Аврех Арон Яковлевич/Царизм накануне свержения/Глава 2/Остальные. Стиль и уровень


ОСТАЛЬНЫЕ. СТИЛЬ И УРОВЕНЬ

Чтобы закончить очерк о «министерской чехарде», следует проследить за судьбой остальных министров. На допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Штюрмер, пытаясь доказать, что Распутин не имел никакого влияния на назначение министров, сослался на имена Н. Н. Покровского, А. А. Бобринского, А. А. Хвостова и А. А. Макарова. Все эти четыре министра, заявил он, были назначены во время его премьерства без всякого участия «старца»[1]. На этот раз в порядке исключения Штюрмер говорил правду. Действительно, назначение Покровского сперва государственным контролером (с 21 января по 30 ноября 1916 г.), а затем министром иностранных дел, Бобринского министром земледелия (с 21 июля по 14 ноября 1916 г.), Хвостова министром внутренних дел (с 7 июля по 16 сентября 1916 г., министром юстиции он был назначен при Горемыкине) и Макарова министром юстиции (с 7 июля по 19 декабря 1916 г.) произошло не только без участия Распутина, но и частью против его воли (Макаров).

Тем не менее при ближайшем рассмотрении довод Штюрмера оказывается несостоятельным. Уже говорилось, что Распутина интересовали не все министерские посты, а только ключевые (а также синод). К второстепенным, с его точки зрения, постам он относился сравнительно нейтрально, допуская здесь некоторую «относительную самостоятельность» самодержца. Против назначения Покровского, например, Распутин не только не возражал, но и полностью его одобрил. «Он (Распутин. — А. А.) очень рад, что ты назначил Покровского, — писала царица в ставку 15 сентября 1916 г. — Он находит, что это чрезвычайно мудрое назначение»[2].

Против Бобринского, одного из признанных столпов реакции, большого царедворца, подчеркнуто лояльного по отношению к «Другу» (в 1916 г. ему было 64 года), у Распутина просто не могло быть возражений. При дворе Бобринского ценили, однако, далеко не так, как, скажем, Маклакова и тем более Протопопова[3]. Во всяком случае, замена его А. А. Риттихом не вызвала никаких отрицательных эмоций ни у царицы, ни у «Друга». Как свидетельствовал Наумов, Бобринский «в серьезных деловых кругах» был мало авторитетен[4].

Подоплека же назначения Хвостова министром внутренних дел, была чисто распутинская, о чем Штюрмер, естественно, предпочитал не распространяться. Хвостов, как уже говорилось, был верным сателлитом Горемыкина, одним из самых правых министров в его кабинете, за что весьма ценился царем. Но он действительно не терпел Распутина и считал нужным, по его собственному Заявлению, подчеркивать отрицательное отношение к «старцу»[5]. По словам Андроникова, Хвостов был «очень почтенный человек, который не пускал к себе Распутина и не кланялся Вырубовой»[6].

До поры до времени эта «почтенность» царицу и Распутина не беспокоила. Но, дело изменилось коренным образом, как только выяснилось, что Хвостов вопреки их настояниям не соглашается прекратить «дело Сухомлинова». Это и решило его судьбу: «он надоел императрице», показывал тот же Андроников, «и нужно было его ликвидировать»[7]. Перемещение на пост министра внутренних дел и было формой такой «ликвидации»: «дело Сухомлинова» переходило к новому министру юстиции, а назначение на новый пост, как это все понимали, в том числе и сам Хвостов, носило заведомо временный, точнее, кратковременный характер. Узнав от Штюрмера о своем назначении министром внутренних дел, Хвостов, по его словам, очень рассердился по поводу того, что премьер преподнес ему «такую пакость», означающую на деле намерение «выжить» его из состава кабинета. Сам царь ему писал, что смотрит на это назначение «как на временное»[8].

Отставка с нового поста последовала, однако, быстрее, чем предполагали даже царь и Штюрмер, и причиной тому была снова «вина» Хвостова, давшего санкцию на арест Манасевича-Мануйлова. Когда он доложил премьеру, что арестован Мануйлов, «и арестован мертвой хваткой», Штюрмер «побледнел». «Я думаю главным образом это послужило поводом к моей отставке, — констатировал Хвостов, — потому что Манасевич-Мануйлов, кроме связи со Штюрмером, имел отношения с Распутиным»[9].

Макаров, сменивший Хвостова на посту министра юстиции, был действительно назначен вопреки желанию царицы и Распутина, питавших к нему давнюю и прочную антипатию. Вызвано это было тем, что в бытность свою министром внутренних дел Макаров собрал и представил царю материал, разоблачавший Распутина, с тем чтобы удалить его от двора. Это стоило Макарову поста и долгой опалы, которая фактически не прекратилась и в момент нового назначения. На этом назначении, как признавал сам Макаров, настоял перед царем Штюрмер[10].

Самое забавное здесь, что Штюрмер выдвигал своего кандидата в интересах Распутина и царицы. Дело в том, что он и Макаров находились в самых дружеских отношениях и были полными политическими единомышленниками. Макаров входил в ядро политического салона Штюрмера, в Государственном совете они сидели на одних скамьях. Вот на эти личные отношения и рассчитывал Штюрмер. Опираясь на них, он думал добиться от Макарова того, чего не смог добиться от Хвостова, — прекращения дела Сухомлинова; этого так жаждали Распутин и его августейшая покровительница.

Но Штюрмер ошибся. Хотя Макаров и был деятелем крайне правого направления, но его нравственные и государственные критерии были выше критериев Штюрмера. Макаров отказался к вящему удивлению и разочарованию своего патрона. Так же поступил Макаров с делом Манасевича-Мануйлова, тем самым предопределив вопрос о скорой отставке.

Что касается царицы и Распутина, они с самого начала были против какого-либо выдвижения Макарова. Особенно опасались они, что он снова может стать министром внутренних дел. «Наш Друг, — писала царица 29 марта 1916 г., — очень просит, чтобы ты не назначил Макарова министром внутренних дел... вспомни, как вел себя во время истории с Илиодором и Гермогеном (выступавшими с разоблачением Распутина, за что подверглись опале. — А. А.), кроме того, он никогда не вступался за меня, потому было бы большой ошибкой дать ему подобное назначение»[11].

Назначение Макарова министром юстиции было встречено царицей с нескрываемым огорчением. «Увы, назначен Макаров (опять человек, враждебно относящийся к твоей бедной старой женушке, а это не приносит счастья), — сообщала она в ставку 16 июля, — и я должна обезопасить... нашего Друга, а также Питирима», для чего на завтра вызван Штюрмер[12]. За день до убийства Распутина царица, ссылаясь на мнение «Друга», что Макаров опасен и якобы держит в своих руках Трепова, потребовала скорейшей замены его Добровольским[13].

Как свидетельствовал Белецкий, Распутин незадолго до смерти говорил ему, что он не успокоится до тех пор, пока не добьется прекращения дела Сухомлинова, и что императрица и он считают Макарова главным препятствием в осуществлении этой цели. Поэтому «по его настоянию Макаров будет сменен, и его должность займет М. А. Добровольский, которого он уже рекомендовал вниманию императрицы и государя»[14].

Чтобы покончить с утверждением Штюрмера о якобы непричастности Распутина к министерским назначениям, укажем еще на двух министров, которые действительно получили свои посты без санкции последнего. Одним из них был Д. С. Шуваев, сменивший! Поливанова и пробывший в должности военного министра с 17 марта 1916 по 1 января 1917 г., другим — А. Ф. Трепов, ставший преемником Штюрмера, а до этого занимавший пост министра путей сообщения, который он получил после отставки Рухлова.

Собственно против Шуваева как такового царица и «Друг» вначале настроены не были. Он их не устраивал только потому, что перебежал дорогу их собственному кандидату — М. А. Беляеву. Поэтому, когда царь 10 марта сообщил: «Наконец-то... нашел заместителя (в смысле преемника.— А. А.) для Поливанова — это Шуваев, которому я могу вполне доверять», царица на это известие отреагировала осторожно: «Я много думала о Шуваеве и сомневаюсь, способен ли он занимать такое место и сумеет ли выступать в Думе (так, как нужно с ее точки зрения.— А. А.)»[15]. Когда Николай II заверил ее в письме от 14 марта, что «добрый, старый Шуваев как раз подходящий человек на должность военного министра», так как «он честен, вполне предан, нисколько не боится Думы и знает все ошибки и недостатки этих комитетов»[16], Александра Федоровна (а следовательно, и «Друг») была более или менее успокоена.

Однако, когда выяснилось, что Шуваев отказывается выполнять просьбы императрицы как незаконные, а также принимать Распутина и уволил с должности помощника военного министра Беляева[17], позиция Александры Федоровны определилась твердо: Шуваева уволить, а на его место назначить Беляева. «Положительно я думаю, что Беляев был бы на месте, а Шуваев более пригоден для улажения продовольственного вопроса, так как он прекрасно поставил дела интендантства», — писала она 17 августа 1916 г.[18]

Следует отметить, что в данном случае царица, характеризуя Шуваева, была в общем права. Он действительно не годился на роль военного министра. Правда, Беляев подходил к этой роли еще меньше, но это уже был другой вопрос. До своего назначения на министерский пост Шуваев в течение ряда лет был главным интендантом военного министра, а с декабря 1915 г. главным полевым интендантом и действительно очень хорошо проявил себя в этом качестве. Более того, он оказался совершенно честным человеком, жившим исключительно на жалованье. На фоне возглавленного им ведомства, где коррупция порой принимала легендарные размеры, он поистине казался белой вороной.

Но к должности военного министра ни по образованию, ни по способностям Шуваев совершенно не годился. Как мы помним, его кандидатура была подсунута царю лейб-медиком Федоровым и Ниловым, которые руководствовались исключительно личной неприязнью к Поливанову. У всех в ставке, писал Шавельский, в том числе и у Алексеева, назначение Шуваева вызвало «искреннее изумление»[19]. Даже в кабинете Штюрмера это назначение «произвело на всех самое удручающее впечатление»[20].

Когда 15 марта Поливанова уволили, показывал Милюков, на его место был «назначен, к общему недоумению, еще один кандидат ниже уровня и ниже элементарного требования — Шуваев... Шуваев очень почтенный человек, его деятельность по интендантству всегда вызывала наше сочувствие... Но в качестве военного министра мне совершенно было ясно, что он совершенно не на месте. Человек слишком элементарных понятий и психологии и со слишком малым знанием. Его председательствование в особом совещании (по обороне.— А. А.) производило жалкое, смехотворное впечатление»[21].

