутиным и познакомившись с Вырубовой», воспользовался в августе 1916 г. отсутствием Шаховского в Петрограде и повел против него интригу, чтобы получить его место, хотя раньше вполне удовлетворялся постом товарища министра торговли и промышленности, на который его хотел провести тот же Шаховской. Протопопов, считал Белецкий, «бесспорно получил бы это назначение», если бы Шаховской, узнав о его кознях, не поспешил вернуться в столицу, прервав свою командировку, и не принял энергичные контрмеры. См.: Падение царского режима. Т. 4. С. 470—471.
  20. Руднев В. М. Правда о царской семье. С. 49.
  21. Падение царского режима. Т. 2. С. 311.
  22. См.: Аврех А. Я. Столыпин и третья Дума. Гл. 8. Убийство Столыпина.
  23. ЦГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Ед. хр. 26. , Л. 185—185 об., 189.
  24. Там же. Ф. 189. Оп. 1. Ед. хр. 44. Л. 135 об., 192 об., 194. Запись от 16 марта, 12 и 13 мая 1915 г.
  25. 13 ноября 1914 г. брат записал в дневнике: доктор прописал Александру Дмитриевичу «3 вливания сальварсана и 5 втираний» и т. д. (Там же. Ед. хр. 43. Л. 281).
  26. Вот несколько характерных записей на протяжении конца 1914 — середины 1916 г. «Бадмаев — эгоист и подхалим при сильных: дружит с Курловым, Распутиным. Груб, хитер и шарлатан» (4 ноября 1914 г.); «Подчинил он (Бадмаев. — А. А.) себе Александра Дмитриевича бесхарактерного» (27 февраля 1915 г.); «Вчера Александр Дмитриевич отправился к Бадмаеву... Нельзя не поехать: там можно узнать о Распутине» (29 июня 1916 г.) (Там же. Ф. 389. ОП. 1. Ед. хр. 44.Л. 29, 114 об.; Ед. хр. 45. Л. 346).
  27. Падение царского режима. Т. 2. С. 63—64. Показания Манасевича-Мануйлова.
  28. ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 101 —101 об. Запись от 17 октября «916 г.
  29. Сам Протопопов, свидетельствовал его брат, «никогда в жизни» не читал газет (Там же. Л. 120 об. Запись от 7 ноября 1916 г.).
  30. Там же. Л. 145 об. Запись от 26 ноября 1916 г.
  31. Там же. Т. 2. С. 87.
  32. ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 86. Запись от 4 октября 1916 г.
  33. Падение царского режима. Т. 2. С. 303.
  34. Там же. Т. 4. С. 75.
  35. Там же. Т. IV. С. 77.
  36. Это относилось и к его торгово-промышленной деятельности. Некий «Борис», по-видимому компаньон по суконной мануфактуре, намеревался уйти в акционерное общество,потому что «Александр Дмитриевич — человек очень легкомысленный». «Таково мнение близких о господине, желающем быть министром»,— резюмировал в своем/ дневнике С. Д. Протопопов 1 августа 1916 г. (ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л.26 об.).
  37. РО ГБЛ. Ф. 261. Картон 20. Ед. хр. 5. Л. 1 об., 5, 7—8 об., 11 —12.
  38. Переписка. Т. 5. С. 80.
  39. Падение царского режима. Т. 5. С. 358.
  40. Там же. Т. 2. С. 263.
  41. Там же. Т. 4. С. 23. «Понимаю теперь, — писал Протопопов в другой записке, — что ведал делом» которого не знаю» (Там же. С. 50).
  42. Еще до назначения Протопопова управляющим Министерством внутренних дел его брат 24 августа 1916 г. записал в своем дневнике: «По слухам из Симбирской губернии там считают Александра Дмитриевича ненормальным» (ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 47). По-видимому, это было связано со скандалом, вызванным встречей Протопопова с Варбургом в Стокгольме.
  43. Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 258.
  44. Падение царского режима. Т. 2. С. 268.
  45. Переписка. Т. 5. С. 146.
  46. Там же. С. 149, 150.
  47. Там же. С. 153.
  48. Спиридович А. И. Указ. соч. Кн. 2. С. 183.
  49. Переписка. Т. 5. С. 163, 184.
  50. Там же. С. 173, 186.
  51. Там же. С. 163.
  52. Там же. С. 172. Письмо от 9 декабря.
  53. Падение царского режима. Т. 4. С. 531.
  54. Там же. Т. 2. С. 254.
  55. После того как Протопопов «струсил» в продовольственном вопросе, Распутин сказал Мануйлову: «Когда министр — трус, он не может быть на своем месте». Тем не менее, несмотря на «моменты недовольства», добавлял Мануйлов, Распутин «все-таки считал его (Протопопова. — А. А.) самым близким человеком» (Там же. С. 68).
  56. Мосолов А. При дворе императора. Рига, Б. г. С. 161. Проект Трепова был неприемлем и потому, что Шаховской тоже был «свой». «Протопопов и Шаховской всецело наши», — писала царица в ставку 5 декабря 1916 г. (Переписка. Т. 5. С. 160).
  57. Падение царского режима. Т. 3. С. 67.
  58. Там же. Т. 1. С. 150.
  59. ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л, 105 об.
  60. Падение царского режима. Т. 2. С. 285.
  61. Переписка. Т. 5. С. 79.
  62. ЦГАЛИ. Ф. 389. Oп 1. Ед. хр. 46. Л. 86.
  63. «Государь часто повторяет — это тяжелое время надо пережить... минует и установится. Очевидно, и Александр Дмитриевич верит, что тяжелое время благополучно минует и его надо теперь пережить», — записывал С. Д. Протопопов 12 февраля 1917 г., за две недели до начала революции (Там же. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 249).
  64. Ознобишин А. А. Воспоминания члена IV Государственной думы. Берлин, 1927. С. 242. В то же время Протопопов на замечание Волконского (в то время товарища министра внутренних дел) о том, что он ведет Россию к гибели, е пафосом воскликнул: «Пусть гибнет, и я торжественно погибну под ее развалинами» (Шавельский Г. Указ. соч Т. 2. С. 207).
  65. В начале января 1917 г. Протопопов заявил брату по поводу одного назначения: «Мне нужен опытный генерал, а не философ или филантроп для усмирения» (ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 209). В январе 1907 г., за десять лет до этого, «мягкий» и «деликатный» царь давал аудиенцию генералу Казбичу. Последний по наивности с гордостью поведал, что в 1905—1906 гг. он во вверенном ему Владивостоке прекратил «беспорядки» без всякого кровопролития, «убеждением». Царь оборвал аудиенцию и «кинул в лицо» растерявшемуся генералу: «Стрелять надо было, генерал, стрелять, а не речи говорить» (Грузенберг О. О. Вчера: Воспоминания. Париж, 1938. С. 104).
  66. РО ГБЛ. Ф. 261. Картон 20. Ед. хр. 5. Л. 12 об.—13.
  67. Падение царского режима. Т. 4. С. 25—26.
  68. Там же. С. 486.
  69. РО ГБЛ ф 261. Картон 20. Ед. хр. 5. Л. 2 об.—3 об.
  70. Заславский Д. Последний временщик Протопопов. Л., 1927. С. 9.
  71. ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 69. Запись от 16 сентября 1916 г.
  72. Падение царского режима. Т. 4. С. 64.
  73. Мельгунов С. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1931. С. 58.
  74. ЦГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 158. Запись от 2 декабря 1916 г.
  75. Мельгунов С. Указ. соч. С. 58.