Увольнение Шуваева последовало 3 января 1917 г., но, разумеется, не по тем соображениям, которые привел Милюков.

Что касается назначения Трепова вместо Штюрмера, то оно явилось следствием известной растерянности не только царя, но и царицы и Распутина, возникшей в связи с известными выступлениями в Думе в начале ноября 1916 г. Попытки спасти Штюрмера на посту премьера окончились безуспешно, и надо было срочно его заменить, причем таким человеком, который взял бы на себя задачу как-то поладить с Думой, не меняя при этом реакционного курса. Подходящего кандидата не оказалось, и царю пришлось остановить свой выбор на Трепове, пользовавшемся репутацией твердого человека и к тому же единомышленника Штюрмера в Государственном совете. Даже царица в какой-то мере понимала неизбежность этого назначения, которое, однако, и ею и царем мыслилось как сугубо временное. 7 ноября Александра Федоровна,, ссылаясь на мнение «Друга» и Протопопова, предлагала царю отправить Штюрмера в трехнедельный отпуск, а после того как Дума в декабре будет распущена, он сможет вернуться. На эти же три недели обязанности премьера придется возложить на Трепова, хотя она так и не может осилить своего нерасположения к нему[22]. Такое же нерасположение испытывал к Трепову и царь. Обстоятельства заставили изменить этот план. Буквально с первого же дня назначения Трепова главой правительства императрица повела против него самую ожесточенную кампанию, особенно когда узнала, что Трепов обусловил свое согласие на премьерство отставкой Протопопова и удалением Распутина.

«Трепов мне лично не нравится...— писала царица 10 ноября, еще не зная об условиях нового премьера,— и если он не будет доверять мне или нашему Другу, то, думается, возникнут большие затруднения»[23]. «Не подчиняйся такому человеку, как Трепов (которому ты не можешь доверять, которого ты не уважаешь)... Как Трепов и Родзянко ( со всеми злодеями) на одной стороне, так я, в свою очередь, стану против них (вместе с святым божьим Человеком) на другой. Не поддерживай их — держись нас»,— взывала царица к своему супругу 5 декабря, т. е. на другой день после его отъезда из Царского Села, куда его вызвали, чтобы отстоять Протопопова[24].

Атака велась безостановочно. «Он (Распутин.— А. А.) умоляет тебя быть твердым и властным и не уступать во всем Трепову. Ты знаешь гораздо больше, чем этот человек, и все-таки позволяешь ему руководить тобой. Почему не нашему Другу, который руководит при помощи бога?.. Он правильно ведет нас, а ты благосклонно внимаешь такому лживому человеку, как Трепов», — вот что прочитал царь в числе прочего, получив письмо царицы от 13 декабря[25]. «Трепов ведет себя теперь как изменник, и лукав, как кошка, — не верь ему», — писала царица на другой день[26].

Из этих писем видно, что дни Трепова-премьера были фактически сочтены уже спустя неделю после того, как он занял свой пост. В тот же день, 14 декабря, царь писал: «Противно иметь дело с человеком, которого не любишь и которому не доверяешь, как Трепов. Но раньше всего, — объяснял он супруге, — надо найти ему преемника, а потом вытолкать его — после того как он сделает грязную работу. Я подразумеваю — дать ему отставку, когда он закроет Думу. Пусть вся ответственность и все затруднения падут на его плечи, а не на плечи того, который займет его место»[27]. Трепов пробыл на своем посту ровно пять недель — с 19 ноября по 27 декабря 1916 г.

Как же сложилась судьба остальных министров, подвизавшихся в период «министерской чехарды»? Лишь два министра: морской — И. К. Григорович и финансов — П. Л. Барк, ставшие таковыми еще до войны (с 1911 и 1914 гг. соответственно), сумели пройти через все Сциллы и Харибды последнего трехлетия и пробыть на своих постах до последнего дня существования царизма. На наш взгляд, исключение из правила в основном было обусловлено двумя причинами: сравнительной «нейтральностью» этих министров по отношению к большой политике и, следовательно, меньшей заинтересованностью в них Распутина и царицы и, во-вторых, повышенными приспособительными, если так позволительно выразиться, свойствами обоих министров по сравнению с некоторыми другими их коллегами. Даже простодушный Шуваев, рассказывая на допросе о раскладе сил в Совете министров, честными и порядочными называл только Покровского и Игнатьева, а шедшие сразу за ними, согласно его моральной шкале, Григорович и Барк были людьми, о которых он «затруднялся сказать». Барк, по его словам, вел себя на заседаниях Совета министров «неопределенно, в зависимости от обстоятельств», а Григорович «и так и этак»[28]. Барк, кроме того, как уже отмечалось, был в большой чести у Распутина.

Сравнительно долго (с 9 января 1915 по 27 декабря 1916 г.), по меркам «чехарды», удерживался на своем посту министр народного просвещения граф П. Н. Игнатьев, причем он не только не был распутинцем, но, наоборот, имел прочный авторитет либерала в глазах Думы и «общественности». Это обстоятельство, с точки зрения клики, управлявшей страной, было абсолютным противопоказанием для пребывания на министерском посту, тем не менее факт оставался фактом — Игнатьев действительно проводил сравнительно либеральную политику по отношению к высшей и средней школе и был последовательным сторонником курса на лояльное сотрудничество правительства с Думой.

Феномен этот объясняется довольно просто. Во-первых, и здесь принималась в соображение второстепенность возглавлявшегося Игнатьевым ведомства по сравнению, скажем, с Министерством внутренних дел, а во-вторых, и это было главным в данном случае, секрет устойчивости Игнатьева объяснялся тем, что царь питал к нему личную симпатию как к бывшему однополчанину. Отвечая на вопрос о том, каковы корни того, что он уцелел на своем посту, несмотря на то что превратил Министерство просвещения в «оазис, на котором отдыхала русская общественная мысль», Игнатьев сослался на то, что «верховная власть» знала его еще 20 лет назад, когда он был солдатом в Преображенском полку, и питала к нему «большую нежность», и вообще у нее «была слабость к бывшим преображенцам».

Несколько раз Игнатьев просился в отставку, ссылаясь то на помехи, чинимые ему Советом министров, то на невозможность совместной работы со Штюрмером и т. д., но каждый раз получал отказ, причем царь, явно подделываясь под собеседника, пускал в ход такие фальшивые в его устах аргументы: «неужели Вам не жаль школы?», «Из окопов не бегут» и т. д.[29]

Затянувшееся пребывание Игнатьева на министерском посту было явным диссонансом на фоне политики, проводимой той же «верховной властью». Игнатьев давно раздражал царицу[30], да, по-видимому, и царя. Когда «нежность» иссякла, Игнатьев получил отставку в самой оскорбительной по тогдашним понятиям форме — без причисления куда-либо, без назначения и без рескрипта[31]. На его место был назначен И. К. Кульчицкий, снискавший себе славу крайнего реакционера именно на ниве просвещения еще в довоенные годы (вероятно, для того, чтобы по-настоящему «пожалеть школу»).

Около двух лет, с 6 марта 1915 г. и до конца режима, пробыл, на своем посту министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской. Но тут все ясно: Шаховской, как и Барк, был распутинец. На заседаниях Совета министров, писал Наумов, князь держал себя «нервно и суетливо», а в служебных и законодательных кругах не пользовался никаким авторитетом[32]. Но все это не имело значения: он был «свой» и этим все сказано.

«Министерская чехарда» создавала и такие ситуации, когда министры, считавшие себя противниками Распутина, в действительности были назначены с его санкции. Таковыми являлись министр земледелия Наумов и обер-прокурор синода А. Н. Волжин, сменившие на этих постах соответственно Кривошеина и Самарина. Однако для обоих не являлось тайной, что их кандидатуры были предложены и проведены Хвостовым и Белецким, людьми, к которым по крайней мере Наумов относился отрицательно.

Белецкий в своих показаниях подробно писал о том, как и по каким соображениям он и Хвостов проводили указанную пару. В отношении Наумова существовали два соображения: респектабельность, приемлемость его кандидатуры для дворянства, раздраженного отставкой их лидера Самарина, и деловые качества - способность, как им казалось, если не разрешить, то по крайней мере смягчить продовольственный кризис. В пользу первого соображения говорили многолетнее пребывание Наумова на посту самарского губернского предводителя дворянства, избрание от самарского земства в Государственный совет, активная деятельность на дворянских съездах и т. д. В пользу второго — богатство, крупное помещичье хозяйство.

Волжина также избрали как фигуру, способную ослабить реакцию дворянства на увольнение Самарина и примирить его «с высокими сферами», поскольку, до того как стать директором департамента общих дел Министерства внутренних дел, с коего поста и пересел в кресло обер-прокурора синода, он был губернским предводителем дворянства, губернатором и богатым помещиком старинного дворянского рода[33]. Но, кроме того, Волжин являлся еще и свойственником Хвостова, что, с точки зрения последнего, служило не менее важным доводом в пользу его кандидатуры.

И Наумова и Волжина славная пара «проводила» испытанным способом — при помощи Андроникова и Вырубовой, которые должны были им обеспечить поддержку, вернее, согласие Распутина. Андроников «как тонкий человек, знающий высокие сферы», сразу оценил значение кандидатуры Наумова. Вырубову также удалось уговорить, объяснив ей, что, хотя Наумов «на сближение с Распутиным не пойдет... его преданность августейшим особам... сдержит от всяких резких выступлений против Распутина». После этого состоялось свидание троицы с Распутиным, и тот, уже будучи подготовлен своей самой верной поклонницей, дал согласие, заявив, что «его (Наумова. — А. А.) цари любят». Он даже согласился, что, если у него будет дело в земледельческом ведомстве, поддержать его просьбу у Наумова. Как потом оказалось, никаких дел у Распутина к Наумову не возникло.

Самое трудное было сделано, теперь оставалась задача уговорить Наумова. Когда последний «выразил ужас от возможности прохождения через посредство Распутина», ему объяснили, как обстоит дело, и он дал согласие[34].

Но даже Хвостов и Белецкий не знали, что у любивших Наумова «царей» (а следовательно, и Распутина) существовала еще своя тайная причина хотеть его назначения. Дело в том, что Наумов был членом образованной под давлением «общественности» Верховной следственной комиссии под председательством генерала Петрова по расследованию причин поражений русской армии весной—летом 1915 г., в которой он вместе с А. А. Бобринским занял резко антисухомлиновскую позицию. Прямо убрать его из комиссии было неудобно. И вот подвернулся удачный выход. Приняв Наумова в связи с его назначением, царь сказал ему, что ценит и приветствует его «как хозяина-практика и живого человека», но одновременно добавил, чтобы тот не забыл срочно подать доклад об освобождении от членства в комиссии. Чтобы сразу взяться за работу, объяснил Николай II свое требование[35].

Сходным образом и теми же людьми был проведен и Волжин; к этому делу подключили и ставленника Распутина епископа Варнаву. Волжин также просил, и ему было обещано «устроить так», чтобы избавить его не только от сближения, но и от знакомства с Распутиным. Но «на сближение» с Андрониковым он легко согласился. Хотя Хвостов и Белецкий, «конечно, понимали», что Волжин не годится на должность обер-прокурора, они решили, что в данном случае это значения не имеет[36].

Позже на допросе Наумов, рассказывая о том, как он непочтительно обошелся с Распутиным, который все-таки не утерпел и решил составить личное впечатление о новом министре, выразил удивление по поводу той реакции, которую произвел этот элементарный и само собой разумеющийся поступок на его коллег и бюрократические круги. «Все это представилось мне актом простым, естественным», а «я сделался каким-то героем»[37]. Один из министров сказал Наумову: «Я слышал, что Вы Распутина не впустили к себе в кабинет, я тоже его ненавижу, но тем не менее я должен был в этом отношении пойти на уступку» . Все думцы — отдельные лица и депутации — были в восторге от смелости Наумова и приветствовали его за этот шаг[38]. Однако противоречие «фактический ставленник Распутина — личный его противник» не могло в сложившихся условиях длиться сколько» нибудь долго. Разрешение его также могло быть только однозначным — отставка. И Наумов и Волжин пробыли недолго на своих постах: первый — несколько больше полугода (с ноября 1915 по 21 июля 1916 г.), второй — около года (с 30 сентября 1915 по 7 августа 1916 г.). Первый оказался неугодным еще и потому, что считал необходимым сотрудничество с Думой на какой-то минимальной основе и требовал отставки Штюрмера. Второй занял непримиримую позицию к Питириму и, кроме того, противился назначению на должность товарища обер-прокурора князя Н. Д. Жевахова.

Особенно непереносимой для царицы и ее «Друга» оказалась позиция Волжина. «Знаешь, Волжин упорно несносен и не хочет помогать Питириму... боится общественного мнения»,— негодовала Александра Федоровна в письме от 7 января. Волжин «совершенно неподходящий человек для занимаемого им поста... работает он исключительно с Владимиром] », — читаем мы в письме, отправленном спустя полгода, 25 июня 1916 г.[39] Преемником Наумова, как уже указывалось, стал Бобринский (с 21 июля по 14 ноября 1916 г.), а последним министром земледелия был А. А. Риттих, с 1912 г. являвшийся товарищем главноуправляющего землеустройства и земледелия. Что же касается последнего обер-прокурора синода И. П. Раева, то его назначение свидетельствует, что царица и Распутин отныне твердо решили не подвергать этот пост ни малейшему риску. В том же письме, где бранится Волжин за компанию с митрополитом Владимиром, царица всячески хвалит Раева — «это прекрасный человек, близко знающий церковные дела с самого детства... Пожалуйста, не забудь поговорить о нем со Штюрмером».

В письме от 9 сентября царица снова хвалит Раева[40]. Поначалу, как показывал Мануйлов, Питирим и Распутин намеревались заменить Волжина Кульчицким, тем самым, который затем сменил Игнатьева, но по каким-то причинам эта кандидатура была оставлена, и Распутин рекомендовал другого своего ставленника — Раева, сына петроградского митрополита Палладия[41].

Раев был субъектом за 60 лет, носившим парик ярко-черного цвета. Так же были выкрашены его французские бородка и усы. Он ходил «с чуть ли не раскрашенными щеками, в лакированных ботинках...». Увидев его в ставке, великий князь Георгий Михайлович сказал царю: «Ну и рожу же ты выбрал в обер-прокуроры», на что царь, смеясь, ответил: «Да, здоровая образина!»[42] В Совете министров Раев полностью поддерживал Протопопова.

Весьма характерна история с назначением Жевахова. Уже 9 сентября 1915 г., т. е. вскоре после назначения Волжина, императрица писала царю: «Я сегодня придумала (!) помощника для нового обер-прокурора — кн. Живаха... очень лойялен... согласен ли ты?» . Как видим, царица еще не твердо знает фамилию своего кандидата и еще не видела его, но о главном — «лояльности» ей уже сказали. Спустя месяц, 10 октября, она уже делится с царем личным впечатлением: «Жеваха был прелестен... был бы хорошим помощником Волжину»[43].

Однако Волжин был на этот счет другого мнения. При помощи разных уловок ему удалось не допустить назначения «прелестного Жевахи», что вызвало крайнее раздражение его августейшей покровительницы. Волжину помогло то обстоятельство, что по штатам синода полагается только один товарищ обер-прокурора. Жевахова же хотели сделать вторым, а учреждение второй должности требовало санкции Государственной думы, поскольку оно было связано с бюджетным ассигнованием, на что рассчитывать не приходилось. Все попытки царицы обойти это препятствие и преодолеть саботаж Волжина не удались, и вопрос о «Жевахе» пришлось скрепя сердце отложить до того времени, когда непокорный Волжин будет заменен «своим» обер-прокурором. «Я думаю, — писала царица 14 августа 1916 г., за полтора месяца до назначения Раева, — что он (Раев. — А. А.) с Жеваховым в качестве помощника были бы истинным даром божьим для церкви»[44]. В сентябре практически одновременно с Раевым Жевахов был назначен, а закон был обойден при помощи слов «исполняющий дела» (товарища обер-прокурора).

Что же представлял собой этот «прелестный Жеваха», который так понравился Александре Федоровне? Вот как описывает его Шавельский: «Князек он был захудалый; университетский диплом не совсем гармонировал с его общим развитием; деловитостью он совсем не отличался. Внешний вид князя: несимпатичное лицо, сиплый голос, голова редькой — тоже был не в его пользу». Когда умер Питирим, повествует далее протопресвитер. находившийся при нем Жевахов обокрал покойника: взял двое или трое золотых часов и 18 тыc. руб николаевских денег, зашитых у Питирима в рясе. «И такие грязные субъекты, — восклицал автор, — попадали чуть ли не в кормчие российского церковного корабля!..» «О! Гнусная персона», — писал он в другом месте[45].

Но лучше всего Жевахова характеризует сам Жевахов. «Князек», по выражению Шавельского, ко всему прочему был весьма честолюбив и решил увековечить свое имя, издав в эмиграции обширные воспоминания. Эти мемуары — чудовищная смесь невежества, претенциозности и лживости.

Свои воспоминания Жевахов начинает с рассказа о том, как он ознакомился с докладом некоего полковника О., в котором тот сообщал, как к нему явился во сне святитель Иоасаф (которого Жевахов считал родоначальником рода Жеваховых) и объявил ему, что спасти страну могут две иконы: Владимир-ской божьей матери в Белгороде и Песчаный образ богоматери в с. Пески около г. Изюма. Эти иконы надо провезти по фронтам, и они покроют войска «своим омофором от нападений вражеских». Князь пробил все препятствия, в том числе и Ша-вельского, якобы заявившего, что некогда заниматься пустяками, разными снами, и лично привез обе иконы в ставку. Пока святыни находились там, утверждал Жевахов, были только победы, а когда увезли, началось отступление по всему фронту (иконы находились в ставке с 4 октября по 15 декабря 1915 г., т. е. тогда, когда фронт стабилизировался)[46]. «То, что другими относилось к области фантазии и мистицизма, — писал Жевахов, — то для меня являлось реальной действительностью. Участие в моем назначении св. Иоасафа казалось мне до того очевидным, что я не мог пройти мимо этого факта и заявил обер-прокурору Н. П. Раеву, что прежде вступления своего в должность считаю обязательным для себя поехать к святителю (речь идет о мощах св. Иоасафа. — А. А.) в Белгород за благословением»[47].

Среди «лучших людей», по мнению князя, едва ли не первый был Питирим. Но больше всего восторгов вызывала в нем Александра Федоровна. «Я видел, что только одна императрица отдает себе ясный отчет в том, что происходит в действительности, что ее проницательный ум и обостренное страданием чутье знают выходы из тупика и что императрица могла бы спасти Россию, если бы к ее голосу прислушивались и не отождествляли этого голоса с голосом Распутина». Опубликованная переписка царской четы подтвердила, что для такого отождествления нет никаких оснований. Кстати, царица, по утверждению автора, говорила «на превосходном русском языке без малейшего даже акцента иностранки»[48].

Ахиллесовой пятой в воспоминаниях Жевахова является, несомненно, Распутин, и не только потому, что даже Жевахов не мог полностью отрицать связь «старца» с царицей, но и потому, что в .его назначении Распутин принимал самое деятельное участие. Рассказывая подробно о всех перипетиях, связанных с назначением Жевахова, в которые и он внес свой вклад, Белецкий писал: «Назначение князя успокоило и Распутина, который знал о пожелании князя, относился к нему хорошо и в его прохождении в св. синод видел возможность иметь там своего человека»[49].

Жевахов, конечно, полностью отрицает какую-либо причастность «старца» к своему назначению, а роль последнего при дворе объясняет как часть заговора «интернационала». «Распутин, — с неподражаемым апломбом писал князь, — в момент своего появления в Петербурге, а может быть и раньше, попал в сети агентов интернационала, которые желали использовать полуграмотного мужика, имевшего славу праведника, для своих революционных целей»[50]. Вот так. Ни много ни мало.

Всех благоглупостей князя просто не перечислить. По его мнению, не только Дума являлась преступным скопищем революционеров, но и во всех министерствах было «уже 90 процентов революционеров, поддерживаемых Думой и прессой, бороться с которыми можно было только пулеметами»[51]. Не было границ и самодовольству князя. «Думские речи не производят на нас, стоящих у власти, ровно никакого впечатления», — писал он 3 декабря 1916 г. некоему А. В. Стороженко в Киев[52]. Чувства Шавельского легко понять, когда читаешь такие откровения.

Нам осталось кратко охарактеризовать последние три персонажа из пьесы под названием «Министерская чехарда», в которой однообразие интриги компенсировалось многообразием действующих лиц.

История с Макаровым встревожила Распутина, и он твердо решил заполучить «собственную юстицию», т. е. сделать министром юстиции своего прямого ставленника. Как свидетельствовал Мануйлов, Распутин в своем кругу «говорил, что нужно, чтобы министр юстиции был свой, что юстиция должна быть своя». Но у него не было под рукой готового кандидата, и тогда известный нам Симанович заявил, что у него имеется «подходящий на такое амплуа человек». Этим человеком являлся сенаторе М. А. Добровольский, который, по словам того же Симановича, «пойдет на что угодно, лишь бы быть у власти, так как его денежные дела очень запутаны».

Распутин поехал к Добровольскому знакомиться и составил о нем отрицательное впечатление: «Говорил, что у него глаза мошеннические... что это человек неважный». Но, помимо Симановича, на кандидатуре Добровольского настаивал другой близкий к «старцу» человек — банкир Д. Л. Рубинштейн, знаменитый «Митька», которому также позарез нужна была «своя юстиция», особенно после того, как его арестовала комиссия Батюшина. Распутину пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться его освобождения, — царица должна была несколько раз просить об этом царя[53], — но и куш был соответствующий — Распутин получил от «Митьки» более 100 тыс. руб. Такого рода аргументы действовали на Распутина неотразимо, и Добровольскому было устроено тайное свидание с императрицей.

Все шло по накатанной колее, но вдруг возникли осложнения: царица получила сведения, что Добровольский, будучи в се нате, брал взятки. «И гроши брал, и много брал, сколько ни давали, все брал», — сокрушался Распутин. Он был до крайности расстроен: «подумайте, какого рода дело! Симанович-то привел в юстицию заурядного мошенника». Даже «старец» понимал, что такого человека нельзя назначать, а другого, запасного кандидата у него не было[54]. Тем не менее Добровольский был назначен, правда уже после смерти Распутина, 20 декабря 1916 г. (царице, как и ее «Другу», тоже нужна была «своя юстиция»).

В отличие от Добровольского М. А. Беляев являлся не случайным, а давним и прочным кандидатом Распутина, но и он стал военным министром только после смерти своего покровителя — с 3 января 1917 г. Это произошло только благодаря казусу с Шуваевым, не будь его, Беляев сразу бы занял мест» Поливанова. Последний был ненавидим не только царицей, но и ее супругом, и только крайняя необходимость заставила царскую чету смириться с мыслью о его назначении. Это означало, что, как только производство вооружения более или менее наладится, Поливанов будет отставлен. Сам Поливанов это очень хорошо понимал. За его спиной, писал он, не было поддержки императрицы и ее «Друга», «трудно поэтому было бы ожидать, чтобы должность военного министра могла быть мне предоставлена на продолжительное время, и действительно я был освобожден от нее в марте 1916 года, в ту пору, когда острота в недостаточности военного снабжения... была устранена»[55].

Обреченность Поливанова на министерском посту наглядно продемонстрирована в письмах царицы. «Ох, как мне хочется, чтобы ты избавился от Поливанова, который мало разнится от Гучкова», — писала она 9 января 1916 г. «Поливанову не надо давать никакого места — пусть он не беспокоит себя» — читаем мы в письме от 28 января. «Поливанов ведет себя просто как изменник», — негодует супруга в письме от 6 марта. «Он просто революционер под крылышком Гучкова», — неистовствует Александра Федоровна спустя шесть дней[56]. И т. д. и т. д.

Все это сопровождалось не менее горячими похвалами в честь кандидатов на место крамольного министра. Хорошо бы на место Поливанова, читаем в письме от 9 января, поставить «старого Иванова, если честный Беляев слишком слаб». 12 мар та Александра Федоровна снова настойчиво требует: «Тебе прежде всего необходим искренно преданный человек, и Беляев подходит, если Иванов слишком упрям». Что касается Шуваева, то он «менее джентльмен, чем Беляев»[57]. В понятие «джентльмен» императрица вкладывала смысл прямо противоположный общепринятому: в ее представлении «джентльменом был человек, готовый из-за личной преданности принести в жертву государственный интерес, пользу дела, пойти на беззаконие.

В августе кампания давления возобновилась: «Намерен ли ты назначить Беляева военным министром?» — не то спрашивала, не то приказывала царица в письме от 13 августа. С мнением царя о том, что Беляев — «человек чрезвычайно слабый, всегда уступает во всем и очень медленно работает», она решительно не соглашалась[58].

Что же представлял собой последний военный министр? Даже Шуваев был о нем весьма невысокого мнения. Беляев, показывал он, человек большой работоспособности, «но он самое большее столоначальник, это удивительно узкий человек»[59]. Такого же примерно мнения о Беляеве был и Поливанов, в прошлом его учитель по Академии генерального штаба[60].

На следователя Чрезвычайной следственной комиссии С. А. Коренева, занимавшегося делом Беляева, последний произвел самое удручающее впечатление: «...щуплый ... с пугливой походкой, весь съежившийся, растерянный... Вскакивает при каждом вопросе. Хватает за руку и шепчет: «Благодарю Вас, ведь мне бы только в отставку бы поскорее уволиться, да пенсию получить и довольно, только бы пенсию». Таков был этот вчерашний военный министр». «Форма и форма — вот главное. Содержание же, во-вторых», — писал Коренев, характеризуя стиль работы Беляева. Его жизненный катехизис — не касаться живого дела, «чернильная запятая». Но когда дело касалось услуг, «форма» забывалась. «Чтобы угодить царице», Беляев «по ее указанию» в нарушение закона перевел сына Распутина из Сибири в санитары в Петергоф. По ее же желанию распорядился не обыскивать на границе приезжающих в Россию австрийских сестер милосердия. По соглашению с Протопоповым приказал неподчиненной ему военной цензуре не пропускать в печать отчета о заседании кабинета министров по вопросу о Польше и т. п.[61]

Последний председатель Совета министров князь Н. Д. Голицын занял свой пост, как показывал Протопопов, «по выбору бывшей царицы»[62]. Это верно только в том смысле, что на сей раз ей пришлось решать вопрос о премьере самостоятельно, без помощи «Друга». Но это не значит, что за Голицыным никто не стоял. Он сам признавал, что его назначение «состоялось по ходатайству лиц, которые не пользовались ни уважением, ни доверием»[63]. Голицын имел в виду ту группу самых крайних правых членов Государственного совета, к которой он сам принадлежал. По-видимому, он причислял к ним и Протопопова. Воейков прямо утверждал, что Голицын был «рекомендован Протопоповым»[64].

Назначение Голицына означало дальнейшее усиление правого курса. «Назначение Голицына и мое утверждение (министром.— А. А.), — указывал Протопопов, — являются характерными признаками времени. Руководство политикой фактически перешло в еще более правый круг. Б ывший царь это понимал и сделал этот шаг сознательно»[65]. Эту оценку подтверждает и другой свидетель. «Что же касается последних назначений министров, — записал Андрей Владимирович в своем дневнике 29 декабря 1916 г., — то Ники сказал Саблину, что он пойдет против общественного мнения во что бы то ни стало и докажет этим твердую власть. Таким образом, он нарочно выбирает лиц, которых общественное мнение не любит и ненавидит»[66].

Вместе с тем выбор Голицына свидетельствовал о полном тупике, в который завела царизм «министерская чехарда», основанная на принципе «джентльменства» в истолковании Александры Федоровны. Даже сам Голицын, которого тот же Коренев характеризовал как «старого рамолика», «прихрамывающего, волочащего ноги подагрика, ничего не помнившего и ни-чего не знавшего»[67], знал и понимал, что он совершенно не подходит на предложенную роль. «Я поник головой, так был ошеломлен», - вспоминал он, когда царь сказал, что хочет сделать его председателем Совета министров, показывал Голицын. «Совершенно искренно и убежденно говорил я, что уже устарел (Голицыну было 66 лет — А. А.)... признаю совершенно неспособным». Голицын был уверен, что после такой автохарактеристикй царь откажется от своего решения, но спустя два дня получил указ о своем назначении[68]. Как свидетельствует Родзянко, на его вопрос Голицыну, зачем он согласился занять пост, абсолютно ему противопоказанный, последний ответил: «Я совершенно согласен с Вами. Если бы Вы слышали, что я наговорил сам о себе императору; я утверждаю, что если бы обо мне сказал все это кто-либо другой, то я вынужден был бы вызвать его на дуэль»[69]. Голицын был премьером ровно два месяца — с 27 декабря 1916 по 27 февраля 1917 г. Революция избавила старика от тяжкого бремени.

Последствия «министерской чехарды» для царизма были катастрофическими. Авторитет власти не только в народе, не толь-ко в господствующих классах, но и в самом государственном аппарате близко подошел к абсолютному нулю. «Если при Макарове кабинет министра (внутренних дел. — А. А.) потерял для меня всякий страх, при Маклакове — серьезность, то при Щербатове он сделался каким-то нелепым местом, куда нужно было только возить бумаги, чтобы получить подпись», — писал известный нам Муратов[70]. А ведь Щербатов подвизался еще в «дочехардовскую» эру. Да и сами министры не чувствовали себя таковыми, понимая, что они калифы на час. Новые министры, отмечал в своем дневнике Пуришкевич, не переезжают даже на казенные квартиры[71]. «В ведомствах, — писал Родзянко, — устраивались при назначении нового министра пари или нечто вроде тотализатора на срок пребывания данного лица у власти»[72].

Джунковский, который в свой дневник «тащил» все, что казалось ему интересным, записал ходивший в Петрограде по рукам «отчет о скачках», в котором под видом лошадей были выставлены все тогдашние претенденты на посты председателя Совета министров и министра внутренних дел. Вот характеристика некоторых «лошадей» из этого отчета: ««Толстяк» — густой караковый жеребец орловской породы от Губернатора и Думы. Камзол и рукава черные». Нетрудно догадаться, что речь здесь идет о Хвостове. «Подхалим» без аттестата (т. е. беспородный. — А. А.) от «Хама» и «Подлизы» — это Белецкий. Штюрмер «в отчете» характеризовался как «Первач» — рыжий жеребец завода Б. В. Щ. от «Серьезного» и «Правой». Цвета черные. В «отчете» перечисляются «Крыж» — Крыжановский — от «Бакалавры» и «Конституции», «Думский любимец» — князь Волконский — от «Дурака» и «Интриги» и др.[73] Муратов утверждал, что автором «бегов»[74] являлся он, но, скорей всего, это было коллективное творчество, так как сам Муратов также фигурировал в «бегах»[75].

Совершенно очевидно, что подобные меткие и злые характе ристики были реакцией не только на частую смену министров, но и на самих министров, оценкой их деловых и моральных качеств. Карабчевский, вспоминая эпоху Александра III, писал, что на всех государственных ступенях «les prochvostis» уже тогда «брали верх»[76]. Современники последнего царствования понимали, что прежние времена были просто идиллическими по сравнению с теперешними. «И в былые времена на эти посты (Министров. — А. А.), быть может, попадали люди не вполне безукоризненной честности, — писал по этому поводу другой мемуарист,— но всем известных мошенников раньше конца столетий мы на них не видели... Я мог бы привести еще много современных типов. Но довольно. А то воспоминания будут не воспоминаниями, а зоологическим садом, в котором отсутствуют только львы и орлы»[77].

Естественно, что «les prochvostis», ставшие хозяевами положения, наложили печать на работу всего правительственного аппарата, полностью определили его стиль и уровень. Можно с уверенностью утверждать, что начиная с «эры» Хвостова — Штюрмера Совет министров как единое целое практически перестал существовать. В нем образовалось некое полуконспиративное ядро — правительство в правительстве, которое и принимало все действительно важные решения в тайне от остальных министров, узнававших о них.

Как показывал Наумов, на квартире у Штюрмера происходили «тайные заседания» группы министров, обсуждавших вопросы борьбы с «гидрой» — Земским и Городским союзами. Ряд вопросов, которые вдруг возникали в Совете министров, говорил он в другом месте, «были для некоторых министров, в частности для меня, обычно полной неожиданностью. Мы совершенно не знали... как высшая политика фабрикуется». Только часть министров «была близка к первоисточнику высшей: политики»[78].

То же самое говорил и Покровский. «Во время председательствования Штюрмера, — указывал он, — Совет министров производил на меня такое впечатление, как будто он все более превращался в старый комитет министров, то есть в присутственное место для решения текущих дел... а политика ведется не в Совете министров, а где-то за пределами Совета министров», помимо него, лишь некоторыми его членами[79].

По свидетельству Игнатьева, «маленький» Совет министров начал функционировать еще при Горемыкине, но окончательно оформился при Штюрмере. Под предлогом необходимости координации деятельности министерств, связанных со снабжением армии, был создан под председательством главы кабинета «такой коллектив, который был сильнее Совета министров». Он фактически решал все вопросы, а остальных министров «совершенно отстранил». В Совет министров вносились только «бесспорные» вопросы, т. е. малозначащие[80].

Но если споры, паче чаяния, все же возникали, то журнал заседания, как показывал Покровский, фальсифицировался по указанию Штюрмера таким образом, что разногласия из него исчезли[81] «Там были большие стилисты», — замечал по этому поводу Наумов[82]. Надо дойти до крайней точки падения, чтобы начать культивировать такие методы. Даже Протопопов вынужден был признать, что Штюрмер был «председателем в Совете министров, но не председателем Совета министров», а сам Совет «был разбит на кусочки»[83].

Но и «малый совет», осуществлявший директивы царицы и Распутина, отнюдь не отличался сплоченностью. Участники клики все время интриговали и следили друг за другом. Дело дошло до того, что Мануйлов убедил Штюрмера в необходимости создать при председателе Совета министров «как бы особый сверхдепартамент полиции». Это учреждение, по словам Белецкого, мыслилось «как совершенно законспирированное» от всех высших правительственных лиц и установлений, «в том числе в особенности от департамента полиции», с большими средствами и огромной агентурой. В сферу его деятельности должно было попасть решительно все: положение внутри страны, внешняя политика, торговля и промышленность, печать русская и заграничная, министерства и законодательные палаты, настроения армии и флота, широко поставленный контршпионаж. Идея эта понравилась Распутину и «была близка к осуществлению Штюрмером», и только арест Мануйлова, а затем и отставка самого Штюрмера помешали ей осуществиться[84].

Не могло быть, конечно, и речи о единой согласованной правительственной программе. Штюрмер вообще считал принципиально недопустимым для правительства монархической страны следовать какой-то определенной программе. «Одна есть программа, — заявил он на допросе, — власть, которой каждый из нас в свое время присягал»[85]. Голицын тоже признал, что никакой программы у него не было[86]. Протопопов на допросе лепетал о том, что в первую очередь он ставил своей задачей наладить «продовольственное дело» и дать «движение» еврейскому вопросу.

Идею о «еврейском равноправии» подсказал Протопопову его друг и советчик Курлов. Как истый жандарм, он был убежден, что революцию в России делают евреи, недовольные «чертой оседлости» и другими ограничениями, и если эти «стеснения», хотя бы частично ликвидировать, большинство их превратится в лояльных российских обывателей. Характерно, что другой высокопоставленный полицейский — Белецкий занимал в еврейском вопросе точно такую же позицию, как Протопопов и Курлов. В специальной записке на имя царя он призывал последнего в порядке «высочайшей милости» упразднить «запретительные нормы» в отношении евреев, мотивируя необходимость этого шага двумя соображениями: мера эта будет способствовать упрочению престижа царской власти и произведет хорошее впечатление в странах-кредиторах, особенно в Америке (где судьба займов во многом зависела от еврейских банкиров)[87].

В так называемой «предсмертной записке А. Д. Протопопова», опубликованной Петром Рыссом, экс-министр пытался изобразить дело таким образом, что у него была продуманная и цельная программа деятельности. Помимо продовольственного и еврейского вопросов, он еще называет законопроект о выборном духовенстве, разработанный в синоде по его инициативе в результате соглашения с Раевым и при поддержке Питирима. Согласно проекту, священники выбирались приходами» содержание они должны были получать от казны, плата за требы запрещалась[88].

Самым интересным с точки зрения характеристики государственных потенций Протопопова, а заодно и царской четы был его проект, изложенный в памятной записке на имя царя и направленный, по его словам, на то, чтобы «в известной мере развить существовавшую русскую конституцию». Надо полагать, этот проект представлялся Протопопову остроумным ходом, выбивающим из рук «Прогрессивного блока» его главное оружие — Министерство общественного доверия.

Проект состоял из трех основных пунктов: 1) Думе и Государственному совету предоставлялось право вносить запросы и голосовать не только по вопросу незакономерности действий тех или иных министров и главноуправляющих, но и по вопросу о нецелесообразности их действий; 2) в случае, если закрытым голосованием в две трети кворума Думы действия министра будут осуждены, следует вторичное голосование, предлагающее дать этому министру объяснение перед «особым Верховным судилищем», состоящим из сенаторов и членов Государственного совета и Думы, а также почетных опекунов, членов Военного совета или других лиц, назначенных по высочайшему повелению; 3) постановление «судилища» идет «на высочайшее благовоззрение».

Даже царь оценил всю прелесть этого «конституционного» перла, вышедшего из-под пера вчерашнего октябриста. Царю «понравилась моя мысль», писал Протопопов, потому что постановление «судилища» «еще не предрешало его (царя. — А. А.) резолюции». Согласно проекту, выбор у царя был достаточно широк: он мог направить дело к доследованию, оправдать обвиненного министра, ограничиться замечанием или выговором и, наконец, удалить. По мнению самого Протопопова, его проект был хорош тем, что «ставил право запросов законодательных учреждений весьма на реальную почву, не умаляя юридически права верховной власти». Царица, в свою очередь, «находила, что этот шаг возможный, хотя и серьезный». Царь поручил разработать проект двум сановникам-юристам, сказав, что «дело это спешное». Однако из-за «технических трудностей» (?) они это задание не выполнили[89].

В конечном итоге вся «позитивная» политика по отношению к стране и Думе свелась к приемам мелкой хитрости, ничего не значащих жестов и другим подобным ухищрениям. Прекрасное представление о характере такой политики дает один полицейский документ, составленный в недрах департамента полиции в конце 1915 г., с характерным заголовком: «Что делать?». Документ не подписан, но на нем явно лежит отпечаток личности тогдашнего главы ведомства Хвостова.

Ссылаясь на «крайне напряженное настроение всех кругов общества», автор записки проводит мысль о необходимости симулировать хорошее отношение, готовность пойти на реформы, на де ле не давая никаких реформ. Успокоение масс и Думы, уверял автор записки, «может быть достигнуто ценой очень незначительных уступок, осуществлением мер/которые явились бы, так сказать лишь намеком на реформы;... Цель этих уступок в мелочах именно громкое демонстрирование благожелательности правительства и, чем громче, чем широковещательнее будет это демонстрирований, тем надежнее и вернее результаты». Далее шли конкретные cоветы по различным аспектам политики. Так, например, рекомендовалось незамедлительно созвать Думу, поскольку дальнейшая отсрочка «таит в себе большую опасность», но одновременно ввести цензуру думских речей президиумом Думы, «строгое наблюдение за газетами», дающими отчет о заседаниях Думы, и т.д. Об амнистии «менее всего может быть речи в данный момент», так как она укрепила бы положение и силы левых партий, но если бы была освобождена, например, «бабушка русской революции» Брешко-Брешковская, это произвело бы «прекрасное впечатление». Аналогичные рекомендации давались по польскому и украинскому вопросам, в отношении,земских и городских союзов и т. д.[90]

Типичным примером подобной .политики была организация посещения царем Думы. Если верить Мануйлову, эту идею подал ему Бурцев, а сам Мануйлов взялся ее осуществить, уговорив Распутина. Последний, выслушав просьбу, «стал бегать по комнате, а потом говорит: «Ну, ладно, папа приедет в Думу, ты скажи этому старикашке (Штюрмеру)... чтобы он не артачился»».«Старикашка» не только не «артачился», но отнесся к идее «очень сочувственно», и через несколько дней царь посетил Думу[91]. Это посещение было единственным за все десять лет существования Думы.

К подобного же рода приемам,относится предложение Штюрмера царю внести Думу законопроект о так называемой областной реформе: Поражает абсолютная практическая неприемлемость этого проекта, не говоря уже о его крайней несвоевременности в условиях войны и разрухи. Предлагалось существующее губернское деление заменить делением на области, которых должно быть 15-18. Единственный аргумент, выдвинутый в пользу проекта, заключался в том, что областное деление суть исконное русское начало, тогда как деление на губернии искусственное, этим началам противоречащее. К этому надо добавить, что великолепная «русская идея» пришла в голову Штюрмеру (на самом деле Гурлянду) еще в бытность его ярославским губернатором. Памятная записка, озаглавленная «Областное начало внутреннего управления империи» и подписанная Штюрмером 7 июля 1916 г., начиналась именно с указания на то, что мысль об «областном» начале возникла в Ярославле еще в 1899 г. и разработана своих «главнейших частностях» уже в 1900 г.[92]

На этой записке царь наложил следующую резолюцию: «Разработать теперь же законопроект об областном управлениями внести на рассмотрение законодательных собраний ко времени осеннего созыва их»[93].

Когда А. А. Хвостов получил эту резолюцию, он, естественно, стал искать законопроект и материалы к нему, но не обнаружил их ни в Совете министров, ни в собственном Министерстве внутренних дел, ни даже в Ярославле. Наконец он «узнал от автора доклада (т. е. памятной записки на имя царя.— А. А.) Гурлянда, что никаких материалови, законопроектов не нужно, так как цель его была занять внимание Государственной думы и интересными (?!) разговорами отвлечь от других, более важных предметов». Вопрос не был внесен, в Думу, только потому, что Хвостов заявил, что он на «эту игру... не согласен», и добился у царя разрешения не исполнять его резолюции. Однако свое согласие царь обусловил требованием «все же заняться этим дедом»[94].

В конечном итоге все эти жалкие уловки оборачивались самообманом и прямым, сознательным обманом верховной власти, целью которого было уверить царскую чету, что хотя в стране положение сложное, но оно никакой серьезной опасности для режима не представляет. Примером подобного самообмана является приведенная история с проектом областной реформы, ибо совершенно очевидно, что Дума не поддалась бы на такой примитивный трюк, будь соответствующий законопроект внесен. Тот же Штюрмер уверял Наумова: у него такие хорошие отношения с Думой, что он не может назвать их «иначе как симфонией», что привело собеседника, знавшего истинное» отношение Думы к Штюрмеру, в совершеннейшую ярость[95]. Что же касается введения в заблуждение царскую чету, то здесь пальма первенства принадлежала Протопопову.

Так, например, незадолго до революции Протопопов представил на имя царицы доклад, который состоял в основном из выдержек и заявлений черносотенных организаций об обреченности революции (народ не допустит и расправится с революционерами). На вопрос в следственной комиссии, верил ли в это сам Протопопов, тот ответил отрицательно. На вопрос, зачем же тогда он послал такой доклад, ответ был дан следующий: «Хотел успокоить царицу и царя»[96]. Если к этому прибавить, что сам Протопопов инструктировал черносотенных главарей по, части присылки подобных телеграмм и писем, картина будет полной.

Не менее характерен другой пример, связанный с арестом рабочей группы при Центральном военно-промышленном комитете. Протопопов лично выпросил санкцию царя на этот арест, сказав ему, что он расценивает эту группу как «центральный» и, разумеется, революционный орган рабочих всей России, как «повторение организации Хрусталева-Носаря в 1905 году» (т. е. как Петроградский совет 1905 г.). За арест секции Протопопову в Царском Селе был «поставлен плюс»[97]. Но Белецкий как профессионал был уязвлен до глубины своей полицейской души таким дилетантством, выдаваемым за политическую дальновидность. «Я невольно покраснел и за Протопопова, и за департамент полиции», когда прочел официальное сообщение об аресте, где «простая ликвидация» выдавалась как борьба с вновь народившемся Советом рабочих депутатов. Арест свидетельствовал, по его мнению, о полном бессилии Протопопова перед действительными противниками существующего строя[98].

К сказанному следует добавить, что министры обманывали не только царя, но и друг друга и своих единомышленникой, руководствуясь соображениями местничества и соперничества. Тот же Протопопов, по его собственному признанию, утаил однажды важные сведения не только от царя, но и от военного министра председателя Совета министров, которым был обязан эти сведения сообщить. Царю он их не сообщил, потому что «не хотел передавать ему неприятное», военному министру — потому, что «не любил Шуваева», а Голицыну «не давал всех сведений», потому что «хотел быть более осведомленным, нежели он, при докладах царю»[99].

Штюрмер в бытность свою премьером также из карьерных соображений не передавал царю записки Римского-Корсакова, активного участника его салона и полного единомышленника, в которой крайние правые требовали дальнейшего ужесточения реакционного курса. Ее позже, незадолго до отставки Штюрмера, передал царю Голицын[100].

Надо ли доказывать, что «министерская чехарда» оказалась самым разрушительным образом на работе всех звеньев государственного аппарата, и до этого демонстрировавшего крайний бюрократизм, нерасторопность, неудержимую тягу к коррупции и другие подобные качества? Еще до «министерской чехарды» Кривошеий на одном из первых скрытных заседаний Совета министров жаловался на безделье чиновников, на то, что часто в департаменте не встретишь ни одной души в рабочее время. «Государство, — возмущался он, — находится на пороге, быть может, непоправимой катастрофы, и его служащие не имеют права предаваться ничегонеделанию». В результате было решено ограничить неприсутственные дни воскресеньями и двунадесятыми праздниками[101], но вряд ли сами министры надеялись на то, что эта мера что-нибудь изменит.

Климович на допросе говорил, что он за все время пребывания на посту директора департамента полиции не получил от своего министра ни одного руководящего указания. «В этом-то была вся горесть службы, — поясняй он, — что я тщетно просил Христом богом дать мне какие-нибудь общие директивы...» и не получал их[102]. Щербатов, в свою очередь, отрицательно характеризовал личный состав Министерства внутренних дел, который возник в результате неделовой системы подбора[103]. «Все как катилось по наклонной плоскости, так и продолжало катиться», — дал свою оценку ситуации в связи с «министерской чехардой» другой бывший министр внутренних дел, А. А. Хвостов[104]. Так обстояло дело в отношении ведомства, которое с точки зрения царизма являлось главным, особенно в обстановке развивавшегося и углублявшегося революционного кризиса.

В провинции, разумеется, было не лучше, тем более что, как писал Муратов, «была не. только министерская, но и вообще чиновничья чехарда»[105].

В связи с отставкой А. Н. Хвостова «Новое время» писало: «За истекшее полугодие с небольшим происходит уже двенадцатая смена на министерских постах вообще и третья в Министерстве внутренних дел». В течение года на 167 должностях генерал-губернаторов и вице-губернаторов состоялось 87 перемещений. «Целый звездный дождь сановников, падающих, перемещающихся и совершенно сходящих с бюрократического горизонта!» — восклицала газета. Это «зрелище внушает тревогу»: государственная служба превратилась в нечто вроде проходного двора и «утратила под собой твердую почву. Изолированная от народа бюрократия уже не может больше держать на своих плечах всю тяжесть правительственной власти»[106].

Спустя полгода та же газета с еще большей тревогой отмечала пагубность «министерской чехарды». Смена министров начиная с конца 1915 г., говорилось в статье «Болезнь власти», «превратилась в своего рода систему управления». Средний срок пребывания на посту министра юстиции — 4,5 месяца, внутренних дел — 3. «Беспрерывная смена министров — это, конечно, только внешний симптом внутренней болезни государственного организма... Все больше и больше разверзается пропасть между народом и бюрократической властью... Страна направляется по курсу без компаса и карты»[107].

То же писала и кадетская «Речь». «Можно себе представить его (чиновничества. — А. А.) отношение к своим обязанностям теперь, когда потеряно важнейшее преимущество государственной службы — устойчивость, когда каждый чувствует себя калифом на час», — говорилось в одной из передовых[108]. Раньше при встрече спрашивали: что нового? Теперь задают вопрос: кто уходит? — писал Л. Львов в статье «Положение дел»[109]. «Разруха управления», — делался вывод в еженедельном обзоре в связи с назначением Голицына, Добровольского и Кульчицкого[110].

Реакция «общественности» на «чехарду» и распутинщину довольно точно выразила следующая крылатая фраза, имевшая широкое хождение: «Прежде мы были боголепны и победоносны, а теперь хвастливы (от Хвостова. — А. А.), распутны и горемычны».

В свете изложенного возникает весьма существенный вопрос: неужели у царя так атрофировалась способность оценки обстановки, настолько была искажена ориентация, наконец, потеряны чувство опасности и инстинкт самосохранения, что он не отдавал себе отчета в происходящем, в грозящих последствиях «министерской чехарды»?

Вопрос этот тем более уместен, что, как было показано выше, не было недостатка в предостережениях о грозящей опасности приближения революции, исходивших из самых разных источников, начиная от великих князей и кончая британским послом, с мнением и оценками которых нельзя было не считаться хотя бы потому, что они диктовались собственными, кровными интерес сами. Кроме того, за спиной царя, каким бы ограниченным и слабовольным он ни был, стояло два десятка лет управления страной, неизбежно связанного с приобретением каких-то навыков государственного управления, хотя бы и минимальных, но все же достаточных, чтобы отличать критическую ситуацию от нормальной.

Какие-то проблески понимания время от времени появлялись. Это видно уже из цитированных нами писем царя, в которых он, например, необходимость отставки Протопопова и непригодность на пост военного министра Беляева обусловливал прежде всего отсутствием у них деловых качеств. 16 августа 1916 г. царь писал: «От всех этих перемен голова идет кругом, по-моему, они происходят слишком часто. Во всяком случае, это не очень хорошо для внутреннего состояния страны, потому что каждый новый человек вносит также перемены и в администрацию»[111]. Противоречие между принципом «джентльменства», по которому подбирались министры, и принципом компетентности, по которому следовало подбирать их во всякое время, а тем более во время войны, было настолько явным, что тревожило даже императрицу и «Друга», целиком озабоченных подыскиванием «джентльменов». В связи с этим царь предпринял даже несколько шагов, направленных на то, чтобы соединить оба принципа.

О первой такой попытке мы узнаем из воспоминаний С. Е. Крыжановского. В 20-х числах декабря 1916 г; около 12 часов ночи автору воспоминаний позвонил инженер Балинский с просьбой принять по срочному делу. Смысл дела состоял в следующем-. Он, Балинский, имеет поручение от статс-дамы Е. А. Нарышкиной, которая, в свою очередь, исполняет поручение царицы, пославшей ей телеграмму из ставки (и, следовательно, согласовавшей свою акцию с царем) с требованием организовать встречу Крыжановского с Распутиным, с тем чтобы последний сообщил ей свои впечатления о нем. В зависимости от него в ставке будут иметь суждение о перемене, состава правительства (т. е. о назначении Крыжановского председателем Совета министров). Когда, если верить Крыжановскому, он ответил отказом, ему было заявлено, что этот отказ в ставке предвидели, и поэтому он, Балинский, предлагает провести встречу у него в доме, причем Распутин только пройдет через комнату, где он будеть сидеть. Крыжановский отказался и от этого варианта, и с этим посланец уехал.

Через несколько дней к Крыжановскому несколько раз заезжал Питирим, но не заставал, и тогда он сам решил поехать ц митрополиту. «Митрополит сказал, что государь поручил ему переговорить со мной доверительно о следующем. Его величество озабочен приисканием подходящего лица на должность председателя Совета министров, которую он находит необходимым по об стоятельствам военного времени соединить непременно с должностью министра внутренних дел. Он имеет в виду несколько кандидатов, но, прежде чем решить, какому обратиться, желает заранее знать отношение их к некоторым вопросам, чтобы избе жать затем неприятных разговоров, так сильно, по словам митрополита, надоевших его величеству. Этими вопросами являются, продолжал владыка, отношение к Протопопову — раз и к «известному лицу» — два, т. е. к Распутину? — спросил я: — Да, и к Григорию Ефимовичу».

Далее состоялся следующий диалог. Крыжановский ответил, что Протопопова он считает «человеком совершенно ничтожным... не способным быть не только министром, но и делопроизводителем в любом министерстве. Он не более как пустое место». Сам по себе он «совершенно безвреден», но отношение к нему со стороны бывших думских друзей «делает пребывание его в среде правительства совершенно нежелательным».

В ответ на это митрополит «пояснил», что царь «сам сознает непригодность Протопопова как министрами» не считает возможным теперь же его уволить», так как это увольнение будет воспринято как капитуляция перед Родзянко и К°. Поэтому царь хочет отставку Протопопова с поста министра внутренних дел «несколько отсрочить» и сделать его министром иностранных дел. Крыжановский возразил, что такое решение совершенно невозможно, поскольку Даст новую пищу о сепаратном мире: Протопопов — болтун, его болтовня причинит величайшие осложнения. Поэтому он предпочел бы, если станет премьером, оставить Протопопова на некоторое время в теперешней его должности, но с правом самому избрать ему товарищей министра, которые и будут управлять министерством до его отставки. Что же касается Распутина, то это частное дело царской четы, но и здесь он, Крыжановский, настаивает На том, чтобы «старец» никуда не лез и не похвалялся, а на первых порах должен уехать из Петрограда. Но главное, что он требует, — это разрешить ему обезвредить круг проходимцев, эксплуатирующих Распутина, и, кроме того согласие царя на некоторые меры.

Меры эти сводились к следующему: 1) кроме военных министров и министра двора, право на всеподданнейшие доклады получает только премьер; доклады же министров делаются только в Совете министров и в крайнем случае лично царю, но все равно в присутствии главы правительства; 2) Петроград изымается из ведения военных властей и передается гражданской администрации; 3) наиболее надежные части гвардии возвращаются в столицу; 4) немедленно образуются специальные полицейские батальоны из отборных второсрочных солдат, свободных от посылки на фронт. Эти меры, добавлял автор, «как бы висели в воздухе».

Митрополит все эти условия записал, а через некоторое время уже сам Распутий через посредника просил Крыжановского о встрече, но снова получил отказ. Через несколько дней Питирим привез ответ, который фактически означал отказ, и на этом переговоры двора с Крыжановским были закончены. Когда он вскоре после убийства Распутина был с докладом у царя, последний об этих переговорах не обмолвился ни словом[112].

Крыжановский в бюрократических кругах столицы имел репутацию умного,, делового и твердого человека, крайне правого по своим убеждениям. Казалось бы, лучшей кандидатуры в столь ответственное для режима время нельзя было и желать. Тем не менее он не подошел, и именно потому, что был умен и деловит. Компетентность (и ее обеспечение определенными полномочиями и условиями) тут же, как мы видели, приходила в противоречие с устремлениями двора и Распутина, как бы скромен и умерен ни был в своих требованиях тот или иной толковый кандидат. На нем ставили крест и делали новую попытку.

Другая такая попытка была связана с Григоровичем. Как рассказывает адмирал Бубнов, мысль о том, чтобы сделать премьером морского министра родилась в морском штабе верховного главнокомандующего и была с радостью поддержана «всеми благомысленными людьми в ставке». Действовать стали через Саблина и начальника походной канцелярии Нарышкина. Они согласились довести возникшую идею до царя, который встретил ее «весьма благоприятно»[113].

О дальнейшем развитии событий мы узнаем из воспоминаний самого Григоровича. В ноябре 1916 г., когда он приехал в Могилев, адмирал Русин сообщил ему, что царь объявил о своем решении назначить его, Григоровича, председателем Совета министров, и общая просьба к нему — не отказываться. Григорович решил согласиться при условии немедленного удаления некоторых министров (иностранных дел, внутренних дел, торговли, путей сообщения, народного просвещения и юстиции). Однако за обедом царь ему ничего не сказал, кроме того, что примет с докладом. Во время доклада также ничего не было сказано, а на утро Григорович узнал, что председателем Совета министров назначен Трепов. «Какая произошла перемена и какая была причина,— меланхолически заключал Григорович,— осталось неизвестно, знаю только одно и со слов одного из членов Г. думы, что они все мечтали о моем назначении председателем Совета министров, зная в то же время, что я не потерплю некоторых министров и составил бы кабинет из деловых людей; ни о каком ответственном министерстве они не мечтали — им нужен был человек, к которому они питали доверие»[114]. Именно это намерение Григоровича и отношение к нему Думы и стали теми причинами, которые заставили царя в последнюю минуту дать отбой и остановить свой выбор на Трепове — последний по сравнению с Григоровичем запрашивал меньше, вернее, ничего не запрашивал. При всей нелюбви царской четы к Трепову он все же был предпочтительнее человека, который намеревался очистить кабинет от явных распутинцев и составить правительство из лиц, приемлемых для Думы[115]. Третьей «деловой» кандидатурой на пост председателя Совета министров был Щегловитов, причем о нем речь как о возможном премьере возникала в «высших кругах», т. е. у царицы и Распутина! дважды. С точки зрения последних, Щегловитов являлся самым подходящим кандидатом, поскольку представлял собой сочетание убежденного крайнего реакционера и действительно умного, образованного и делового человека, что в лагере реакции в то время было редкостью. Царь держался о нем самого высокого мнения. Как свидетельствовал Протопопов, царь, узнав от него, что он чаще всех советуется с Щегловитовым, сказал: «Это хорошо, он человек опытный и большой государственной мудрости»[116].

Помимо этого, у Щегловитова по сравнению с Крыжановским и Григоровичем было еще одно огромное преимущество — он нисколько не возражал против знакомства и сближения с Распутиным. Незадолго до отставки Горемыкина, когда участь последнего как премьера была уже фактически решена, но не был еще окончательно решен вопрос о преемнике, Распутин, кроме Штюрмера, подумал и о Щегловитове. Посредником выступил Белецкий, сообщив Щегловитову о желании Распутина с ним познакомиться, что, по его мнению, означало «рано или поздно призыв снова к власти». Щегловитов охотно согласился, попросив только, чтобы посещение его Распутиным осталось в тайне от Хвостова[117]. Сам Щегловитов объяснял на допросе согласие на эту встречу исключительно любопытством, но это, конечно, не так. Он вынужден был признать, что Распутин приехал к нему с совершенно конкретной целью — уговаривал «вернуться в прежнее положение», т. е. снова войти в состав правительства, на что якобы он, Щегловитов, отвечал отказом[118]. Председателем Совета министров стал, однако, Штюрмер: царица и «Друг» в конечном итоге предпочли деловому и умному Щегловитову человека с прямо противоположными качествами.

Но после отставки Штюрмера они снова вернулись к этому проекту. На этот раз в качестве посредника выступил известный правый журналист Сазонов, один из ближайших друзей Распутина. Он явился к Щегловитову и стал горячо уговаривать его стать премьером, прибавив к этому, что вопрос о его свидании с Распутиным — «это вопрос решенный». Свидание состоялось на квартире у Сазонова, и Распутин, по выражению Щегловитова, «точно помешанный», все время повторял: «Председателем, председателем!» Распутина горячо поддержал хозяин квартиры, уговаривая согласиться: «Вам нужно только добиться диктаторских полномочий»— и все будет в порядке, объяснял он[119].

И на этот раз Щегловитов не стал премьером — ему предпочли ненавистного, но зато менее умного Трепова. Щегловитов не стал премьером и после отставки Трепова. Максимум, на что пошла царская чета, - это сделала Щегловитова председателем Государственного совета, предоставить ему пост главы правительств» она так и не решилась.

Показательно, что все три перечисленные попытки (не считая первой попытки с Щегловитовым) были предприняты одновременно — в ноябре 1916 г., т. е. в один из самых напряженных и -острых для царизма моментов, связанных с известными речами думских лидеров и последовавшей за ними отставки Штюрмёра. Несмотря на критическую ситуацию, колебания были недолгими и поверхностными. «Джентльмены» по-прежнему продолжали управлять страной, пока их не по-джентльменски попросила вон Февральская революция.

Из всего изложенного следует, что увольнение министров-«забастовщиков»и «министерская чехарда» не являются обычной практикой избавления от неугодных министров, с одной стороны, и их частой сменой — с другой, а представляют собой факт принципиального порядка, качественный сдвиг в природе и характере официального правительства и царизма в целом, сдвиг, который принято обозначать термином «разложение». Какие же основные признаки и параметры разложения прослеживаются на базе приведенного материала, как можно их охарактеризовать, хотя бы в первом грубом приближении? На наш взгляд, его основные компоненты следующие.

1. Принцип государственного управления (под которым в данном случае понимается управление в наиболее общих интересах господствующего класса) заменяется управлением по принципу сосредоточения власти в руках узкой клики и в интересах клики, оторванной не только от народа, но и в значительной мере от своей собственной социальной опоры.

2. Процесс этот необратим. Доказательством служат хотя и два разных, но тем не менее бьющих в одну точку факта: а) со смертью Распутина власть «темных сил» не только не исчезла, но еще больше усилилась; процесс разрушения официального правительства продолжался теми же темпами и осуществлялся теми же методами; б) лозунг «министерства общественного доверия» был по существу не чем иным, как требованием возрождения прежнего официального правительства (независимость от «темных сил»), и провал этого требования указывал на невозможность его реализации обычным, «парламентским» путем.

3. Следующим элементом разложения, обусловленным двумя Первыми, является выход из строя всех механизмов обычных методов управления и реализации прерогатив власти. Отказ системы иерархии и соподчинения в центре и на местах, кризис всех институтов власти, результатом которых является утрата контроля и воздействия на ход вещей. Иными словами, дезорганизация и нестабильность всего правительственного аппарата.

4. Полный разрыв между властью и страной, включая и самые умеренные и даже консервативные социальные слои, которые обычных условиях служат верной опорой режиму. Стопроцентое, абсолютное недоверие к ее честности, компетентности, пригодности выполнять свои функции.

5. Потеря веры в дееспособность власти со стороны бюрократии и чиновничества, т. е. среди агентов власти. Вызревание в их среде настроения обреченности и пораженчества перед лицом надвигающейся революции, внутренняя готовность перейти на службу к новому хозяину — буржуазной власти, т. е. полная изоляция режима[120].

6. Лавинообразность процесса, его быстротечность и нарастание по экспоненте в завершающей стадии, что является доказательством давности болезни, ее непрерывного развития, завершающегося в конце бурной вспышкой, выглядящей на первый взгляд исторически необоснованной.

7. Невозможность преодоления ситуации мирным путем. Все дальнейшее решается расстановкой классовых сил в стране, исторической дееспособностью народа.

Примечания
  1. Падение царского режима. Т. 1. С. 306.
  2. Там же. Т. 5. С. 29.
  3. В цитированном письме от 10 ноября 1916 г., в котором Александра Федоровна «умоляла» царя не сменять Протопопова, было также сказано: «Если ты сместишь Бобринского, то, по-моему, ничего не изменится, только не Протопопова» (Там же. С. 148).
  4. Наумов А. Н. Указ. соч. С. 299.
  5. Падение царского режима. Т. 5. С. 450.
  6. Там же. Т. 1. С. 426.
  7. Там же. С. 426.
  8. Там же. Т. 5. С. 449,.455—456.
  9. Там же. Т. 2. С. 122.
  10. Там же. С. 122.
  11. Переписка Николая и Александры Романовых, 1916 год. М.; Л., 1926. Т. 4. С. 257.
  12. Там же. С. 373.
  13. Там же. Т. 5. С. 197.
  14. Падение царского режима. Т. 4. С 523_-524.
  15. Переписка. Т. 4. С. 136, 149.
  16. Там же. С. 148.
  17. Там же. Т. 7. С. 284—285.
  18. Там же. Т. 4. С. 426.
  19. Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 84.
  20. Наумов А. Н. Указ. соч. С. 442.
  21. Падение царского режима. Т. 6. С. 334. В ставке шутили: Шуваев «более годится в каптенармусы, чем в военные министры». Тем не менее за ним признавали два плюса: безукоризненно честный интендант и благоволение к нему Думы, «несмотря на его правизну» (Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 53).
  22. Переписка. Т. 5. С. 138.
  23. Там же. С. 145.
  24. Там же. С. 159, 160.
  25. Там же. С. 184.
  26. Там же. С. 188.
  27. Там же. С. 192.
  28. Падение царского режима. Т. 7. С. 288.
  29. Там же. С. 4—6, 11, 17.
  30. 15 марта 1916 г. царица писала в ставку: «Хотелось бы, чтобы удалось остановить либеральные речи Игнатьева в Думе... он сломает себе шею в погоне за популярностью» (Переписка. Т. 4. С. 154).
  31. Падение царского режима. Т. 6. С. 24. Только по настоянию Фредерикса позже дополнительным указом Игнатьев был возведен в звание шталмейстера, ибо в противном случае он мог быть призван в армию как прапорщик (Там же).
  32. Наумов А. И. Указ. соч. С. 372.
  33. Епископ Евлогий писал в своих воспоминаниях: «А. Н. Волжин, женатый на Долгоруковой, большой помещик, человек недалекий, разыгрывал вельможу, стараясь выдержать стиль древнерусского воеводы: завел в поместье кафтаны, сафьяновые сапоги — одним словом, изображал себя боярином в вотчине» (Епископ Евлогий. Путь моей жизни. Париж, 1947. С. 233).
  34. Падение царского режима. Т. 4. С. 202—204.
  35. Наумов А. Н. Указ. соч. С. 494.
  36. Падение царского режима. Т. 4. С. 164—165.
  37. Там же. Т. 1. С. 384, 386.
  38. Наумов А. Н. Указ. соч. С. 429.
  39. Переписка. Т. 4. С. 29, 344. Владимир был петроградским митрополитом (и, следовательно, первоприсутствующим членом синода) с конца 1912 по конец 1915 г. (когда его место занял Питирим, а Владимира как противника Распутина перевели на митрополичью кафедру в Киев).
  40. Переписка. Т. 5. С. 16.
  41. Падение царского режима. Т. 2. С. 66.
  42. Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 67, 87.
  43. Переписка. Т. 3. С. 326.
  44. Там же. Т. 4. С. 420.
  45. Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 71—72, 79.
  46. Воспоминания товарища обер-прокурора св. синода князя Н. Д. Жевахова, сентябрь 1915— март 1917. Мюнхен, 1925. Т. 1. С. 5, 6, 50, 111 (Далее: Жевахов).
  47. Там же. С. 167.
  48. Там же. С. 98, 148.
  49. Падение царского режима. Т. 4. С. 224.
  50. Жевахов. С. 287.
  51. Там же. С. 114.
  52. ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. 1916 г. Ед. хр. 1064. Л. 1455. Курс, наш. — А. А.
  53. См.: Переписка. Т. 5. С. 118.
  54. Падение царского режима. Т. 2. С. 62, 63.
  55. Поливанов А. А. Указ. соч. С. 119.
  56. Переписка. Т. 4. С. 41, 65, 122, 140.
  57. Там же. С. 140—141.
  58. Там же. С. 416, 418, 419.
  59. Падение царского режима. Т. 7. С. 284.
  60. Там же. С. 85—86.
  61. Коренев С. А. Там же. С. 15, 17.
  62. Падение царского режима. Т. 4. С. 25.
  63. Там же. Т. 2. С. 250.
  64. Там же. Т. 3. С. 67.
  65. Там же. Т. 4. С. 25, 26.
  66. Красный архив. 1928. Т. 1 (26). С. 191.
  67. Коренев С. А. Указ. соч. С. 19.
  68. Падение царского режима. Т. 2. С. 261.
  69. Родзянко М. В. Государственная дума и Февральская 1917 года революция. С. 27.
  70. ЦГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Ед. хр. 26. С. 467.
  71. Пуришкевич В. М. Дневник. Рига, 1924. С. 48.
  72. Родзянко В. М. Указ. соч. С. 27.
  73. ЦГАОР СССР. Ф. 826. Оп. 1. Ед. хр. 58. С. 46, 47.
  74. ЦГАЛИ. Ф. 1258. Оп. 1. Ед. хр. 26. С. 457.
  75. Мурат — соловый жеребец завода графа Бенкендорфа от Жида и Болтовни. Цвета черные.
  76. Карабчевский И. Указ. соч. С. 35.
  77. Врангель Н. Указ. соч. С. 142, 144.
  78. Падение царского режима. Т. 1. С. 367, 374.
  79. Там же. Т. 5. С. 337, 338.
  80. Там же. Т. 6. С. 14, 17, 19.
  81. Там же. Т. 5. С. 339, 340.
  82. Там же. Т. 1. С. 384.
  83. Там же. Т. 5. С. 269.
  84. Там же. Т. 4. С. 514. То, что эта идея, кажущаяся неправдоподобной, не была плодом досужей выдумки Белецкого, подтвердил Протопопов, В одном из своих письменных показаний он сообщил, что, разбирая бумаги оставшиеся после А. А. Хвостова, нашел в одном из ящиков его рабочего стола письмо и проект Мануйлова, адресованный Штюрмеру, в котором речь шла о создании при председателе Совета министров «особой разведки, состоящей всецело в его распоряжении» (Там же. С. 55).
  85. Там же. Т. 1. С. 288.
  86. Там же. Т. 2. С. 256.
  87. Там же. Т. 4. С. 488.
  88. Предсмертная записка А. Д. Протопопова // Голос минувшего на чужой стороне. Париж, 1926. № 2 (XV). С. 178.
  89. Там же. С. 187, 188.
  90. ЦГАОР СССР. Ф. ДП СО. 1916 г. Ед. хр. 307. Л. А. Т. 1. Л. 57, 60 об.
  91. Падение царского режима. Т. 2. С. 55.
  92. ЦГАОР СССР. Ф. 647. Оп. 1. Ед. хр. 109. Л. 1—5.
  93. Там же. Л. 1.
  94. Падение царского режима. Т. 5. С. 466.
  95. Там же. Т. 1. С. 372.
  96. Завадский С. В. Указ. соч. С. 64.
  97. Падение царского режима. Т. 4. С. 87, 90.
  98. Там же. С. 489; Т. 5. С. 260—261.
  99. Там же. Т. 4. С. 84.
  100. Там же. Т. 5.-С. 247, 248.
  101. Яхонтов А. Н. Указ. соч. С. 46.
  102. Падение царского режима, Т. 1. С. 102.
  103. Там же. Т. 7. С. 223.
  104. Там же. Т. 5. С. 459.
  105. ЦГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Ед. хр. 26. С. 451.
  106. Новое время. 1916. 6 марта.
  107. Там же. 24 дек.
  108. Речь. 27 февр.
  109. Там же. 1917. 4 янв.
  110. Там же. 9 янв.
  111. Переписка. Т. 4. С. 425; Т. 5. С. 17.
  112. Крыжановский С. Е. Указ. соч. С. 164—176.
  113. Бубнов А. Указ. соч. С. 195.
  114. ЦГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 17—21.
  115. 8 ноября царица писала: «Я нахожу, что Григорович и Шуваев не взяли надлежащего тона в своих речах (в Думе. — А. А.), а Шуваев поступил хуже всех — он пожал руку Милюкову»: (Переписка. Т. 5. С. 140).
  116. Падение царского режима. Т. 4. С. 57.
  117. Там же. С. 380.
  118. Там же. Т. 2. С. 431.
  119. Там же. С. 433.
  120. Муратов приводит следующий характерный эпизод, показательный для настроений чиновничества незадолго до Февральской революции. На одном из совещаний подчиненный Муратова «рассыпался» в похвалах Земгору. На вопрос, как следует понимать подобное славословие в стенах Министерства внутренних дел, был дан ответ: «Нельзя отставать». На упреки Муратова со ссылкой на прежнюю службу, чин, совесть и прочее чиновник заявил: «У нас совесть складная, из воли начальства мы не выходим, а по нынешним временам кто его знает, кто будет начальством...» В февральские дни этот чиновник, писал далее Муратов, нацепил на себя красный бант и всех уверял, что он давно уже по убеждениям республиканец (ЦГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 449 об.).